Текст книги "Лучшие романы"

Автор книги: Герберт Джордж Уэллс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 62 (всего у книги 71 страниц)

Дверь распахнулась, голос Линкольна утонул в шуме зала. Вместе с ревом голосов в комнату ввалилась толпа. Люди, жестикулируя, подступили к нему и к Линкольну. Голоса из зала как бы озвучивали их немо шевелящиеся губы: «Покажите нам Спящего, покажите нам Спящего!»

Люди вокруг Грэма выкрикивали:

– Тише! К порядку!

Грэм взглянул в сторону открытой двери и увидел за ней панораму гигантского овального зала – множество кричащих мужских и женских лиц, развевающиеся одежды, протянутые руки. Многие стояли, изможденный человек в темно-коричневых лохмотьях взобрался на сиденье и махал черным платком. Грэм столкнулся взглядом с глазами девушки, полными удивления и ожидания. Чего ждут все эти люди от него? Смутно ощущалось, что шум снаружи изменился, сделался более ритмичным, маршевым. Его собственное восприятие тоже переменилось. Некоторое время он не мог разобраться, что на него повлияло. Но состояние, близкое к панике, прошло. Он начал снова, хотя и тщетно, задавать вопросы.

Линкольн принялся что-то кричать ему в ухо, но Грэм был слишком оглушен. Остальные, кроме девушки, повернулись к залу и махали руками. Теперь Грэм понял, что изменилось в общем шуме. Люди пели – все вместе, единым хором. То была не просто песня – голоса сливались и возносились вместе с приливом музыки, похожей на органную; в музыке переплетались звуки фанфар, шум реющих знамен, торжественный шаг войска, выступающего на войну. Ноги отбивали ритм – трам, трам, трам.

Его подталкивали к двери. Он машинально подчинился. Сила этой песни овладела им, воодушевила, придала храбрости. Перед ним открылся зал, бушующая стихия цветных пятен, раскачивающихся в такт песни.

– Помашите им рукой, – сказал Линкольн. – Помашите им рукой!

– Подождите, – послышался голос с другой стороны, – он должен надеть это.

Чьи-то руки прикоснулись к его шее, когда он задержался в дверях, и черная мантия окутала его плечи. Грэм высвободил руку и последовал за Линкольном. Он отметил, что девушка в сером платье рядом – лицо сияет, вся устремлена вперед. В этот момент она, раскрасневшаяся и порывистая, казалась воплощением самой песни. Грэм снова вышел в ложу. Волны песни при его появлении немедленно утихли и отхлынули с пеной выкриков. Направляемый рукой Линкольна, он наискось прошел через центр помоста и стал лицом к народу.

Пространство зала оказалось огромным и замысловато устроенным – галереи, балконы, широкие ступени амфитеатров, гигантские арки. Очень далеко вверху виднелся зев большого коридора, заполненного людьми. Все это огромное множество народа слилось в сплошную колышущуюся массу. Отдельные фигуры на мгновение выделялись из нее, привлекая его внимание, и снова пропадали. Совсем рядом с помостом трое мужчин подняли на руки белокурую красавицу – волосы падали на лицо, а она знай себе махала зеленым жезлом. Неподалеку от этой группы изможденный старик в синем отталкивал соседей, удерживая место. В толпе мелькал его лысый череп и черная яма беззубого кричащего рта. Кто-то выкрикнул таинственное имя «Острог». Все ощущения Грэма были смутны, отчетливо воспринималась только песня. Народ отбивал ритм ногами – трам, трам, трам, трам. Зеленое оружие поблескивало и раскачивалось в руках.

Затем люди, стоявшие на свободном пространстве перед помостом, двинулись в сторону огромной арки, выкрикивая: «К Совету!» Трам, трам, трам, трам. Грэм поднял руку, и рев поднялся с удвоенной силой. Он вспомнил – нужно крикнуть: «Вперед!» Губы произносили неслышимые героические слова. Еще раз взмахнул рукой, указал на арку и скомандовал: «Вперед!» Теперь они не просто отбивали ритм; они маршировали: трам, трам, трам, трам. В этом потоке шли бородатые мужчины, старики, юноши, женщины с обнаженными руками в развевающихся платьях, молодые девушки. Мужчины и женщины нового века! Богатые одежды и серые лохмотья перемешались с доминирующим синим цветом в вихре этого движения. Чудовищных размеров черное знамя проплыло справа. Он заметил негра, одетого в синее, сморщенную старуху в желтом. Вот театрально прошествовала группа высоких светловолосых и белолицых людей в синем. Мелькнули два китайца. Высокий, темноволосый, изжелта-бледный юноша с сияющими глазами, одетый во все белое, вскарабкался на край помоста, крича какое-то приветствие, затем спрыгнул вниз и, оглядываясь, скрылся в толпе. Головы, плечи, руки, сжимающие оружие, – все это колыхалось в такт маршу.

Лица выплывали навстречу ему и исчезали, тысячи глаз встречались с его взглядом. Люди жестикулировали, кричали ему что-то – каждый свое. Большинство лиц покрыты румянцем – но много и бледных, отмеченных печатью болезни. Немало вздымалось костлявых, худых рук. Мужчины и женщины нового века! Какая странная и невероятная встреча! В то время как широкий поток проносился мимо Грэма вправо, по проходам зала из верхних, тонущих во мгле рядов в него вливались все новые реки людей: трам, трам, трам, трам. Звучание песни обогащалось и усложнялось эхом, отраженным арками и коридорами. В рядах перемешались мужчины и женщины. Трам, трам, трам, трам! Маршировал, казалось, весь мир. Трам, трам, трам, трам – отдавалось в мозгу. Развевались синие одежды. Множились, множились лица.

Трам, трам, трам, трам! Линкольн сжал его руку, повернул к арке, и Грэм двинулся вперед, шагая в такт и не замечая этого. Движенье толпы, жесты рук, песня – все звало в одном направлении. Людской поток стекал вниз; повернутые к Грэму лица проплывали теперь на уровне его ног. Впереди открылся проход. Грэма окружила свита – охранники, вожаки восставших; по правую руку шел Линкольн. Свита выдвинулась вперед, то и дело закрывая вид на толпу, идущую слева. Впереди были охранники в черном – тройка, еще тройка, еще одна. По узкому огороженному мостику он прошел над аркой, в которую бурно вливался поток людей, – они запрокидывали головы и приветствовали его криками. Грэм не знал, куда идет, и не хотел этого знать. Оглянулся на пылающее светом пространство зала. Трам, трам, трам, трам.

Глава X

Схватка в темноте

Театр остался позади. Грэм шел по галерее, нависающей над одной из больших улиц с движущимися платформами. Впереди и за спиной маршировала охрана. Широкий желоб движущихся путей был заполнен людской массой – топающей, марширующей, кричащей, размахивающей руками и оружием; люди появлялись справа от Грэма, разражались криками и исчезали слева, там, где шары электрического света уходили за горизонт. Трам, трам, трам, трам!

Снова послышалась песня, но не облагороженная музыкой, а хриплая и крикливая. Стук марширующих ног – трам, трам, трам, трам – смешивался теперь с топотом неорганизованной толпы на верхних платформах.

Внезапно Грэм заметил странный контраст. Дома на дальней стороне улицы казались покинутыми; тросы и мостики, связывавшие обе стороны, опустели. Это бросалось в глаза – по логике вещей там тоже должны были толпиться люди.

И тут он ощутил нечто странное, какую-то пульсацию – очень короткую. Остановился. Охранники, шедшие впереди, продолжали идти. Окружавшие его люди остановились и подняли головы. Пульсация имела какое-то отношение к светильникам. Он посмотрел вверх.

В первый момент Грэму показалось, что дело в самих светильниках, что это не связано с происходящими внизу событиям. Огромные ослепительные белые шары пульсировали подобно сердцам, сжимались и разжимались: тьма, свет, тьма, свет – быстрое чередование.

Затем он понял, что странное поведение светильников имеет прямое отношение к событиям на улице. Дома и мостовые, марширующие люди стали персонажами причудливой игры света, театра прыгающих теней. Неисчислимые тени зажили самостоятельной агрессивной жизнью, они прыгали, ширились, распространялись, мгновенно вырастали, чтобы внезапно сжаться, сгинуть и снова появиться. Стихли пение и топот. Единодушный марш прервался. В толпе возникли водовороты, боковые течения. Раздались крики: «Дайте свет!» Голоса слились в единый вопль: «Свет! Свет!» Грэм смотрел вниз. Фонари плясали танец смерти, и вся улица казалась ареной чудовищной борьбы. Огромные белые шары становились розоватыми, затем пурпурными с алыми проблесками, они мигали все чаще, трепетали на грани света и тьмы, вновь зажигались и тлели красными пятнами среди моря тьмы. В десять секунд свет погас, осталась только ревущая темнота, чудовищный мрак, внезапно поглотивший многотысячную толпу.

Грэм ощущал присутствие невидимых людей рядом с собой; его схватили за руки. Что-то резко ударило по голени. Над ухом крикнули:

– Спокойно, все в порядке, все в порядке.

Он наконец опомнился. Столкнувшись нос к носу с Линкольном, прокричал:

– Почему так темно?

– Совет перерезал провода. Придется подождать. Но людей не остановить. Они хотят…

Конец фразы утонул в криках:

– Спасайте Спящего! Берегите Спящего!

Охранник в темноте налетел на Грэма и больно ушиб ему руку своим оружием. Началась дикая толкотня и давка, с каждой секундой становясь все свирепее, гуще, ожесточеннее. Он улавливал знакомые слова, но не в силах был составить из них что-то связное. Одни люди выкрикивали противоречивые приказы, другие что-то кричали в ответ. Внизу, совсем рядом, раздались пронзительные вопли.

– Красная полиция! – крикнул кто-то над ухом и пропал раньше, чем Грэм успел о чем-нибудь спросить.

Послышался отдаленный треск, у края дальних платформ замигали слабые вспышки. В их свете Грэм различил головы и туловища людей, вооруженных так же, как и его охрана. Улицу заполнил треск, сопровождавшийся короткими вспышками огня, и вдруг темнота взвилась вверх черным занавесом.

В неожиданном потоке света открылась головокружительная картина пространства, заполненного сражающимися людьми. С платформ доносились крики. Он посмотрел вверх, отыскивая источник света. Там на тросе висел человек, держащий над улицей на длинном шнуре ослепительную звезду. Она-то и прогнала тьму.

Грэм перевел глаза на дорогу – в отдалении виднелось красное пятно. Он понял, что это плотная масса людей в красной форме, прижатых к безжалостному утесу здания толпой противников. Там шла схватка. Сверкало оружие, вздымаясь и опускаясь; головы одних исчезали, их тут же заменяли другие. Слабые вспышки, исходившие из зеленого оружия, при ярком свете казались серыми струйками дыма.

Сияние наверху вдруг угасло, и улица опять погрузилась в чернильную темноту, в таинственный хаос.

Он почувствовал, что его тащат по галерее. Кто-то кричал – возможно, ему, но ничего нельзя было понять. Его прижали к стене, большая группа людей проскочила мимо. Казалось, его охранники сражаются друг с другом.

На тросе наверху опять появился человек со звездой, и поле битвы стало ослепительно белым. Красных мундиров становилось все больше. Они прошли уже половину пути до центральной полосы. Подняв глаза, Грэм увидел, что множество людей в красном появилось и в затемненных нижних галереях противоположного здания. Они вели огонь через головы своих товарищей по кипящему скоплению народа на нижних платформах. Смысл происходящего прояснился. Восставшие с самого начала наткнулись на засаду. Людей привели в замешательство темнотой, а затем их атаковала красная полиция. Тут Грэм заметил, что остался один, что Линкольн и охрана обогнали его. Вот они уже бегут к нему, отчаянно размахивая руками. Громкий вопль раздался на другой стороне улицы. Весь фасад затемненного здания напротив усыпали люди в красном, которые с криками указывали на него.

– Спящий! Спасайте Спящего! – вопили тысячи глоток в толпе.

Что-то ударилось в стену над головой. Он оглянулся на звук и увидел звездочку расплющенного серебристого металла. Внезапно рядом возник Линкольн, схватил за руку. А затем – пам, пам! – по нему дважды промахнулись.

В первый момент он этого не понял. Потом исчезла улица – это сгорела вторая осветительная звезда. Линкольн потащил его по галерее, крича:

– Надо успеть, пока темно!

Его спешка заразила Грэма. Инстинкт самосохранения превозмог оцепенение. Слепой страх смерти гнал его, он бежал, спотыкаясь в темноте, сталкиваясь со своими охранниками, бегущими рядом. Им владело единственное желание – как можно скорее убраться с этой опасной галереи, где он как на ладони. Очень скоро вспыхнула третья звезда. Это вызвало новые крики с противоположной стороны улицы и сумятицу на платформах. Внизу красные мундиры захватили почти всю центральную полосу. Их было бессчетное множество, они кричали и смотрели на Грэма. Белый фасад напротив был забит красными точками. Поразительно, но все это происходило из-за него. Он был осью этих событий. Красномундирная полиция Совета пыталась снова пленить его.

К счастью, стреляли второпях, с расстояния ста пятидесяти ярдов. Пули ударялись в стену над головой; капля расплавленного металла ужалила его в ухо. Не глядя, он знал, что весь фасад противоположного дома, заполненный красной полицией, палил по нему.

Впереди упал один из охранников, и Грэм перепрыгнул через корчащееся тело. Через секунду его, невредимого, втолкнули в черный закоулок, и сейчас же кто-то, бежавший наперерез, с ходу налетел на Грэма. Он покатился вниз по лестнице в абсолютной темноте, снова с кем-то столкнулся и уперся руками в стену. На спину навалилась куча тел. Толпа давила так, что нельзя было вздохнуть, ребра трещали. Потом – короткая передышка, но тут плотная масса народа потащила его назад, к огромному театру, оставленному совсем недавно. Временами его ноги не касались пола. Толпа сжимала и раскачивала Грэма. Он услышал крик: «Они приближаются!» – и споткнулся о что-то мягкое. Раздался хриплый стон. Кто-то звал: «Спящий!» – но он был в таком смятении, что не мог откликнуться. Поблизости затрещало зеленое оружие. Он утратил волю, сделался атомом, слепой, нераздумывающей частицей охваченной паникой толпы. Рванулся назад, вывернулся из живых тисков, внезапно наткнулся на ступеньку и очутился на наклонной плоскости. И вдруг вокруг него из черноты возникли испуганные потные лица, призрачно бледные в мертвенном свете. Неподалеку виднелось лицо молодого человека. В тот момент Грэм только скользнул по нему взглядом, но потом это лицо часто снилось ему. Юноша, стиснутый толпой и двигавшийся вместе с ней, был мертв – его застрелили.

Человек на тросе зажег четвертую звезду. Ее сияние проникло сквозь огромные окна и арки и показало Грэму, что сейчас он – частица густой массы людей, загнанных в партер огромного театра. Мертвенный свет заливал представшую его глазам картину, перечеркнутую и расчлененную на фрагменты черными тенями. Почти рядом красные стражи пробивали себе дорогу в толпе. Он не знал, заметили его или нет. Стал искать глазами Линкольна и свою охрану. Линкольн стоял неподалеку от сцены, окруженный толпой революционеров в черном, вытягивая шею и словно высматривая его в толпе. Грэм сообразил, что позади, за барьером, поднимаются пустые теперь ряды кресел. Неожиданная идея пришла ему в голову, и он стал пробиваться к барьеру, но, когда добрался до него, свет снова погас.

Грэм сбросил большой черный плащ, который не только стеснял движения, но и привлекал излишнее внимание. Было слышно, как в темноте кто-то запутался в толстой ткани. Затем он перескочил барьер и упал в полосу густой тени. Ощупью находя дорогу, двинулся к началу прохода, ведущего вверх. В темноте стрельба прекратилась, топот и крики стали тише. Вдруг Грэм споткнулся и упал. В это мгновение островки туманного света среди тьмы снова вспыхнули ярким сиянием – и снова послышался рев голосов. Блеск пятой белой звезды проник сквозь широкие проемы в стенах театра.

Грэм перекатился между креслами, слыша крики и трескотню выстрелов, поднялся и тут же был сбит с ног людьми в черном, которые, скопившись в этом месте, стреляли в наступающие снизу красные фигуры, перепрыгивали с кресла на кресло, прятались за ними, чтобы перезарядить оружие. Инстинктивно Грэм лег между рядами, глядя, как шальные пули вспарывают надувные подушки кресел и оставляют глубокие светлые отметины на мягком металле каркасов. Инстинктивно же он старался запомнить направление проходов, выбирая наиболее подходящий путь для бегства в ожидаемой темноте.

К нему подбежал, перепрыгивая через сиденья, юноша в выцветшей светло-синей одежде. «Привет», – крикнул он. Его ноги были дюймах в шести от лица скорчившегося Спящего. По-видимому, не узнав его, юноша повернулся, выстрелил и с криком: «К черту ваш Совет!» – изготовился для нового выстрела. В этот миг половина шеи у него внезапно исчезла. Капля влаги брызнула на щеку Грэма. Зеленое оружие юноши застыло. Секунду он стоял неподвижно, лицо его утратило всякое выражение, затем начал медленно клониться вперед. Его колени подломились. Человек и тьма упали одновременно. Услышав звук падения тела, Грэм вскочил и кинулся бежать со всех ног, пока не споткнулся о ступеньку у входа в коридор. Поднялся на ноги и побежал снова.

Когда зажглась шестая звезда, он был уже близко к зияющей глотке коридора. Изо всех сил рванулся – прочь от света, выбежал в проход, свернул за угол, снова в абсолютную ночь, и оказался в толпе таких же невидимых беглецов. Его отбросили в сторону, он откатился, вскочил на ноги. У всех здесь была одна мысль – как выбраться из этой схватки. Он толкался локтями, пробиваясь вперед, бежал, когда удавалось, и, наконец, вырвался на свободу.

Несколько минут он бежал в темноте по извилистому проходу, пересек какое-то широкое открытое пространство и оказался у лестничного марша, ведущего на ровную площадку. Люди, собравшиеся здесь, кричали: «Они приближаются! Стражники близко! Они стреляют! Уходите отсюда! Они стреляют! Безопаснее всего на Седьмом пути! Все на Седьмой путь!» В толпе было много женщин и детей.

Люди ринулись под арку и выбежали на открытое, тускло освещенное место. Темные фигуры впереди взбирались на какие-то огромные ступеньки. Грэм последовал за ними. Люди рассеялись, кто вправо, кто влево… Он остановился возле самой высокой ступеньки. Здесь стояли несколько сидений и небольшой киоск. Грэм подошел к нему и, задыхаясь, остановился в тени навеса.

Все вокруг было смутно и серо, но он понял, что огромные ступени – это платформы движущихся дорог, застывшие теперь в неподвижности. Платформа была с закруглениями на концах; за ней поднимались высокие дома, гигантские туманные призраки; пестрели едва различимые надписи и рекламы, и только далеко вверху сквозь фермы и тросы виднелась узкая полоска бледного неба. Несколько человек пробежали мимо. Они перекликались, из их слов было понятно, что они спешат на помощь к сражающимся. Другие люди тихо крались в тени домов.

Издалека, с другого конца улицы, доносился гул боя. Но это явно была не та улица, на которой стоял театр. Та схватка, казалось, внезапно ушла в небытие, и звука ее не было слышно. А ведь сражались-то из-за него…

Он чувствовал себя человеком, который, оторвавшись от увлекательной книги, вдруг засомневался в прочитанном, поначалу принятом на веру. Прежде он обращал мало внимания на детали – все вытесняло изумление. Удивительно, однако, что в то время как побег из тюрьмы Совета, огромная толпа в зале театра, атака красной полиции на собравшийся народ ясно сохранились в памяти, ему стоило больших усилий припомнить пробуждение или дни в Комнатах Безмолвия. Поначалу память перепрыгивала через эти эпизоды и возвращала его к трепещущему под ветром водопаду в Пентаргене, к мрачному величию залитого солнцем побережья Корнуолла. По контрасту все казалось нереальным. Наконец брешь между воспоминаниями заполнилась, и Грэм начал понимать свое истинное положение.

Теперь оно не казалось абсолютной загадкой, как было в Комнатах Безмолвия. По крайней мере, появились общие очертания. Странная картина: он в некотором роде владел всем миром, и могущественные политические партии сражались за обладание им. С одной стороны был Совет с его красной полицией, который, похоже, решил завладеть его собственностью, а его самого, по-видимому, умертвить; с другой – освободившие его революционеры во главе с таинственным Острогом. И теперь весь гигантский город сотрясается от этой борьбы. Безумный мир!

– Я не понимаю! – закричал Грэм. – Я не понимаю!

Ну, хорошо, он проскользнул между двумя воюющими партиями в эту сумеречную свободу. Но что же будет дальше? И что происходит сейчас? Он представил себе, как люди в красном теснят одетых в черное революционеров и повсюду ищут его.

Во всяком случае, сейчас выпала передышка. Можно спрятаться, не вызывая подозрений у встречных, и понаблюдать, как будут развиваться события. Его глаза пробежали вверх по замысловатым сумеречным фасадам необозримых зданий – казалось чудом, что где-то есть солнце, по старинке заливающее мир своим светом. Он уже отдышался, и намокшая в снегу одежда высохла.

Милю за милей он шел по сумрачным улицам, ни с кем не разговаривая, и никто не заговаривал с ним – темной фигурой среди темных фигур, жадно разыскиваемым человеком из прошлого, невольным владельцем мира. Везде, где попадались огни или особо оживленная толпа, Грэм отступал или, боясь быть узнанным, прятался на лестницах, уходивших под землю с верхних и нижних уровней. И хотя стычек нигде не случалось, весь город был взволнован сражением. Один раз Грэму пришлось бежать от вооруженного отряда, прочесывавшего улицу. Казалось, все встречные участвуют в событиях. По большей части это были мужчины; они имели при себе какие-то предметы, которые Грэм посчитал оружием. Похоже, бой сосредоточился главным образом в том районе города, откуда он пришел, – с той стороны то и дело доносился отдаленный гул. В душе Грэма любопытство боролось с осторожностью. Осторожность все-таки взяла верх, и Грэм продолжил свой путь, удаляясь, насколько он мог судить, от места сражения. Шел сквозь темноту, незаметно, осторожно. Спустя некоторое время не стало слышно даже дальних отзвуков боя, люди попадались все реже и реже, и наконец циклопические улицы стали совсем пустынными. Фасады домов сделались плоскими и грубыми; наверное, это был квартал брошенных складов. Одиночество окутывало Грэма, и он убавил шаг.

Он ощутил нарастающую усталость. По временам сворачивал в сторону и отдыхал на многочисленных сиденьях верхних платформ. Но лихорадочное беспокойство, сознание того, какую важную роль он играет в этой борьбе, не давали ему нигде задерживаться надолго. Неужели сражались только из-за него?

Внезапно до этого пустынного места докатился удар, как от землетрясения. Пронесся ураганный холодный ветер, полетели стекла, с грохотом рушились стены. Масса стекла и железа обвалилась с крыши на середину улицы в сотне ярдов от Грэма. Вдали послышались крики и топот. Он тоже бесцельно засуетился и бросился сначала в одну сторону, затем, также бесцельно, назад.

К нему подбежал человек. Грэм взял себя в руки.

– Что они взорвали? – спросил человек, задыхаясь. – Ведь это был взрыв? – И, не дожидаясь ответа, поспешил дальше.

Огромные дома возвышались вокруг, окутанные сумерками, хотя полосу неба вверху уже заливал дневной свет. Грэм отметил много странных вещей, пока непонятных; он даже разобрал многие надписи, сделанные фонетическим письмом. Но что толку расшифровывать странные буквы, которые после мучительных усилий зрения и ума складывались в слова: «Здесь Идемит» или: «Бюро работы – Малая сторона». Казалось абсурдным, что эти похожие на утесы дома принадлежат ему…

Теперь стало ясно, как извращенно он воспринимал происходящее. Он действительно совершил тот прыжок во времени, который много раз описывали романисты. И когда это произошло, был готов – его ум был готов – спокойно взирать на происходящее, как в театре. Но не было спектакля, была огромная, неясная опасность, враждебные тени и завеса темноты. Смерть ищет его в этих мрачных лабиринтах. Не прикончат ли его, прежде чем он успеет все увидеть? Может быть, гибель притаилась уже на следующем углу? Огромное желание увидеть, великое стремление узнать поднялось в нем.

Теперь он боялся перекрестков. Решил, что безопасно только в укрытии. Куда прятаться, когда снова включат свет? В конце концов он уселся на сиденье под навесом на одном из верхних путей, считая, что там больше никого нет.

Грэм прижал кулаки к усталым глазам. А что, если, открыв глаза, он больше не увидит этих мрачных параллельных путей, этих нестерпимо высоких домов? Что, если все события последних дней: пробуждение, кричащая толпа, мрак и сражение – фантасмагория, новый и еще более живой сон? Это должно оказаться сном, ведь все так непоследовательно, так нелогично. Почему люди сражаются из-за него? Почему этот новый мир считает его своим Владельцем, Хозяином?

Так думал он, не открывая глаз, а потом, не доверяя своему слуху, отнял руки, почти надеясь увидеть знакомую картину жизни в девятнадцатом веке – маленькую бухту Боскасла, утесы Пентаргена или спальню в своем доме. Но фактам нет дела до людских надежд. Отряд под черным знаменем скорым маршем пересекал затененный участок, направляясь в бой, а позади вздымалась головокружительная стена, огромная и темная, с едва различимыми, малопонятными надписями.

– Нет, это не сон, – проговорил Грэм. – Это не сон. – И тяжело опустил голову на руки.

Глава XI

Старик, который все знал

Грэм вздрогнул, услышав рядом чье-то покашливание.

Он резко обернулся и, вглядевшись, заметил маленькую сгорбленную фигуру, примостившуюся в тени ограждения в двух ярдах от него.

– Есть какие-нибудь новости? – спросил хриплый тонкий голос, вероятно принадлежавший очень старому человеку.

– Никаких, – помолчав, ответил Грэм.

– Я посижу здесь, пока снова не зажгут свет, – сказал старик. – Эти синие мерзавцы тут повсюду, буквально повсюду.

Грэм невнятно пробормотал что-то. Попытался разглядеть старика, но темнота скрывала его лицо. Хотелось о многом поговорить, расспросить, но он не знал, как начать.

– Чертовски темно, – неожиданно сказал старик. – Темно и скверно. Дернуло же меня выйти из дому в такое неспокойное время.

– Да, нелегкое это дело, – отважился заметить Грэм. – Нелегко вам пришлось.

– Темнота. И старик, затерянный в темноте. Весь мир сошел с ума. Воюют, дерутся. Полиция побила их, и теперь эти мошенники болтаются здесь. Почему не вызовут негров, чтобы защитить нас?.. Нет, хватит с меня этих темных улиц. Я упал, споткнувшись о мертвеца. В компании, однако, безопасней, если это приличная компания, – продолжал старик, откровенно рассматривая Грэма.

Поднялся, подошел вплотную. По-видимому, осмотр удовлетворил его. Старик уселся, явно обрадованный, и объявил:

– Эх, что за ужасное время! Война и драка, и валяются мертвецы – мужчины, здоровенные мужчины умирают в темноте. Наши сыновья! У меня самого три сына. Бог знает, где они этой ночью, – голос у старика сорвался. Затем он хрипло повторил: – Бог знает, где они нынче…

Грэм думал, о чем бы спросить, не выдавая своего невежества. Старик заговорил снова:

– Острог победит. Он победит. Но каким станет мир при его правлении – этого никто не может сказать. Все три моих сына работают там, под ветродвигателями. И одна моя сноха когда-то была его любовницей. Его любовницей! Да, мы не из простых, хотя мне и пришлось в эту ночь бродить по улицам, рискуя жизнью… Я-то знал, к чему все идет. Намного раньше других. Но эта темнота! Подумать только: свалиться в темноте, споткнувшись о труп!

Было слышно его сдавленное дыхание.

– Этот Острог… – сказал Грэм.

– Величайший вождь, которого только видел мир, – ответил голос.

Грэм напрягся, пытаясь найти подходящую реплику.

– У Совета мало друзей среди народа, – сказал он наугад.

– Да, мало. Все затеяла беднота. Так что их время кончилось. Эх! Надо было им вести себя поумнее. Но они два раза побеждали на выборах. И Острог… Но теперь все вырвалось наружу, и они не устоят, нет, не устоят. Дважды они провалили Острога – это Острога-то, вождя! Я слышал, что он тогда пришел в бешенство – он был ужасен. Господи, спаси их и помилуй! Ведь ничто им теперь не поможет, когда он поднял против них рабочие союзы. Никто другой на это не отважился бы. Вся синяя холстина вооружилась и выступила! И теперь он победит. Теперь победит.

Старик немного помолчал.

– Этот Спящий… – проговорил он и снова умолк.

– Да? – откликнулся Грэм. – Что Спящий?

Старик перешел на доверительный шепот, бледное лицо придвинулось ближе.

– Настоящий-то Спящий…

– Ну?

– Умер много лет назад.

– Что? – переспросил Грэм.

– Много лет назад. Умер. Уже давно.

– Как вы можете так говорить?

– Я могу. Я знаю, что говорю. Он умер. Этот Спящий, который теперь проснулся, – им подменили ночью настоящего… Бедняк какой-то, одурманенный до бесчувствия. Но я не могу сказать всего, что знаю… – Он еще некоторое время бормотал нечто непонятное. Но великий секрет рвался наружу. – Я не знаю людей, которые усыпили беднягу, это было еще до меня, но знаю человека, который впрыснул ему стимуляторы и разбудил. Это было десять к одному – разбудить или убить. Видна рука Острога.

Грэм был так изумлен, что вынужден был прерывать старика и несколько раз переспрашивать, прежде чем удостоверился в смысле его бормотанья. Значит, пробуждение не было естественным! Может быть, старик выжил из ума, а может, в его словах была доля правды. Покопавшись в закоулках памяти, он вдруг припомнил что-то подходящее, что могло послужить ощущением от стимулирующего укола. Грэм подумал, что наконец ему повезло и он сможет узнать у старика кое-что об этом новом мире. Тот некоторое время сипел и сплевывал, затем продолжил задумчивым голосом:

– Сначала они провалили его. Я проследил, как это все было.

– Провалили кого? – спросил Грэм. – Спящего?

– Спящего? Ну нет! Острога. Он был ужасен – ужасен! Ему, конечно, обещали… обещали избрание в следующий раз. Глупцы – не побоялись его. А теперь весь город – его мельничный жернов, а такие, как мы с вами, – мука. Просто мука. Пока он не восстановит порядок, рабочие будут резать друг другу глотки и убивать всяких там китайцев и полицейских, но нас, пожалуй, не тронут. Что творится! Мертвые валяются на улицах! Грабеж! Мрак! Такого за последний гросс лет не случалось. Ох, худо приходится маленьким людям, когда большие дерутся! Да, худо.

– Вы сказали… не было такого… за последний гросс лет? Чего не было?

– А? – переспросил старик.

Он пожаловался, что Грэм глотает слова, и заставил трижды повторить вопрос, прежде чем ответил:

– Ну, боев на улицах не было, резни, оружия у всех в руках, дураков, кричащих о свободе… Ни разу за всю мою жизнь такого не было. В старые-то времена такое бывало – к примеру, в Париже народ восстал три гросса лет назад. Вот что я имел в виду. Но так уж устроен мир. Все повторяется. Я знаю. Я знаю. Пять лет Острог не покладал рук – и вот повсюду волнения, и голод, и угрозы, и крики, и оружие. Повсюду синяя холстина и ропот. Нет безопасности. Все рушится и расползается. И вот куда мы теперь угодили! Восстание, бои повсюду – и Совету приходит конец.