Текст книги "Древний Рим — история и повседневность"
Автор книги: Георгий Кнабе
Жанр:
История
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 7 страниц)
Количество воды указано в квинариях. 1 квинарий равен примерно 240 литрам в сутки.
Разрешение на «домашнюю воду» и впоследствии – в императорскую эпоху давалось весьма жестко и органиченно. Заинтересованный домовладелец обращался с письменной просьбой к принцепсу и вручал ее сенатору – смотрителю водопроводов, который и получал по ней разрешение. Император или помогавший ему в этом отпущенник давали такое разрешение персонально, учитывая общественное и имущественное положение просителя. По наследству «право домашней воды» не передавалось и при империи. В сенатском решении, принятом по этим вопросам в 11 г. до н. э., содержится весьма примечательная формулировка: «Хозяева сохраняют право на воду до тех пор, пока они владеют землей, ради которой вода им была дана». Другими словами, в порядке консервативной юридической фикции просьба о предоставлении домашней воды мотивировалась необходимостью орошать земельный участок при доме. Отпущенник, только вчера получивший гражданство, меняла или хапуга ростовщик, которому вода нужна была для купален и фонтанов, соприкасаясь с системой водоснабжения, должен был предстать как старозаветный крестьянин-земледелец, заботящийся о возделывании земли, предоставленной ему общиной. Самовольное отведение воды также рассматривалось не на уровне сегодняшних отношений, то есть не как обычное и весьма распространенное нарушение правил, а как покушение на жизненные интересы общины, то есть как государственное преступление, и каралось конфискацией земли и штрафом до десяти тысяч сестерциев.
Ограничивая право проведения воды в частные дома, власти стремились сохранить значение и престиж уличного водоразбора. Его вода, как мы видели, обеспечивалась в первую очередь и потому стояла иерархически выше, чем вода частная или даже "именем Цезаря". Она считалась непосредственным общинным достоянием, и для пользования ею тоже нужно было именное разрешение сенатора – смотрителя водопроводов. То была, другими словами, вода не для прохожих и случайных людей, а только для своих. С тем же восприятием воды как общинного достояния связано отношение в Риме к ее продаже. Такая продажа существовала – это прямо явствует из источников[111]111
Cм.: Фронтин. Указ. соч., гл. 95; ср.: Ювенал, VI, 333.
[Закрыть], но из того, насколько редкими и беглыми являются упоминания о ней, явствует и другое: что она играла в Риме несравненно меньшую роль, чем, скажем, в Греции[112]112
См.: Koerner R. Op.cit. S. 170–174.
[Закрыть]. Показательно, что по мере подачи воды в частные дома относительный удельный вес уличного водоразбора сокращался, но в абсолютных цифрах он неизменно продолжал расти[113]113
Как явствует из таблицы, приведенной выше.
[Закрыть]. Пережиточно, генетически, общинное мышление продолжало жить, и одно из доказательств тому – последняя из отмеченных выше особенностей римского водоснабжения: упорное нежелание римлян ограничивать в своих городах и домах свободное течение воды.
Выше мы упоминали о том, что в глубокой древности римляне видели в источниках и реках либо богов, либо их обиталища. В классическую эпоху, то есть при поздней республике и ранней империи, это представление продолжало жить отчасти в виде искреннего убеждения, отчасти как дань народной традиции или как миф, сплетшийся с поэтическим образом. «Белы твои, о Клитумн, стада, постоянно омыты // Влагой священной твоей», – обращался Вергилий к притоку Тибра[114]114
Георгики, II, 146–147; ср.: Проперций, II, 19,25–26.
[Закрыть]. Вряд ли можно свести к поэтическому вымыслу ту речь, с которой во время битвы с Ганнибалом обращался к реке Требии римский полководец Сципион[115]115
Сипий Италик. Пуническая война, IV, 55I-561. Обращения римских полководцев не только к своим богам, но и к богам, помогающим врагу, перед боем и в ходе его засвидетельствованы документально. См.: Макробий. Сатурналии, III, 9,7.
[Закрыть].
Богами, однако, были не только источники и реки сами по себе. Водопроводы, уличные фонтаны и колонки также имели свой культ, как и питавшие их родники[116]116
В свете данных, приведенных далее, вряд ли случайно, что Центральное управление римскими водопроводами, Static Aquarum, находилось непосредственно над источником Ютурны и как бы на принадлежащей ему священной территории. См.: Marucchi A. Op.cit. (см. примеч. 1 к данному очерку), р. 194–197.
[Закрыть]. Ежегодно 13 октября отмечался праздник Фонтаналий, посвященный главному богу источников Фонту – в этот день в его честь украшали цветами равно и родники и колодцы[117]117
Варрон. Латинский язык, VI, 22.
[Закрыть]. Не исключено поэтому, что и рельефные изображения, неизменно украшавшие уличные колодцы, имели если не сакральный характер, то сакральное происхождение. В одном из своих стихотворений Стаций славит нимф, которые «в Лации и на семи Рима холмах обитают», но которые в то же время «полнят волною своей» течение Тибра, живут в водах Анио и Марция и «сжатые камня громадой, по аркам высоким стремятся»[118]118
Стаций, Сильвы, 1, 5, 25–29.
[Закрыть].
Если в стихах Стация стирается грань между нимфами, живущими на холмах и в реках Лация, и теми, что населяют его водопроводы, то Проперций прямо включает в число священных источников наряду с Тибурном и Клитумном также и Марциев водопровод[119]119
Проперций, III, 22, 25–26.
[Закрыть]. В специально отстроенных и питавшихся водопроводной водой нимфеях, заполнявших Рим и города империи, совершались обряды, связанные с культом местных источников[120]120
Проперций, III, 22, 25–26.
[Закрыть].
Единый строй восприятия охватывал, таким образом, не только естественные водоемы, но соединял в общем сакральном представлении источники, реки, водопроводы, колодцы, фонтаны, уличные колонки. Водопровод, по-видимому, воспринимался как простое продление источника, а водоразборная колонка или уличный фонтан – как один из его выходов. Отсюда – та изоляция распределительных линий каждого водопровода от других, которая отмечалась выше как одна из трудно понимаемых особенностей римского водоснабжения.
48а, б; 49. Водопроводные трубы из Помпей
50. Схема водораспределительного устройства в головном сооружении римского водопровода
51. Водоразборная камера в Немаусе
Сакральное отношение к текущей воде – родниковой, речной или водопроводной – отражало характерное для замкнутой маленькой древней общины обожествление именно местной природы. Храмы, строившиеся по берегам рек и источников, были посвящены genii loci и возводились местными общинами[121]121
См. – Плиний Мл. Письма, VIII, 8, 5, и комментарий к этому месту в кн.: Sherwin-White A.N. The Letters of Pliny. A Historical and social commentary. Oxford, Clarendon Press, 1968, p. 457. См. также передаваемое Тацитом в «Анналах» (I, 79, 3) мнение о том, что «необходимо уважать верования италийских союзных общин, которые обрядами, священными рощами и алтарями чтят реки родного края (patriis amnibus dicaverint)».
[Закрыть]; в Риме древнейший алтарь Фонта находился рядом с основанным Анком Марцием храмом Януса и храмом царя Нумы на Яникуле, то есть на границе, замыкавшей некогда владения римской общины. Соответственно, по мере отмирания общинной экономики, общинной системы институтов и общинной идеологии исчезало сакральное отношение к текущей воде, появлялись плотины, ирригационные сооружения, краны, в источниках, хотя и с некоторыми ограничениями, стало разрешено купаться. Но, как видим, водопровод никогда не превращался до конца в инженерно-техническое сооружение. И при расцвете империи он продолжал оставаться для ее граждан током живой воды, имеющим свое начало, свое духовное бытие, свое лицо. Уличные линии водопровода были разновидностями русла, своеобразной дельтой, проточи которой, пусть заключенные в трубы и скрытые в земле, тем не менее оставались протоками, лишь доносившими все ту же местную, живую воду до улиц и домов. Смешивать их между собой в единой безликой «водораспределительной сети» было бы противоестественно и кощунственно[122]122
Напомним, что Новый Анио и Aqua Claudia, хотя и образовывавшие общую систему водоснабжения, хотя и входившие в Рим на едином акведуке, текли тем не менее по раздельным каналам. См. выше ил. № 8.
[Закрыть].
И столь же противоестественным и кощунственным представлялось пресечение свободного тока природной воды, доставленной водопроводами в город. В римской мифологии в основе каждого культа обычно лежал некоторый исходный образ-понятие. Когда речь шла о проточной воде источников и рек, таким образом-понятием была энергия, с которой вода, подчиняясь неведомой силе, вечным током устремлялась из тьмы, где дотоле пребывала, на белый свет. Фонт был аватаром Януса – бога границы и перехода, осязаемо сопоставляемых концов и начал. Не случайно другим аватаром Януса и, следовательно, «братом» Фонта был Термин – покровитель межей и границ.
52. Двуликий Янус, римская монета
Непосредственным предметом почитания в культе источника было именно само не подчиняющееся никакой внешней силе вечное и свободное истечение. "Fons – unde funditur е terra aqua viva", – объяснял этимологию слова «источник» и тем самым имя Фонта Варрон («источник – оттого, что истекает из земли живая вода»)[123]123
Варрон. Латинский язык, V, 123.
[Закрыть]. Главное для Горация в источнике Бандузии – что течение его не может пресечь (nescittangere) никакой зной[124]124
См.: Гораций. Оды, III, 13, 9-10.
[Закрыть]; главное для Плиния Младшего в Клитумне – «изобилие вод» («ipsa sui copia»), которых столько, что они тут же, в нескольких шагах от источника, образуют полноводную реку[125]125
Плиний Мл. Письма, VIII, 8, 3.
[Закрыть]. Всякое преграждение изливающейся воды, задержка ее течения или загрязнение были нарушением этой энергии свободного тока. Римские краны, в тех редких случаях, когда они использовались, были сконструированы так, что лишь сужали струю воды, но никогда не перекрывали ее полностью.
Священный шум и плеск древней, природной, живой воды сопровождали жизнь италийских городов до конца… «Помпеи были оживленным и по-южному шумным городом. К вечеру, когда городской шум постепенно стихал, все сильнее начинали раздаваться иные, особые, звуки, которые за дневной суетой были едва слышны. Они разрастались, усиливались и постепенно заполняли собой весь город; внимательное ухо могло разобрать в них отдельные голоса, сливавшиеся в одну симфонию. То пела вода, с журчаньем лившаяся из водоемов, плескавшаяся в фонтанах и с тихим шорохом разливавшаяся по земле»[126]126
Сергеенко М.Е. Помпеи, с. 64.
[Закрыть].
Носилки, консервативная мораль и характер культуры
В предшествующем очерке мы имели дело с явлением, детально описанным древними авторами, тщательно исследованным учеными Нового времени, легко восстанавливаемым во всех подробностях благодаря обильным археологическим свидетельствам. Наша задача состояла в описании известного материала и в его исторической интерпретации. В настоящем очерке положение иное. Лектика (lectica), то есть носилки, которые несли носильщики-лектикарии и в которых зажиточные люди лежа передвигались по городу или в путешествиях[127]127
Материал, касающийся особых, «сидячих» носилок, так называемых sella, в настоящем очерке не разбирается. (См. ил. № 84).
[Закрыть], не представлялась римлянам достойной серьезного описания. Древние историки культуры характеризуют ее весьма редко и очень бегло[128]128
См.: Варрон. Латинский язык, V, 166; Ноний Марцелл. О всеобъемлющем знании, XI, 13М.
[Закрыть], подлинных римских носилок сохранилось всего несколько экземпляров, у ученых Нового времени лектики не вызывали, кажется, никогда и никакого интереса. Складывается странное положение, при котором носилки упоминаются бесчисленное число раз почти у всех римских авторов, и составляли они, как видно, одну из распространеннейших принадлежностей городского быта, но как они были устроены и как ими пользовались, остается непонятным.
Прежде всего, сколько лектикариев несли носилки?
Петроний рассказывает о местном магистрате в маленьком италийском городе, чьи носилки несли два раба[129]129
См.: Петроний, 96.
[Закрыть] Заезжий галл встретил на улицах Рима четырех городских рабов с носилками[130]130
См.: Марциал, VIII, 75, 9-14.
[Закрыть]. Марциал спрашивал полумертвого, но все еще хорохорящегося старика: «Что толку в том, что тебя как груз несут шестеро каппадокийцев?»[131]131
VI, 77.
[Закрыть]. У римских авторов упоминается и октофор – носилки, которые несли восемь рабов[132]132
Марциал, VI, 84; IX, 2, 11.
[Закрыть].
Как они их несли?
Лектикарии быстро проходили очень большие расстояния – рабы Цицерона, например, за один-два утренних часа отнесли его из Афин значительно дальше Пирея[133]133
См.: Цицерон. Письма к близким, IV, 12, 2–3.
[Закрыть] и он не видел в такой скорости ничего особенного. Но тогда нельзя допустить, что носилки несли так, как носили их еще недавно наши землекопы, то есть держа оглобли в опущенных книзу руках: нряд ли есть на свете силачи, способные сколько-нибудь долго нести гак тяжелый груз. Выходит, носилки несли, стоя вне оглобель и подняв их на плечи? Но тогда как быть с полумертвым стариком Марциала? Ведь описанным способом не могут разместиться симметрично шесть человек, при несимметричном же их расположении они не смогут двигаться. А с двумя лектикариями, несшими префекта квартала у Петрония? Расстояние между оглоблями любых носилок больше, чем ширина человеческих плеч. Кроме того, есть данные, говорящие о том, что ехавший в лектике, как правило, находился очень невысоко над землей: Марциал описывает любителей целоваться на улицах со встречными знакомыми, в том числе и сидевшими в лектике, – если бы человек находился над головами лектикариев, поцеловать его с земли не было бы решительно никакой возможности. При чтении источников возникает и множество других недоуменных вопросов. Первая задача в этих условиях – дать по возможности полное и систематическое описание разбираемого явления. Материалом для него нам послужат упоминания о пектиках у римских писателей. Поскольку для восстановления полной картины важны оттенки, привлекаемые тексты придется часто цитировать в подлиннике.
Исходная ситуация содержится в первом по времени упоминании в римской литературе о езде в носилках – в речи мятежного трибуна 123–122 гг. до н. э. Гая Гракха[134]134
Отрывок из нее приведен у Авла Геллия (X, 3, 2).
[Закрыть]. Там рассказывается, как знатный римлянин, путешествуя в носилках и решив остановиться, велел lecticam deponi, а затем и снять struppos quibus lectica deligata erat. «Deponere» означает «складывать» (преимущественно вниз, на землю), «разбирать» (то, что было связано), «распрягать»; «struppum» – «крученый ремень»; «deligare» – «привязывать», «завязывать». Лектика, другими словами, была связана особыми кручеными ремнями с каким-то устройством, с помощью которого непосредственно и осуществлялось движение, так как его можно было разъединить с носилками, лишь остановив последние и поставив их на землю.
Как пользовались этим устройством, явствует из одного пассажа в Светониевой биографии Клавдия: когда в 37 г. н. э. после гибели императора Калигулы преторианцы в поисках убивших его заговорщиков обыскивали дворец, они обнаружили спрятавшегося дядю убитого – Клавдия, «посадили его в носилки и, поскольку его люди разбежались еще раньше, сами отнесли его в лагерь, положив груз на плечи и поочередно сменяя друг друга»[135]135
Светоний. Клавдий, X, 2
[Закрыть] (Подчеркнуто мною. Г.К.). Нас сейчас интересуют последние подчеркнутые слова – в подлин нике: „vicissim succolantibus". Глагол «succolare» происходит от «sub» («под») и «collum» («шея, плечи, загривок»), и значение его издавна принято иллюстрировать одним из рельефов с колонны Траяна: два легионера идут один впереди другого, положив себе на плечи толстый шест, с середины которого, подвешенный на ремне, свисает переносимый груз[136]136
См.: Miclea J. La Colonne. Cluj, Dacia, 1972, p. 24, pi. XI.
[Закрыть]. Очевидно, и описанные у Светония преторианцы несли носилки именно так – подвесив их на крепкий шест с помощью уже знакомых нам struppi (крученых ремней), захлестнув их другим концом на оглобли носилок; не случайно словом «struppi» обозначались также своеобразные римские уключины – ременные петли, прикрепленные к веслу и захлестывавшиеся на колок лодки[137]137
Очевидно, ремень мог не только захлестываться на оглоблю, но и пропускаться в имевшееся на ней специальное кольцо. Оно сохранилось на носилках, демонстрируемых в римском Консерватории. См.: Ламер Г. Римский мир. M., т-во И.Д.Сытина, 1914, с. 68, рис. 95.
[Закрыть]. Этот способ ношения лектики не был ни специфически солдатским, ни импровизированным ради описанного Светонием случая, поскольку преторианцы лишь заменили разбежавшихся лектикариев Клавдия, несших носилки, по всему судя, точно так же. Шест, на котором подвешивалась лектика, назывался «asser» – слово это встречается при упоминаниях лектики систематически у самых разных авторов, и вне предложенной выше реконструкции назначение его оставалось бы непонятным.
Ассер описанного типа был длинным, то есть лежал одним концом на плечах лектикариев, шедших впереди носилок, другим – на плечах тех, что шли сзади[138]138
Ювенал, VII, 132. Характеристика ассера становится очевидной в латинском тексте; в опубликованном русском переводе Неведомского (Ювенал. Сатиры, М.-Л., «Academia», 1937, с. 57) она опущена.
[Закрыть]. Но длинный ассер был не единственным возможным и даже, по-видимому, не самым распространенным. Описанной выше сцене с императором Клавдием, как говорилось, Непосредственно предшествовало убийство его племянника – правившего до него Гая Калигулы. Заговорщики напали на Калигулу в подземном переходе, соединявшем Палатинский дворец с Большим цирком, и туда, услышав о происходящем, немедленно бросились лектикарии Гая «с ассерами в руках, дабы оказать ему помощь»[139]139
Светоний. Калигула, 58, 3.
[Закрыть]. Пользоваться трех-четырехметровым шестом как оружием в довольно тесном подземелье было практически невозможно. Очевидно, лектикарии были вооружены чем-то вроде дубин. Существовали, следовательно, и короткие ассеры, по одному на каждого или на каждых двух носильщиков. Эта система обладала явным преимуществом перед использованием длинных ассеров, так как при тяжести лектики носильщиков требовалось много, ассер же, общий для них всех, нужен был в этом случае такой длины, что он легко ломался бы при малейших перегрузках.
Вместимость и, соответственно, тяжесть носилок с пассажирами могла колебаться в широких пределах и подчас бывала весьма значительной. Марциал говорил, что в гексафоре (то есть в носилках с шестью лектикариями, три спереди, три сзади) человек располагался late – широко, привольно, раскидисто[140]140
IV, 51.
[Закрыть]. "Там, – добавлял Ювенал, – можно читать, писать или спать по дороге"[141]141
III, 240.
[Закрыть]. Помимо самого ложа, таким образом, в лектике могли находиться циста с рукописями, таблички, книги, возможно, и другие вещи, что еще увеличивало ее размеры. Известен случай – правда, единственный и вызывающий различные толкования, но тем не менее, по всему судя, бесспорный, – когда в лектике ехали одновременно четыре человека[142]142
Тацит. Анналы, XI, 33: «Нарцисс, собрав тех, кто разделял его опасения, утверждает, что нет другого способа обеспечить Цезаря безопасность, как передать начальствование над воинами на один-единственный день кому-либо из придворных вольноотпущенников, и заявляет, что готов взять его на себя. И чтобы при переезде в Рим Луций Вителлий и Цецина Ларг не изменили настроения Клавдия и не поколебали его решимости, требует предоставить ему место в повозке и занимает его – in eodem gestamine sedem poscit adsumiturque». Слово «gestamen» обычно означает «повозку», как его здесь и передает большинство переводчиков. При этом, однако, не учитывается, во-первых, что в языке Тацита оно используется только как приложение к словам „lectica" или «sella», и, во-вторых, что повозка была неудобным и непрестижным видом транспорта, которым высокопоставленные лица обычно не пользовались. Как показывает последующий текст (XI, 34, 1–2), в лектике Клавдия происходило заседание императорского совета, что уж никак не могло иметь место в «повозке».
[Закрыть].
80. Пожилой римлянин в носилках. Реконструкция
Как правило, сидящий в лектике человек был скрыт от взглядов прохожих. Чаще всего это достигалось тем, что с крыши паланкина, выгнутой полукоробом и опиравшейся по углам на четыре столбика, спускались занавески, которые можно было задергивать. Занавески эти бывали разной плотности и, соответственно, обозначались разными словами: полотняные – lintea[143]143
См.: Марциал, II, 57, 6.
[Закрыть], шерстяные – pallia[144]144
См.: Светоний. Тит, 10, 1.
[Закрыть], кожаные; от марциаловского любителя целоваться на улицах «lectica nес te tuta pelle veloque» («плотная кожа и завес лектики нисколько не охранят»)[145]145
Марциал, XI, 98,11.
[Закрыть]. Кроме носилок с занавесками существовал, по-видимому, и другой тип лектики – ящик с проделанными в нем окнами. Так по крайней мере могло бы явствовать из одного места в третьей сатире Ювенала, где говорится, что в лектике можно и вздремнуть («namque facit somnum clausa lectica fenestra» – «ежели окна закрыть, то лектика и дрему наводит»)[146]146
III, 242.
[Закрыть].
Ассер лежал на плечах лектикариев так, что при движении в толпе концы шеста оказывались на уровне голов или плеч прохожих: «…теснит нас огромной толпою сзади идущий народ. Этот локтем толкнет, а другой двинет ассером крепким»[147]147
Там же, 245–246.
[Закрыть]. Подвешенные на ассере носилки – будь то лектика или селла – поэтому, действительно, оказывались очень невысоко над землей. Мрачным дождливым вечером 15 января 69 г. император Гальба в носилках пересекал Форум, направляясь к преторианскому лагерю, где уже бушевало поднятое Отоном восстание, когда на площадь вылетела конница мятежников. "Носильщики императора, – рассказывает Тацит, – дрожали от страха; возле бассейна Курция Гальба вывалился из носилок и покатился по земле"[148]148
Тацит. История, I, 41, 2.
[Закрыть]. Употребленные здесь Тацитом глаголы – «projectus ас provolutus est» – показывают, что старик император падал не сверху вниз, а вперед, то есть, сидя в носилках, находился очень невысоко над землей.
81. Легионеры с ассером на плечах. Рельеф колонны Траяна
Ношение носилок на ассере было самым распространенным, но не единственным способом. Высказанное выше соображение о том, что лектику можно было носить также на плечах, так что сидящий в ней располагался над головами лектикариев, подтверждается в ряде случаев бесспорно. «Восемь сирийцев ты дал для поддержки носилок подруги», – упрекает Марциал легкомысленного и влюбчивого юношу[149]149
Марциал, IX, 2, 11.
[Закрыть]. В подлиннике сказано: «Octo Syris suffulta datur lectica puellae». Причастие «suffulta» происходит от «subfulcio» («подпирать снизу», «выталкивать наверх») и предполагает лишь один способ ношения лектики – на плечах.
Вот в основных чертах, что представляла собой римская лектика и как она практически использовалась. Обладало ли это повседневное бытовое явление общественно-историческим содержанием и в чем оно состояло?
Почти все упоминания о носилках у древних авторов носят отрицательный – разоблачительный и осудительный – характер. Гай Гракх в названной выше речи описал поведение ехавшего в носилках аристократа, чтобы обличить его изнеженность и развращенность. "Слыхано ли, – спрашивал Цицерон у сената, – где-либо в наших землях про такое преступление, такую подлость и такой позор? В боевой колеснице ехал народный трибун, перед ним – ликторы в лавровых венках, а среди них, в открытых носилках, – актриса!"[150]150
Цицерон. Филиппики, II. 24.
[Закрыть]. Марциал считал, что носилки – средство пускать пыль в глаза: «Хоть и шести у себя никогда ты не видывал тысяч, Цецилиан, но шесть слуг всюду носили тебя»[151]151
Марциал, IV, 51,1–2.
[Закрыть]. Как показывает внимательное чтение подряд такого рода отзывов, рассыпанных по всей латинской литературе, отрицательное отношение римских писателей и моралистов к носилкам связано с тремя моментами. Во-первых, езда в лектике считалась проявлением изнеженности: «Хоть и здоров, а несут Филиппа, Авит, целых восемь. Коль, по тебе, он здоров, ты помешался, Авит»[152]152
Там же, VI, 84.
[Закрыть]. Носилки не только выдают изнеженность человека, ими пользующегося. Они смешны и отвратительны также тем, что позволяют старикам прятать в них свою немощь и неподвижность, всегда казавшиеся римлянам чем-то позорным и жалким. Так, скрытый в носилках, пытается командовать «здоровыми и храбрыми, хорошо вооруженными людьми» легат Нижней Германии при Вителлии Гордеоний Флакк, которого вверенные ему войска «презирали за телесную немощь, вызванную старостью и подагрой»[153]153
Тацит. История, IV, 24, 2 и 1, 9, 1. Слово «lectulus», фигурирующее в первом из этих текстов, означает у Тацита обычно «катафалк, носилки для ношения мертвых», употреблено здесь в саркастическом смысле и означает не «кровать», а «лектика». Ср.: Марциал, VI, 77 (по латинскому тексту).
[Закрыть].
Во-вторых, носилки связывались у римлян с представлением о бесстыдной демонстрации собственного богатства.
Марциал считает необходимым отделить себя от вульгарных римских богатеев с их обычными замашками:
Наконец, лектика была ненавистна римлянам потому, что наглядно выражала имущественную и социальную дифференциацию, представляла собой осязаемый признак распада былых, как они верили, солидарности и равенства. Будучи шокирующей и сама по себе, езда в носилках вызывала еще большее раздражение, если число лектикариев превышало практически необходимый минимум. У Марциала и Ювенала обычные носилки подчас упоминаются без особых эмоций, отзывы о гексафорах и октофорах каждый раз ироничны и злы. Использование шестерых или восьмерых лектикариев не диктовалось необходимостью и воспринималось как тщеславие, как желание противопоставить себя окружающим и встать выше них. Поэтому для римлян еще более одиозным, чем неоправданное число лектикариев, было их обыкновение поднимать носилки на плечи, так что человек оказывался над уровнем заполнявшей улицы толпы.
Такой же богач, но к тому же еще добывший свои миллионы преступлением, едет «презрительно глядя на нас с высоты своих мягких подушек»[157]157
Там же, I, 159.
[Закрыть]. В поведении уже знакомого нам юноши, подарившего возлюбленной сирийских лектикариев, хуже всего было не мотовство, а то, что «Восемь сирийцев на плечи поднимут лектику подружки, // Тело же друга лежать будет на голом одре»[158]158
Марциал, IX, 2, 11.
[Закрыть].
82. Носилки-лектика
83. Ложе
Ювенал не понимал, как можно сдержать ярость и не излить ее в стихах, которые тут же, стоя на перекрестке, наносишь на восковые таблички, если видишь, как
Взглянем на эти носилки глазами римлян, попробуем проникнуть в их чувство возмущения и уловить его причины.
На первый взгляд они те же, что и причины, заставлявшие римлян ограничивать подачу воды в частные дома или поручать цензорам заботу о бытовом водоснабжении, – исконный консерватизм римского мировосприятия, обусловленный сохранением общинной подосновы существования, противоречие между этой подосновой и постоянным усложнением общественных отношений, цивилизации, быта. Еще во II в. до н. э. носилки проносили в триумфах среди прочих диковин, отнятых у чужеземных народов[160]160
См.: Диодор Сицилийский. Историческая библиотека, 31, 8, 12; ср. – Ливий, 43, 7, 5.
[Закрыть]; ни Плавт, ни Теренций, при всем изобилии бытовых реалий, переполняющих их комедии, носилок не упоминают; неизвестно, чтобы кто-либо из великих полководцев прошлого ими пользовался. Значит, – мог рассудить рядовой римлянин – они представляют собой новомодное новшество и как таковое не заслуживают с точки зрения стародедовской морали ничего, кроме осуждения и презрения.
Для такого объяснения были все основания. Езда в носилках как проявление изнеженности или старческой немощи подлежала осуждению в той архаической системе воззрений, в которой выносливость и физическая сила считались важным и необходимым свойством гражданина. Катон Цензорий, давая педагогические наставления сыну, ставил закалку на одно из первых мест и сам отличался редкой выносливостью, как Сципион, как Цезарь. С I в. до н. э. такое отношение к физической силе из реальной жизни исчезает. Уже в педагогической системе Цицерона почти не остается места для физической закалки и тренировки. Квинтилиан ценил в воспитании знание греческого языка, учет детской психологии и многое другое, но о выносливости как добродетели не упоминал. В рамках подобных представлений пользование носилками не могло, казалось бы, вызвать теперь никакого протеста. (Протест, основанный на том, что такой способ передвижения одного человека на плечах другого унизителен для обоих, столь естественный для нас сегодня, был бы римлянам просто непонятен.) И тем не менее он рос из каких-то более глубоких, но живых слоев общественного сознания.
84. Носилки-селла (реконструкция)
С незапамятных времен исчезло из актуального, «дневного» политического мышления народа представление о том, будто правитель физически воплощает в себе здоровье и силу общины и потому не может позволить им угасать в собственной старости, должен править лишь до тех пор, пока он молод, силен и прекрасен, от всего же одряхлевшего, себя изжившего община обязана систематически избавляться. Но в римских деревнях до конца античности сохранялся обряд изгнания Мамурия Ветурия, то есть «Старого Марса»: ежегодно 14 марта римляне с только что сорванными, свежими, еще испускавшими весенний сок прутьями в руках толпой преследовали человека, одетого в шкуры, и выгоняли его на территорию давних своих соседей и некогда врагов – осков. Еще в эпоху принципата римская толпа с непонятной для нас страстью восхваляла молодых и красивых правителей и выказывала свое презрение старым – семидесятитрехлетний Гальба считал свой возраст «единственным, что можно поставить мне в вину»[161]161
Тацит. История, I, 16, 2.
[Закрыть]. Один из знаменитых командующих флавианской эпохи говорил на сходке солдатам, что «полководцу подобает служить победе умом и знаниями»[162]162
Там же, III, 20, 2.
[Закрыть], и это было верно, полностью соответствовало военной практике времени, но в народе и в армии тем не менее жил образ идеального полководца, в котором главным были именно физическая сила и выносливость[163]163
О физической силе и выносливости как обязательной черте идеального полководца см.: Dоreу Т.A. «Agricola» and «Germania». – In: Dorey Т.A., ed. Tacitus. London. Heinemann, 1969. p. 9. См. Также: Тацит. Анналы, XIV, 24.
[Закрыть]. Корбулон, например, прославился ею в народе больше, чем своими завоеваниями[164]164
См.: Ювенал, III, 251
[Закрыть]. Демонстрация болезненной слабости, заключенная в пользовании носилками, была неприлична, ибо это свойство, этически нейтральное и простительное на уровне актуальных представлений конца республики и начала империи, продолжало быть оскорбительным для архаичных, подспудных и острых, убеждений римской толпы.
Точно так же обстояло дело с массовым раздражением, которое вызывала эпатирующая демонстрация богатства, заключенная в пользовании носилками. Причины его опять-таки лежали ниже и глубже, чем политика или идеология, в тех сокровенных, но непререкаемо живых слоях общественного подсознания, где вековой и на поверхности изжитый исторический опыт народа отлился в формы повседневного поведения, в безотчетные вкусы и антипатии, в традиции быта. В конце республики и в I в. н. э. в Риме обращались фантастические суммы денег. Император Вителлий за год проел 900 млн. сестерциев, временщик Нерона и Клавдиев Вибий Крисп был богаче императора Августа, деньги были главной жизненной ценностью. Но общее представление о нравственном и должном по-прежнему коренилось в натурально-общинных формах жизни, и денежное богатство было желанным, но в то же время и каким-то нечистым, постыдным. Жена Августа Ливия сама пряла шерсть в атрии императорского дворца, принцепсы проводили законы против роскоши, Веспасиан экономил по грошу, Плиний славил vetus parsimonia (древнюю бережливость), и восемь сирийцев-лектикариев, из которых каждый должен был стоить не меньше полумиллиона, оскорбляли заложенные в незапамятные времена, но внятные каждому представления о приличном и допустимом.
Дело, однако, тут было, как мы видели, не только в богатстве. Свободнорожденный римский гражданин проводил большую часть своего времени в толпе – заполнившей Форум, базилики, термы, собравшейся в амфитеатре или цирке, сбежавшейся на религиозную церемонию, разместившейся за столами во время коллективной трапезы. Такое пребывание в толпе не было внешним и вынужденным неудобством; напротив того, оно ощущалось как ценность, как источник острой коллективной положительной эмоции, так как гальванизировало чувство общинной солидарности и равенства, почти уже исчезнувшее из реальных общественных отношений, оскорбляемое ежедневно и ежечасно, но гнездившееся в самом корне римской жизни, упорно не исчезавшее и тем более властно требовавшее компенсаторного удовлетворения[165]165
Эта тема будет подробно разобрана в одном из следующих очерков настоящей книги.
[Закрыть]. Сухой и злобный Катон Старший таял душой во время коллективных трапез религиозной коллегии; Август, дабы повысить свою популярность, возродил собрания, церемонии и совместные трапезы жителей городских кварталов; сельский культ «доброй межи», объединявший на несколько дней января, в перерыве между полевыми трудами, соседей, рабов и хозяев, выстоял и сохранился на протяжении всей ранней империи; цирковые игры и массовые зрелища рассматривались как часть res publica («народного дела») и регулировались должностными лицами. Попытки выделиться из толпы и встать над ней оскорбляли это архаическое и непреходящее чувство римского, полисного, гражданского равенства, ассоциировались с нравами восточных деспотий. Ненависть Ювенала, Марциала, их соотечественников и современников к выскочкам, богачам, гордецам, плывущим в открытых носилках над головами сограждан, взирая на них «с высоты своих мягких подушек», росла отсюда.
Отношение римлян к лектике, таким образом, обусловлено теми же общими предпосылками, что их отношение к воде, – противоречием между заложенными в самом способе производства, сохраняющимися и возрождающимися архаическими общинными началами мировосприятия и развитием общества, основанного на этих началах и в то же время отрицающего их своим движением во времени. В конкретном социально-психологическом механизме римского отношения к носилкам, однако, раскрываются некоторые существенные новые стороны этого исходного противоречия, в описанных ранее бытовых реакциях римлян, в частности в их отношении к воде, остававшиеся скрытыми. В этой последней сфере сохранялась вера в совместимость консервативных воззрений и привычек с развитием. Можно было сооружать многомильные акведуки, роскошные нимфеи, рыть технически совершенные глубочайшие колодцы, плавать в подогретой воде купален и в то же время верить, что акведуки лишь продолжают русло ручья, что в нимфеях живут нимфы, а выход воды в колодце на дневной свет – такое же проявление силы Януса, как любая эпифония и любой переход – от дня к ночи, от войны к миру, от своей земли к чужой[166]166
Начало войны ознаменовывалось в Риме тем, что распахивались двери храма Януса. Они закрывались при окончании войны.
[Закрыть]. Противоречие между старинным благочестием и прагматизмом цивилизации – между примитивным идеалом и современным комфортом – было неразрешимым только при строго и последовательно логическом подходе, к которому римляне никогда не были склонны, в повседневной жизни же его полюса вполне примирялись, что и вносило в римскую жизнь тот классический момент, о котором шла речь во втором «Введении».
