Текст книги "Древний Рим — история и повседневность"

Введение второе, историческое, где ничего не сказано о быте, но зато сообщается много интересного о древнем Риме, его гражданской общине и путях ее развития

Каждому народу дорога его история, но мало какой, наверное, так ценил свое прошлое, как римляне. Нравы предков были для них наставлением, идеалом и нормой, а движение времени вперед, соответственно, – нарушением идеала и нормы и, следовательно, – утратой, разложением, порчей.

«Где же ваши умы, что шли путями прямыми В годы былые? Куда, обезумев, они уклонились?» [22]22
  Слова эти приписываются Аппию Клавдию Слепцу, консулу 307 и 296 гг. до н. э., цензору 316–311 гг. Стихотворную форму, в которой они только и дошли до нас, им придал поэт Квинт Энний (239–169 гг. до н. э.). См.: Цицерон. Катон, или О старости, 16 (пер. В.О. Горенштейна). (В нижеследующих примечаниях ссылки на сочинения древних авторов оформлены следующим образом: имя автора (в краткой, наиболее употребительной форме) и название по-русски; там, где автор известен только по одному сохранившемуся произведению, название опускается; из следующих цифр первая означает самую крупную единицу текста – книгу: последняя – самую мелкую: параграф (для прозы) или стих (в поэзии); средняя цифра (там, где она есть) обозначает промежуточную единицу текста: номер главы или стихотворения. Так, Гораций. Оды, IV, 7,5 означает: Квинт Гораций Флакк. Оды, книга четвертая, стихотворение седьмое, стих пятый; Ювенал, VIII, 162–174 означает: Ювенал. Сатиры (другие произведения этого автора неизвестны), сатира восьмая, стихи со сто шестьдесят второго по сто семьдесят четвертый.)


[Закрыть]

«Меры, которые принимались в старину в любой области, были лучше и мудрее, а те, что впоследствии менялись, менялись к худшему» [23]23
  Слова знаменитого правоведа эпохи ранней империи Гая Кассия Лонгина, произнесенные им в сенате в 61 г. н. э. См.: Тацит. Анналы, XIV, 43, 1.


[Закрыть]

Первое из этих суждений относится к IV в. до н. э., второе – к середине I в. н. э. Все четыреста лет уверенность, здесь высказанная, оставалась неколебимой.

«Новшества, противные обычаям и нравам наших предков, нам не нравятся и не представляются правильными»,

– говорилось в сенатском постановлении 92 г. до н. э.[24]24
  Сенатское постановление против наставников философии и риторики, начавших вести преподавание не только по-гречески, то есть доступное немногим, но и по-латыни, то есть обращенное к более широким слоям. Текст его сохранил писатель II в, н. э. Авл Геллий в своих «Аттических ночах» (XV, 11).


[Закрыть] Веком позже ему вторил Гораций:

«Чего не портит пагубный бег времен? Ведь хуже дедов наши родители, Мы хуже их, а наши будут Дети и внуки еще порочней» [25]25
  Гораций. Оды, III, 6, 46–49 (пер. Н. Шатерникова).


[Закрыть]

И в то же время мало у кого измена традициям и заповедям, их яростное и циничное поругание играли такую роль, как у римлян, настолько образовывали содержание, тон и атмосферу истории. Ведь не случайно во всех приведенных выше текстах прославление старины слито с осуждением тех, кто ее разрушает. Главной заповедью предков была народная солидарность, – но богатые граждане постоянно обирали бедных, держали их в долговых тюрьмах и захватывали земли крестьян-ополченцев, пока те воевали вдали от родины во славу Рима:

«У тех, кто сражается и умирает за Италию, нет ничего, кроме воздуха и света, бездомными скитальцами бродят они по стране вместе с женами и детьми, а полководцы лгут, когда перед битвой призывают воинов защищать от врага родные могилы и святыни, ибо ни у кого из такого множества римлян не осталось отчего алтаря, никто не покажет, где могильный холм его предков» [26]26
  Из речи народного трибуна 133 г. до н. э. Тиберия Гракха в изложении Плутарха. См. в его «Сравнительных жизнеописаниях» биографию Тиберия Гракха, гл. 9 (пер. С.П. Маркиша).


[Закрыть]

Другой заповедью была верность законам. Они образовывали как бы конституцию города, основу жизни и деятельности граждан. Но один из самых знаменитых римлян и самых суровых блюстителей нравов предков, Катон Старший, был под судом пятьдесят раз, а речи Цицерона читаются как сплошная уголовная хроника, охватывающая все слои и все стороны жизни общества.

Основу официального консерватизма составляло благоговейное почтение к богам и к знамениям, которыми они выражали свою волю, – но всякий раз, когда эти предуказания противоречили выгоде римлян, они их преспокойно нарушали. Накануне решающего морского сражения с карфагенянами в 249 г. священные куры не стали клевать зерно, предрекая поражение; командовавший флотом консул приказал выкинуть их за борт, прибавив:

«Не хотят есть – пускай напьются»,

и дал сигнал к началу боя[27]27
  Имеется в виду Публий Клавдий Пульхр, сын Аппия Клавдия, упомянутого выше. Эпизод этот рассказан многими древними авторами, в частности Валерием Максимом (1,4,3).


[Закрыть]. В 100 г. до н. э. с одобрения консулов и сената был убит народный трибун Сатурнин, хотя неприкосновенность личности трибуна была гарантирована и сакральными и государственными установлениями, и Цицерон, красноречивый защитник права и законов, взялся быть адвокатом убийцы[28]28
  См. «Речь в защиту Гая Рабирия» и вводное примечание к ее русскому переводу в кн.: Mapк Туллий Цицерон. Речи в двух томах. Т. 1. М., Изд-во АН СССР, 1962, с. 427–428.


[Закрыть]. Цезарь похитил из Капитолийского храма хранившуюся там казну[29]29
  Светоний. Жизнь двенадцати цезарей. Божественный Юлий, 54,3. Контраст между неизменно сохраняющимся патриархально-консервативным укладом жизни и непрестанным его разрушением окрашивает все стороны существования римлян. Нам надо выяснить происхождение, смысл и судьбу этого центрального противоречия.


[Закрыть] и собственноручно вырубил посвященную богам рощу[30]30
  Лукан. Фарсалия, III, 436.


[Закрыть].

Основной общественной формой, в рамках которой протекала в античную эпоху повседневная жизнь людей, был полис. Это греческое слово обычно переводится на русский язык как "город", но перевод этот настолько приблизителен, что за его пределами остается главное. Полис, или, как называли его римляне, «civitas» (буквально: «гражданская община»), – не просто населенный пункт, скопление домов и жителей, архитектурно оформленное пространство, и не только административный центр определенной территории. Мало будет сказать и то, что это город-государство, единица административно-политической организации населения. Полис – гражданская община – это отличительный признак, средоточие и наиболее полное выражение античного мира.

Греки и римляне не знали национальной или расовой исключительности в собственном, современном смысле слова, но они делили весь мир на зону цивилизации и зону варварства. Первая была областью полисной организации, а потому своей и высшей формой существования, вторая не знала полисной жизни, не знала поэтому «сообщества и человеческой приязни», то есть была формой существования дикарей[31]31
  Страбон. География, III, 3, 8. Комментарий к этому месту и анализ проблемы в целом см. в кн.: Sherwin-White А. – N. Racial Prejudice im Imperial Rome. Cambridge, Cambr. Univ. Press, 1967


[Закрыть].

Для римлянина его гражданская община (как для грека полис) – это то единственное место на земле, где ты – человек, ибо только здесь ты ощущаешь свое единение с другими людьми на основе права, только здесь укрыт от врагов стенами и от неожиданностей судьбы богами – создателями, родоначальниками и покровителями города, только здесь ты включен в род – непрерывную цепь смертей и рождений, определяющих твое собственное место в бесконечном потоке бытия, и только здесь реализуются ценности, без которых жизнь теряет смысл:

libertas – самостоятельность личности и ее свобода отстаивать свои интересы в рамках закона;

iustitia – совокупность правовых установлений, ограждающих достоинство человека в соответствии с его общественным положением;

tides – верность долгу, составляющая моральную гарантию исполнения законов;

pietas – благоговейный долг перед богами, родиной и согражданами, требующий всегда отдать предпочтение их интересам, а не своим; наконец, энергия и воля в выполнении этого долга, называемые общим именем

«virtus» – «гражданской доблести».

Гражданская община – не город, а Город: «законы и стены», «дома и право», «пенаты и святыни» (Вергилий); «Верность и Мир, Честь и Доблесть, Стыдливость старинная» (Гораций); «уничтожение, распад и смерть гражданской общины как бы подобны упадку и гибели мироздания» (Цицерон)[32]32
  Вергилий. Энеида, I, 264: II, 137, 293; Гораций. Вековая песнь, 57–58; Цицерон. О государстве, III, 34.


[Закрыть].

Чем был этот величественный образ полиса, гражданской общины, Рима – реальностью или утопией, действительностью или идеалом? И тем и другим. Именно в нем противоречие патриархальности и цинизма находит себе выражение, объяснение, разрешение и завершение.

Античный мир – ранняя, неразвитая стадия истории человечества, по крайней мере европейского. По своему хозяйственному укладу, по формам труда и производства он был беден и примитивен. Основой состояния и источником жизни на протяжении всей его истории оставалась земля. Настоящий, полноправный гражданин полиса – гражданской общины – всегда собственник земли, живущий прежде всего ее плодами. Они доставлялись из поместья в город, где обеспечивали жизнь семьи, ими кормились непосредственные производители-рабы, ими выплачивало податное население провинции большую часть налогов. Любой отход от этого неизбывного, всеобщего, мироопределяющего порядка представлялся нравственно недопустимым и опасным. Только положение сельского хозяина было подлинно достойным[33]33
  «Из земледельцев выходят самые верные люди и самые стойкие солдаты. И доход этот самый чистый, самый верный и вовсе не вызывает зависти, и люди, которые на этом деле заняты, злого не умышляют нисколько» (М. Порций Катон. Земледелие, предисл. пер. М.Е. Сергеенко).


[Закрыть], только доход, извлекаемый из земли, давал «честное богатство»[34]34
  «Все остальные занятия, многообразные и неприглядные, равно далеки от правды и справедливости. Разве честна добыча, которую нам дает война ценой крови и насилия над другими? А намного ли лучше, чем воевать, рыскать по морю и вверяться торговле, зависеть от слепого случая, изменяя природе, создавшей человека для жизни на земле, отдаваться ярости волн и ветра, носиться подобно птицам по чужим берегам и неведомым землям? Ужели можно одобрить тех, кто дает деньги в рост и кого ненавидят даже люди, казалось бы, получающие от них помощь? А это жульническое искусство, которое предки наши называли собачьим и презирали и которому мы предаемся и в священных городских стенах, и даже на форуме бросаться подобно псам на зажиточных людей, обвинять невинных и защищать виноватых? И если добрым гражданам надлежит бежать этих и им подобных способов увеличить семейное достояние, им остается только один, достойный свободного человека и коренного римлянина – земледелие» (Л. Юний Колумелла. О сельском хозяйстве, I, предисл. 8–9; 11).


[Закрыть]; земля – высшая, священная ценность, человек, не возделывающий свою землю, недостоин ее, и потому она может быть у него отнята[35]35
  Дигесты (свод древнеримских правовых положений), 41,2,12; 42, 5, 6. О трудовом праве собственности на землю см.: Штаерман Е.М. Древний Рим: проблемы экономического развития. М., «Наука», 1978, с. 69.


[Закрыть].

В принципе земля – достояние общины, связывающее людей, ее обрабатывающих, в единый коллектив. Нормой его существования является солидарность граждан – обязательная взаимопомощь при стихийных бедствиях, общность культа, общинное имущество, в торжественные моменты совместные трапезы. Этот строй жизни был задан объективно, скудостью производительных сил, и потому консервативная мораль, благоговейное уважение к заветам предков, восприятие родной истории как энциклопедии общинных добродетелей были не реакционной утопией, а залогом выживания полисного мира в целом и Рима в первую очередь, так как здесь связь народа с землей была еще крепче и еще универсальнее, чем в Греции.

Но в той мере, в какой полис существовал во времени, он не мог не меняться, не расти, не набирать сил. Развитие же и усиление его выражалось преимущественно не в хозяйствовании на земле, консервативном по своей природе, а в развитии ремесла, то есть в создании значительных групп населения, малосвязанных или вовсе несвязанных с землей, то есть продающих свои изделия, то есть создающих и неуклонно расширяющих денежное обращение, рынки, все более далекие и широкие торговые связи, поощряющих все более далекие завоевательные походы, которые бы приносили городу сокровища и все новые доходы. Такое развитие было столь же объективно задано гражданской общине, как ее консерватизм, и потому стремление к обогащению представлялось римлянам столь же естественным, столь же соответствующим интересам города, как и сохранение заветов предков. Уже знакомый нам Марк Порций Катон не только восхвалял земледелие и отстаивал всегда и всюду самые консервативные взгляды, но и утверждал, что «мы все стремимся иметь больше»[36]36
  Авл Геллий, VI, 3, 37; М. Порций Катон. О земледелии, 2, 5–6; Плутарх. Катон Старший, 4–5;21.


[Закрыть], выжимал максимум денег из своего имения, а подчас и шел на весьма нечистоплотные махинации.

Деньги приносили комфорт, создавали досуг, способствовали росту образованности. Рядом с объективно заданной идеологией примитивного крестьянского консерватизма возникала, жила и крепла столь же объективно заданная идеология развития, материального и духовного изобилия – идеология культуры.

«Пусть другие поют старину, я счастлив родиться Ныне, и мне по душе время, в котором живу! Не потому, что земля щедрей на ленивое злато, Не потому, что моря пурпуром пышным дарят, Не потому, что мраморы гор поддаются железу, Не потому, что из волн крепкий возвысился мол, – А потому, что народ обходительным стал и негрубым, И потому, что ему ведом уход за собой»[37]37
  Овидий. Наука любви, VI, 121–128 (пер. М.Л. Гаспарова).


[Закрыть].

Оба описанных процесса разворачивались во времени и образовывали не только общий облик Рима, но и его историю. Аграрная основа гражданской общины и ее ремесленное товарно-денежное развитие сосуществовали всегда, но в архаический период жизни республики, в V–IV вв. до н. э., первая была определяющей, а второе лишь дополняло ее. Между серединой III и серединой II в. до н. э. положение меняется в корне. В результате серии победоносных войн Рим становится хозяином всего Средиземноморья. В город устремляются потоки золота, драгоценностей, рабов. Ремесленное производство растет и изощряется; крестьяне массами бросают землю и уходят в Рим, где жить стало легче и веселее; за счет пришлых и жителей покоренных полисов увеличивается число граждан Рима, превращая его из замкнутой общины в мировой центр; город украшается храмами, общественными зданиями, театрами, распространяются литература и образованность – казалось, и вправду «народ обходительным стал и негрубым», прогресс победил отсталость.

Но вот удивительное дело: сами римляне чем дальше, тем решительнее рассматривали это столетие как катастрофу, как резкий поворот к худшему, как источник кризиса и нравственного распада общества.

«Непосильным бременем оказались для римлян досуг и богатство, в иных обстоятельствах желанные. Сперва развилась жажда денег, за нею – жажда власти, и обе стали как бы общим корнем всех бедствий… Зараза расползлась, точно чума, народ переменился в целом, и римская власть из самой справедливой и самой лучшей превратилась в жестокую и нестерпимую»[38]38
  Саллюстий Крисп. Заговор Катилины, 10.


[Закрыть].

То не было риторическое упражнение или мрачное видение писателя-пессимиста. С 133 г. до н. э. Рим вступает в полосу острых социальных конфликтов и гражданских войн, в эпоху универсального кризиса. Он длился целое столетие, непосредственно сменившее столетие побед и обогащения, и завершился установлением нового общественно-политического строя, принципата, знаменовавшего глубокую трансформацию гражданской общины.

Привычка рассматривать прогресс как благо, а развитие – как положительную противоположность застою и абсолютную ценность основана на опыте Нового времени. К античности и древнему Риму этот ход мысли и эта шкала оценок неприложимы. Развитие здесь выражалось главным образом не в росте производства, а в росте обмена и денег, общество же, в основе своей живущее землей и ее плодами, не могло поглотить эти деньги, обратить их на усложнение производства, на промышленность, науку и технику, на саморазвитие. В глубинах оно оставалось тем же примитивным аграрным организмом, выше всего ценившим свою неизменность и свое прошлое, на них ориентировавшим свои нормы и ценности, и обрушивавшиеся на него богатства вели лишь к распаду органических форм жизни, не открывая пути никакому внутреннему радикальному обновлению.

Деньги здесь лишь в очень ограниченной мере можно вложить в интенсификацию производства, в основном и главном их можно и нужно либо прятать и хранить, либо потребить – проесть, промотать, "простроить". Овидий был прав, говоря, что к его времени (он жил в самом начале принципата) добытые городом богатства сделали Рим краше, а жизнь в нем сложнее, духовнее и культурнее.

Ценой этого развития был распад консервативных моральных норм. Нормы же эти непрестанно возрождались, как возрождался сам полис со своей аграрной основой, и были единственными реально наличными, объективно исторически данными. Поэтому богатство было неотделимо от извращенного паразитического сверхпотребления, разрушение стародедовского уклада, столь радовавшее Овидия, – от разложения патриархальных связей и правовой традиции, от усиления социальных контрастов, понимание относительности консервативной морали – от хищничества и цинизма.

Как же реально, в повседневной жизни полиса, соотносились между собой эти две противоположные, казалось бы, взаимоисключающие, но тем не менее постоянно сосуществовавшие силы – консервативная традиция и разлагающее ее развитие? Сами римляне остро чувствовали это противоречие[39]39
  Среди римских историков и мыслителей устойчиво господствовало мнение, согласно которому рост богатств и владений Рима пришел в определенный момент истории в конфликт с традиционной общественной моралью и с тех пор постоянно и прогрессивно разлагал ее. Момент этот разные мыслители определяли по-разному, но все согласны в том, что он наступил в период Пунических войн, то есть в конце III или в первой половине II в. до н. э. Сводку источников и анализ этой так называемой «теории упадка нравов» см. в кн.: Утченко С.Л. Древний Рим. События. Люди. Идеи. М., «Наука», 1969, с. 267–289.


[Закрыть], но они были убеждены, что оно не антагонистично, и видели в своей гражданской общине высшую форму общественного развития именно потому, что она, по их мнению, соединяла консерватизм общественного целого и возможность развития, «заветы предков и выгоду потомков».

Доказательству этого тезиса посвящен один из самых ярких памятников римской общественно-философской мысли – диалог Цицерона "O государстве"[40]40
  Cм.: Цицерон. О государстве, II (XI), 22 и особенно V (1), 1, хотя доказательством указанной мысли служит не столько тот или иной пассаж, сколько диалог в целом. Анализ его в этом плане см. в работах: Вuсhnег К. Studien zur romischen Literatur. Bd II. Cicero. Wiesbaden, 1962,S. 9-15; 32 ff.; Кнабе Г.С. Понимание культуры в древнем Риме и ранний Тацит. – В кн.: История философии и вопросы культуры. М.", Наука", 1975, с. 77–86.


[Закрыть]. И сам Цицерон и его сограждане верили: их государство совершенно потому, что оно постоянно ищет и находит выходы из центрального противоречия своей истории и рано или поздно разрешает его во всех его частных разновидностях: противоречие между ростом денежного богатства и ограниченностью замкнутого самодовлеющего хозяйства – за счет законов против роскоши, морального осуждения стяжательства, понятия «частного богатства»; противоречие между автаркией гражданской общины и неуклонным ростом ее владений – путем введения в римское гражданство и приобщения к римской системе ценностей «всего лучшего из покоренных народов»[41]41
  Тацит. Анналы, XI, 24. Тацит излагает здесь в собственной обработке подлинную речь императора Клавдия в сенате в 47 г. н. э.: ее эпиграфический текст приведен в «Корпусе латинских надписей» (XIII, 1668), неоднократно издавался и переводился (в частности, и на русский язык. См.: Штаерман Е.М. Избранные латинские надписи по социально-экономической истории ранней Римской империи. – «Вести. древней истории», 1956, № 3, с. 185–186). Мысль эта была в Риме распространена. Тот же Тацит излагает посвященную ей речь полководца Петилия Цериала (История, IV, 73–74), она же развита в речи ритора II в. Элия Аристида « К Риму».


[Закрыть]; противоречие между пиететом перед заветами предков и неотделимыми от всякого развития нарушениями этих заветов – благодаря существованию единой традиции римской славы, в которую входили «на равных» революционный трибун Гай Гракх и убивший его консерватор – консул Опимий, защитник сенатской республики Гней Помпей и создатель принципата Юлий Цезарь.

И само это убеждение и отражавший его гармонический идеал полисного общежития были иллюзорны. Противоречия гражданской общины были заданы объективно, неустранимы и лишь обострялись в той мере, в какой размываемая историей консервативная основа общины тем не менее оставалась ее основой, а тенденции новизны не могли создать ничего принципиально нового. Неразрешимость противоречий полиса засвидетельствована всей римской историей – извечной борьбой мелкого натурального и крупного товарного землевладения, массовым разорением крестьян, расхищением общественного земельного фонда, подрывом общинной солидарности, ограблением провинций, деклассацией городского населения.

И в то же время противоречия эти, действительно, находили себе разрешение, а иллюзии римлян представляли собой не только иллюзии, но и определенный общественный идеал, который, как всякий идеал, был отличным от реальности, но не посторонним ей, противоречил жизненной эмпирии, но и коренился в ней, опровергался ходом истории – и находил в нем свое постоянное подтверждение. Мы уже видели, как, вечно разрушаясь, столь же вечно сохранялся корень полисной жизни – земля как основа собственности и высшая ценность, солидарность граждан как норма существования, верность традиции как основа морали.

Далекие походы разрушали общину, но и усиливали ее, и рядовой римский крестьянин Спурий Лигустин, владелец крохотного клочка земли, проделавший двадцать одну боевую кампанию, воевавший в Македонии, в Испании, в Малой Азии, тем не менее сохранил надел, вывел в люди четырех сыновей и двух дочерей, гордился своим положением крестьянина и воина и, вступая в 171 г. до н. э. в армию в двадцать второй раз, убеждал односельчан

«отдать себя в распоряжение сената и консула, идти за ним в любые края, где вы сможете честно послужить защите республики»[42]42
  Тит Ливий, 42, 34.


[Закрыть].

А таких крестьян было тоже немало. На протяжении III в. до н. э. римляне завершили покорение Италии и обескровливали ее города, требуя от них все новых пополнений в свою армию, добытые же во время походов богатства оставляли в основном у себя. Когда это противоречие обострилось до крайности, города поднялись против Рима, началась так называемая Союзническая война, кончившаяся в 88 г. до н. э. фактической победой италиков. В результате города были уравнены в правах с Римом, жители их получили полное римское гражданство, но принимали они его всей своей гражданской общиной, сохраняя в неприкосновенности ее структуру, достояние, весь внутренний строй жизни[43]43
  Это важное положение не всегда достаточно ясно осознается. См.: Sherwin-White A. N. The Roman Citizenship, 2nd. ed. Oxford, Clarendon Press, 1973, p. 134–165 (в первую очередь – 160–162).


[Закрыть].

Сохранился Рим, сохранились города, но между ними установилось то подвижное равновесие, при котором противоречия, их разделявшие и имманентные обществу с полисным укладом, вроде как бы и сохранялись[44]44
  См., например, инциденты, описанные в «Истории» Тацита (IV, 45) или в его же «Анналах» (XIII, 48–52).


[Закрыть] и в то же время постоянно находили себе разрешение.

Такие примеры можно продолжать бесконечно. Ограничимся еще двумя.

Патриархальная бедность всегда созраняла в Риме значение идеалах моральной нормы. Норма эта, тоже всегда, нарушалась, идеал был унижен и поруган. Чтобы войти в привилегированное сословие всадников, нужно было обязательно иметь денежное состояние около 400 тысяч сестерциев; закон, ограничивавший морскую торговлю сенаторов, при обсуждении его в 218 г. до н. э. встретил бешеное сопротивление, а несколькими годами позже, когда сенат попытался ограничить явно противозаконные махинации откупщиков, сказочно их обогащавшие, курия чуть не стала ареной побоища[45]45
  Инцидент этот подробно изложен у Тита Ливия (23, 48, 10–49, 4 и 25, 3, 8–5, 1). Новый разбор и комментарий см. в кн.: Сimmа М.R. Ricerche sulle societa di publicani. Milano, Dott A.Giuffre ed., 1981, p. 6–9.


[Закрыть].

Но при этом в разгар очень трудной для Рима второй Пунической войны (218–201 гг. до н. э.) народное собрание приняло закон против роскоши. Женщинам запрещалось носить драгоценности больше чем на пол-унции золота, появляться в цветных одеждах и пользоваться повозками. Закон просуществовал долго после конца войны, полностью исполнялся, и отмена его вызвала неодобрение значительной части граждан и сенаторов. Моральная санкция, в нем заложенная, для таких людей существовала раньше и продолжала жить еще очень долго: традиция сохранила сведения о крайне скромных средствах и образе жизни старых римских аристократов и полководцев[46]46
  Трижды консул (в 290, 275 и 274 гг. до н. э.) Маний Курий Дентат собственноручно обрабатывал свой надел и ел из деревянной посуды (Валерий Максим, IV, 3, 5). Знаменитый полководец и консул 282 г. до н. э. Квинт Фабриций настоял на изгнании из сената видного его члена на том основании, что тот имел серебряный сосуд весом более 10 фунтов (Авл Геллий, IV, 8; Плутарх. Сулла, 1); дочери Фабриция были настолько бедны, что сенат дал им приданое (Валерий Максим, IV, 4, 10). Победитель Ганнибала Сципион Африканский провел последние годы жизни (186–183 гг. до н. э.) в весьма скромных условиях, подробно описанных Сенекой (Нравственные письма, 86). Список примеров такого рода может быть значительно продолжен. Их историческая достоверность в последнее время оспаривалась (без серьезных аргументов и большой убедительности). См.: Harris W. War and Imperialism in Republican Rome 327-70 B.C. Oxford, 1979, p. 264–265. Дело, однако, не в их достоверности самой по себе, а в том, что они вошли в традицию и повторяются у многих поздних авторов, то есть составляли норму – идеальную, но общепризнанную.


[Закрыть]; еще в конце II в. до н. э. в Риме не было частных домов, которые стоили бы больше шести тысяч сестерциев[47]47
  См.: Веллей Патеркул. Римская история, II, 10.


[Закрыть].

Выше упоминалось о том, какую жуткую картину римского общества живописуют речи Цицерона. Но даже среди них выделяется "Речь в защиту Клуенция Габита" – история матери, женившей на себе мужа своей дочери, а затем его убийцу, до этого женатого пять раз и избавлявшегося от своих жен с помощью разного рода преступлений, отравившей своего мужа-убийцу и затем обвинившей в этом отравлении собственного сына. Последовавшие за этим процессом десятилетия гражданских войн знали истории и почище. Казалось, ничего не осталось от морали, человеческой солидарности и pietas в этом обществе, утратившем все свои былые устои. Но характеристики общества, содержащиеся в немногих сохранившихся судебных речах, избирательны; массовый материал заключен в десятках тысяч надписей, которые ставили римляне на могилах и в которых они рассказывали жизнь свою и близких, делились своими убеждениями и верованиями.

Здесь мы знакомимся с людьми, жившими на одной земле с матерью или отчимом Клуенция Габита и им подобными, но в то же время существовавшими как бы в другом мире. Вот эпитафия обычного, одного из тысяч, воина в армии Октавиана Августа:

«Гай Кастриций Кальв, сын Тита, военный трибун из Стеллатинской трибы, земледелец и хороший господин добрых отпущенников – тех особенно, которые толком и честно возделывают свои поля и которые – для земледельца это главное – самостоятельны, зажиточны и ведут хозяйство как надо. Если кто хочет жить дельным и свободным человеком, пусть следует таким правилам: самое первое – чтить богов, людей и заведенный порядок, не желать зла тому, кто выше тебя, уважать родителей… Кто не будет вредить другим и останется верным долгу, проживет жизнь в спокойной радости, не зная обид, честную и веселую»[48]48
  Корпус латинских надписей, XI, 600. Перевод и комментарий см. в кн.: – Машкин Н.А. Принципат Августа. М. – Л., Изд-во АН СССР, 1949, с. 302.


[Закрыть].

В латинском тексте этой надписи встречаются все те слова, на которых, как мы видели, зиждилась консервативная мораль гражданской общины – libertas, pietas, fides. И те же основополагающие ценности общины – virtus, fides, pietas, – казалось бы, давным-давно исчезнувшие из этого распавшегося мира, воплощены в жизни современницы Кальва – римлянки, имени которой мы по-настоящему не знаем, хотя у исследователей принято называть ее Турией. Муж посвятил ей большую, хорошо сохранившуюся надпись[49]49
  Избранные латинские надписи, 8393 (Берлин, изд. Дессау, 1954); см. также: Durry M. Elogе funebre d'une matrone romaine. Paris, 1950.


[Закрыть], из которой встает образ женщины, полностью соответствующий староримскому идеалу – верной семье, проявившей ум, волю и твердость в превратностях гражданских войн, мужество в личных невзгодах. Но «Эпитафия Турий» примечательна еще и тем, что в образе героини совершенно не ощущается жесткости, суровости, переходящей в жестокость, которая характеризовала римлян архаической поры и выражала примитивность их общества и их личности. Она внутренне сложна, знает, что такое нежность и что такое скорбь, как знает их и ее муж, автор надписи. Духовный склад их обоих – результат долгого духовного развития римского мира, показывающий, что эволюция его не сводилась к разрушению, предполагала его, но допускала и сохранение былых ценностей, облагороженных и обогащенных. Нет, римляне были правы: развитие их гражданской общины было не только и не всецело дисгармоничным, в его структуре консервативные моменты и моменты разложения сосуществовали, дополняли и в конечном счете уравновешивали друг друга.