Текст книги "Голубой пакет (илл. А.Парамонова)"

Автор книги: Георгий Брянцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

21

Спала Туманова немного, как умеют спать разведчики, и встала перед восходом солнца.

Звезды уже померкли. В лесу посветлело. Предутренний ветерок неуверенно шелестел в верхушках деревьев. Между медно-красными соснами и темными шершавыми елями легко мелькали атласно-белые стволы берез.

Юля быстро собрала все свое имущество, сверилась еще раз с картой и компасом, наметила наикратчайшее направление и отправилась в путь.

Минут через десять она выбралась на тропу, которая ясно выделялась на карте, а в лесу была почти незаметной. Ею, видно, редко пользовались. Идти стало легче, но в то же время опаснее: кто-нибудь мог встретиться. Однако еще опаснее оставлять следы вне тропы.

Тропа пробиралась сквозь лесные заросли, стлалась по песчанику, обтекала заросшие жирной травой болота, терялась во мхах и вновь выходила в стройный бор, чтобы вести все дальше и дальше на юго-запад.

В лесу все светлело. На востоке поднималась широкая густо-алая кайма.

Тропинка выбежала на давнюю вырубку леса, уже заросшую молодым орешником. Такие места здесь называются сечами. На Туманову набежал по-утреннему прохладный и задорный ветерок. Он деловито захлопотал в листве орешника.

Тропка пробежала через сечу и вновь углубилась в лес.

Отдохнувшая, со свежими силами, Туманова бодро шагала. Ушел ночной мрак и унес с собой все тягостные и неприятные ощущения.

Через дорогу переползал едва заметный ручеек. Он сочился тоненькой хрустальной и прозрачной ниткой и, беззаботно журча, разговаривал сам с собой. Туманова остановилась полюбоваться им. И вдруг все кругом преобразилось: далеко на востоке из-за края земли вышло солнце, и его первые лучи заиграли в вершинах сосен.

Юля стояла, не шевелясь, как зачарованная. Солнце! Его радостно встречал пробудившийся от дремы лес, такой угрюмый и пугающий ночью и такой торжественный и величавый сейчас. Ему слали свой привет проснувшиеся птахи, уже щебетавшие вокруг на разные голоса. Солнце! Сколько раз в жизни довелось Тумановой встречать его восход и сколько раз приходилось провожать его за горизонт, грустить в сумерки и искать первую звездочку, затеплившуюся в небе!

«Как может быть счастлив человек, лишенный возможности хоть изредка видеть восход и заход солнца?» – говорил отец Юли.

Да, отец прав. Всякий раз по-особому, по-разному воспринимала она это ни с чем не сравнимое зрелище. И вот сейчас…

Она шла, радуясь рождению дня. Свет властно овладевал лесом, уже можно было различить каждое деревце, каждый кустик. Слева красуется мягкий и пушистый, как ковер, хвощовый мох. Сосны уже выбросили свои свечи. На кончиках разлапистых ветвей елок ярко выделяются молодые побеги салатного цвета. Лес становится опять смешанным. На полянки выбегают деревца рябины, осины, ольхи, кустится орешник. Изредка попадаются дубки, растущие группками.

А сколько будет ягод в этом году! Белыми звездочками усыпана земля.

«Как хорошо! – вздохнула Юля. – Если бы Андрей был со мной рядом!» – подумала она и вздрогнула: белка, распустив хвост, махнула над ее головой с елки на елку и, быстро карабкаясь по стволу, спряталась на самой макушке дерева.

Тропинка неожиданно вильнула вправо. Пройдя несколько шагов, Туманова вернулась к месту поворота. Кажется, так и должно быть… Но чтобы не ошибиться, она обратилась к карте. Да, правильно: тропа уходила строго на запад, а ей следовало держаться юго-запада. Она спрятала карту, посмотрела на компас и вновь зашагала.

Пройдя еще с километр, она выбралась на большую, длинную, изогнутую поляну и окончательно убедилась, что идет правильно.

С северной стороны поляны лежало озеро. Оно было показано на карте. Молочно-белый, волокнистый и уже прозрачный туман поднялся от воды. Он добрался до леса и мохнатыми клочьями повис на ветвях деревьев.

Туманова подошла к озеру, поросшему с краев густой, по грудь человека осокой. Оно было похоже на кусочек светло-голубого неба, оброненный на землю.

Раздвинув осоку, Юля глянула на воду. Темно-коричневая краснолапая кряква, сидевшая у зарослей, зорко посмотрела на неожиданную гостью и, не поднявшись, отплыла к противоположному берегу. Она разрезала грудью неподвижное зеркальное плесо и волокла за собой острый, угольчатый след.

– Какая умница! – произнесла Юля. – Чувствует, что ей не грозит опасность.

Утка скрылась в воде и неожиданно закрякала.

Туманова ступила сапогами в воду, наклонилась, увидела, как в зеркале, свое отражение, улыбнулась и стала умываться.

Теперь нужно было основательно подкрепиться. Голод давал о себе знать. Развязывая мешок, Туманова сказала:

– Дождя не будет: роса большая.

Она запрокинула голову: в небе пышными скоплениями тянулись белогрудые, точно лебеди, облака, а под ними парил, рисуя небольшие круги, коршун…

22

Чернопятов не спал эти ночи. Ему было не до сна. Он не мог еще оправиться после смерти Кости. Каким образом гестапо удалось напасть на след парня? Ответить на этот вопрос могло только гестапо. О том, что Костю предали, не могло быть и речи. Такую, самую страшную, возможность Чернопятов исключал. Костю как радиста и участника подполья знали лишь трое: Чернопятов, Заболотный и Калюжный. За обоих последних Чернопятов мог поручиться, как за самого себя. Но Костю могли и не предать, а выследить. А если так, то что навело на след Кости?

Возможно, что под слежкой оказался не Костя, а кто-нибудь из них троих, знавших его как радиста. Тогда следует разобраться, кто именно: Чернопятов, Заболотный или Калюжный – допустил оплошность и навлек на себя подозрение?

Заболотный знал, где живет Костя, но уже более года не видел его. Следовательно, это подозрение отпадает.

Чернопятов, покинув дом Головановых, в котором он проживал нелегально, встречался с Костей очень редко. Последний раз он принимал Костю у себя в мастерской месяца три назад. Стало быть, Чернопятов не мог служить причиной провала.

Оставался Калюжный. На его обязанности лежало поддерживать постоянную связь с Костей и изредка встречаться с ним. Они виделись накануне катастрофы. Костя заходил в лавку и «приобрел» там сорочку.

Но если гестаповцы «вышли» на Костю через Калюжного, напрашивался сам собою вопрос: почему они не арестовали Калюжного? Конечно, за этим могла скрываться определенная тактика гестаповцев, определенный расчет: слежка за Калюжным дала им радиста, авось даст и еще кого-нибудь…

В окно котельной уже пробивался утренний свет, а Чернопятов лежал на своем твердом топчане, закинув руки за голову, и все думал и думал.

И потом он вспомнил, что есть четвертый человек, знавший Костю: это Семен Кольцов. Да, да, да. Кольцов знал Костю до войны, знал его отца, мать, братьев, он живет недалеко от дома Головановых, на той же улице, и он первый сообщил Калюжному о смерти Кости.

Но разве можно заподозрить Семена Кольцова в предательстве? Нет, нельзя. Есть такие люди, которым нельзя не верить.

И Семену нельзя не верить. И не только потому, что он беззаветно, до дерзости храбрый, готовый на самопожертвование человек. И не потому также, что ни у одного из участников подполья нет такого богатого боевого счета, как у Семена, а потому, что он – подлинный патриот, душой и телом преданный Родине, потому, что в нем течет кровь отца, отдавшего свою жизнь за то же дело, за которое борется он, его сын, потому, что братья Семена – офицеры Красной армии, потому, что сестра его одной из первых в городе Могилеве была публично повешена гитлеровцами.

Нет, Семен никогда не встанет на позорный путь предательства. Об этом нельзя и думать.

Но возможно, он помимо своей воли вывел гестаповцев на след Кости?

Тоже невероятно. Тогда он прежде сам должен быть на подозрении. И если бы он был на подозрении, гестаповцы давно схватили бы его. Не медля ни минуты. Они не ведали о том, что расправа со следователем криминальной полиции, вскрытие сейфа в бургомистрате, неоднократные аварии на электростанции, взрыв гранаты в солдатском клубе, поджог склада с оружием во дворе полиции и многое другое – дело рук не кого иного, как Кольцова.

Кольцов не мог навести гестаповцев на след Кости еще и потому, что за время оккупации он не посещал дом Головановых. За это Чернопятов мог поручиться.

Но тогда как же это случилось? Что думать?

Думать можно двояко: или Костю запеленговала немецкая радиоконтрразведывательная служба, или же допустил какую-либо оплошность Калюжный.

Хотя Костя и проводил передачи не в строго определенные дни и часы, хотя он и сводил сеансы до нескольких коротеньких минут, его все же могли засечь.

Но если Калюжный?…

Чернопятов резко поднялся с топчана. Ему не надо было одеваться. Он не раздевался с вечера.

Отвернув кран в стене, он наполнил водой кружку и выпил ее до дна. Прошелся по котельной…

А как поступить с голубым пакетом? Что делать с захваченными документами огромного военного значения? Ведь танк «дракон» пускают в серийное производство!

«Эх… – вздохнул Чернопятов. – Знал бы полковник Бакланов, что хранится у меня под верстаком! Что же предпринять? Где выход? Неужели все труды пропали даром? А ведь недешево дался нам этот пакет… Костя… Тимошка… – он прикрыл глаза рукой и решился. – Надо повидать Калюжного… Во что бы то ни стало. Предупредить его и посоветоваться… У меня мозги уже не варят…»

23

Израненная снарядами и бомбами, истерзанная гусеницами танков и самоходных пушек, лежала шоссейная дорога. Над ней монотонно гудели телеграфные провода.

На верхушке столба сидел старый нахохлившийся ворон и лениво, нехотя чистил перья своим большим клювом.

Выбравшись из лесу вперед, как дозорный, стояла тонкая рябина. Под нежными порывами утреннего ветерка она слегка раскланивалась из стороны в сторону.

Было пусто и безлюдно. Тишину нарушало лишь звонкое и переливчатое пение жаворонков, вьющихся в небе.

Туманова огляделась, намереваясь покинуть свое укрытие у дороги, но далекий, возникший где-то в западной стороне шум остановил ее. Она опустилась на землю, укрывшись за ветвями.

Шум приближался, и уже можно было расслышать треск мотора.

На шоссе показались два солдата-мотоциклиста. С треском и шумом, подскакивая на ухабах, проехали они на своих «БМВ» и скрылись из глаз. За ними появился бронетранспортер. Он шел на большой скорости, лязгая и гремя металлом, а следом потянулась колонна длинных и тупорылых трехосных грузовиков. В кузовах длинными рядами чинно, точно на параде, сидели гитлеровцы. Солнце поблескивало на металле оружия. Борты грузовиков были разрисованы желтыми полосами и трехголовыми уродливыми драконами.

Секунды шли, шли, и казалось, им не будет конца. Прошло минут пятнадцать, прежде чем скрылась из глаз последняя машина колонны.

И снова стало тихо и безлюдно на шоссе.

Разведчица быстро выбралась из своего укрытия, легко перепрыгнула через кювет, взглянула на дорожный столб, на дощечке которого стояла цифра 6, и с беспечным видом зашагала в южную сторону.

На ней было простенькое, но хорошо сшитое ситцевое платье с мелкими черными цветочками на красном фоне. С головы полуспадала шелковая косынка. В одной руке она держала сумку, в другой – небольшой букетик цветов.

Через несколько минут ее обогнала автоцистерна, и Туманова сошла на обочину, а когда показалась машина с пустым кузовом, подняла руку.

Водитель притормозил, остановил машину и высунул голову из дверцы. Туманова видела, что рядом с ним сидел, склонив голову, солдат в зеленой форме. Он, видимо, спал.

– Довезите меня до Горелова, – обратилась она по-немецки к водителю.

Тот с нескрываемым любопытством оглядел ее и, толкнув локтем своего соседа, воскликнул:

– Эй, дружище, полезай в кузов! Освободи местечко представительнице слабого пола.

Сосед протер глаза, свирепо зевнул и недоуменно уставился на Туманову. Она показалась ему явлением из другого мира.

– Пошевеливайся! – заторопил его водитель. Солдат безропотно покинул кабину и залез в кузов. Его место заняла разведчица. Машина тронулась.

24

А начальник гестапо гауптштурмфюрер Штауфер продолжал «хворать». Он валялся в постели, курил, читал свежие газеты, доставляемые ему на дом, но мысль о дочке командира партизанского отряда не покидала его.

В конце дня он вызвал к себе своего заместителя и принял его, лежа в постели.

– Крутит меня всего, – пожаловался он. – Или простыл, или переутомился…

– А температура? – поинтересовался заместитель.

– Тридцать семь и три.

– Надо полежать.

– Я и то думаю. А как дела у коменданта?

Заместитель усмехнулся и махнул рукой.

– Не на месте сидит человек, – проговорил он. – Он растерялся окончательно. Ежеминутно звонит, мечется по городу, поднял на ноги гарнизон.

– А что вы думаете? – спросил начальник. – Куда в самом деле могла деваться машина?

– Ума не приложу. Я мало верю в то, что она прошла Лопухово. Это очень шаткая версия. Вот что она была в Стодолинске – это факт. Я сам звонил туда.

– Но от Стодолинска до нас больше трехсот километров, – заметил начальник.

– Точно. Я и посоветовал майору Фаслеру искать следы на этом отрезке.

– Правильно поступили, – одобрил начальник и спросил: – Мать «крота» нашли?

Заместитель беспомощно развел руками.

– Пока нет.

Оба умолкли. В комнату вошел солдат с подносом в руках. На нем были две чашки с горячим кофе и подрумяненные тостики.

Заместитель подвинул стул поближе к кровати, и солдат поставил на него поднос.

– Прошу, – пригласил начальник своего заместителя и сам взял чашку. Сделав глоток, он спросил: – Вы подготовились к встрече этой партизанской девки?

– Да, да… Я только что беседовал с Филином и дал ему исчерпывающие указания. Он сам горит от нетерпения повстречаться с нею. И народ я проинструктировал.

– Самое главное – спокойствие, – предупредил начальник гестапо, отхлебывая кофе маленькими глотками. – Никаких препятствий ей не чинить. Предоставьте ей полную свободу. Пусть ходит по городу, устраивается.

Заместитель кивнул, а шеф его продолжал:

– Как только она пожалует, сейчас же позвоните мне. И вообще держите меня в курсе событий. Я почему-то уверен, что эта способная девка, как выражается в письме ее мнимый папаша, выведет нас на городское подполье.

Заместитель вздохнул и поставил на стул пустую чашку.

– Наша ошибка состоит в том, – медленно проговорил он, разминая сигарету, – что мы решили схватить «крота» и потеряли его. Мы лишили себя больших перспектив. Мы поторопились. Надо было выждать. Поверьте мне, что «крот» понадобился бы нам в связи с визитом новожиловской дочки.

– Пожалуй, да, – неохотно согласился начальник гестапо.

Ему не хотелось признаться в том, что захват «крота» – его собственная инициатива. Не кто иной, как он приказал при обнаружении радиста немедленно брать его. А заместитель придерживался иного мнения. Он считал, что главное заключается в том, чтобы засечь нелегальную радиостанцию, взять ее под наблюдение, а с арестом радиста временно воздержаться.

– Кому вы поручили наблюдение за ней? – спросил он после долгой паузы.

– Оберштурмфюреру Мрозеку.

Начальник гестапо поморщился. Он не особенно любил этого желторотого птенца, дамского сердцееда.

– Справится он?

– Я уверен.

– Хорошо, – согласился начальник. – Пришлите его ко мне. Я сам с ним побеседую.

Заместитель встал, поставил стул к стене и поклонился.

25

Небольшой мрачноватый зал кафе «Глобус» с низким, закопченным потолком и стенами, оклеенными обоями салатного цвета, заполнялся обычно с наступлением вечера.

Это было единственное место в городе, где гитлеровские офицеры имели возможность посидеть за стаканом вина и потанцевать.

Солдатам и местному населению входить в кафе запрещалось. Исключение делалось лишь для женщин. Они могли появляться в любое время, с кавалерами и без кавалеров, при условии мало-мальски приличного наряда. Но последнее принималось в расчет главным образом тогда, когда женщина появлялась одна, без офицера, что бывало событием довольно редким.

В городе все чаще и чаще останавливались на ночевку различные части, идущие к фронту. Офицеры, радуясь передышке, шли или в офицерский клуб или в кафе. Большинство предпочитало кафе: здесь было веселее.

Зал освещался большой люстрой, невесть откуда сюда попавшей. Она спускалась с потолка так низко, что человек среднего роста мог без труда достать до нее рукой.

Столы украшала самая разномастная посуда, начиная с бокалов чистейшего хрусталя, тарелок саксонского фарфора и кончая грубыми гранеными стаканами из обыкновенного мутного стекла. Скатерти пестрели красными и желтыми пятнами. В этот вечер кафе было переполнено. В половине десятого на подмостки, расположенные в углу, правее буфета, поднялись скрипач, аккордеонист, трубач, виолончелист и пианист. Вслед за ними под жидкие хлопки публики развязно выбежала певица, пользовавшаяся у офицеров местного гарнизона особой популярностью.

Это была размалеванная женщина неопределенного возраста, с выщипанными бровями и чудовищной прической, напоминавшей собой цветочную клумбу. Платье из плотной ткани канареечного цвета с голубыми разводами подчеркивало пышность форм этой особы. Она кокетливо раскланялась во все стороны и одарила кого-то воздушным поцелуем.

– Марго, привет! Повесели нас, старуха! – весело закричали офицеры.

Оркестр заиграл танго тридцатилетней давности, и Марго низким голосом, в нос, затянула:

 
Шуми-ит но-очной Ма-арсель…
 

Тотчас говор стих. Задвигались стулья, часть столов опустела, и на небольшом «пятачке» перед буфетом начались танцы.

Успевшие подвыпить кавалеры сталкивались с официантами, старавшимися пробраться сквозь плотный строй танцующих, наступали дамам на ноги, роняли пепел от своих сигарет на их плечи. Когда пение и музыка умолкли и танцующие хлынули на свои места, в зале появилась Юлия Васильевна.

Следуя советам полковника Бакланова, она еще днем предприняла разведку и выяснила, что Готовцев действительно работает шеф-поваром в кафе «Глобус», что он жив, здоров, невредим. Все это удалось ей узнать без труда от безногого инвалида, продававшего мороженое возле дверей кафе. Инвалид оказался покладистым и добродушным парнем. Он охотно вступил в беседу. Пока Юля уничтожала безвкусное мороженое, единственным достоинством которого было то, что его долго держали на льду, инвалид выложил ей все, что ему было известно о кафе «Глобус».

Туманова узнала, что кафе содержит немец Циглер, что официантами работают русские, помощником повара – не то немец, не то поляк, шеф-поваром – известный здесь кулинар Готовцев. На работу он приходит часов в пять дня, а уходит поздно, не раньше двух ночи. Готовцев (а это мороженщику известно точно) работает еще в другом месте, на вокзале, где он занят с семи утра до двух дня. Но вокзальный ресторан – это уже не то, что было до войны. В нем раздают обеды проезжающим солдатам.

Все эти полезные сведения помогли разведчице ориентироваться. Правда, ее смущало то обстоятельство, что явка назначалась между девятью и десятью часами вечера. Ведь Готовцев мог принять ее и в шесть и в семь часов. Но, очевидно, были какие-то причины, с которыми подпольщикам приходилось считаться.

У Тумановой вначале появилась мысль – вызвать Готовцева или передать ему записку, но это шло вразрез с условиями, которые сообщил Чернопятов. Нельзя нарушать их. Ведь не просто же так, с бухты-барахты, подпольщики назначили явку не днем, а вечером и не на квартире, а именно в кафе.

У Тумановой оставалось еще много времени, и она решила переждать в укромном уголке городского сада, на скамеечке за старой беседкой, среди кустов сирени.

Ровно в девять она появилась возле кафе. Прежде чем войти, она раза два прошлась мимо, охваченная сомнениями и нерешительностью, потом взяла себя в руки и переступила порог. Переступила, когда умолкла музыка, а войдя в зал, на какое-то мгновение растерялась.

Да и нетрудно было растеряться, попав с темной, тихой и безлюдной улицы в этот ярко освещенный, шумный зал.

Но девушка быстро овладела собой. Однажды ей довелось оказаться в обстановке гораздо более сложной: зимой сорок первого года под видом корреспондента одной из провинциальных немецких газет она попала на банкет старшего и высшего офицерского состава в Орле. Вот это было испытание! А сейчас что!… В ее сумке лежали надежные документы…

Неторопливой походкой, рассеянно глядя по сторонам и небрежно играя сумочкой, разведчица направилась между столиками к буфетной стойке, за которой, как она поняла со слов мороженщика, всегда находился хозяин кафе Циглер.

Он и сейчас стоял там. Навалившись животом на стойку, этот небольшой человечек, с черепом гладким и круглым, как бильярдный шар, краснощекий, с лихо подкрученными на кайзеровский манер усами, с нескрываемым любопытством смотрел на приближавшуюся молодую женщину.

Туманова подошла, поздоровалась на чистом немецком языке и, не ожидая ответа, спросила:

– Я могу видеть вашего шеф-повара?

Циглер оторвался от стойки и выпрямился.

На лице его можно было прочесть крайнее удивление. Он попытался уточнить:

– Господина Готовцева?

– Ну да!… Даниила Семеновича Готовцева, – подтвердила Юля, заметив, что офицеры, сидевшие близ стойки, обратили на нее внимание.

– А вы кто? – поинтересовался Циглер. – Что ему сказать?

– Скажите, что его просит сестра…

– О!… – воскликнул Циглер. – Сестра!

– А что? – любезно и не без кокетства улыбнулась Туманова.

– Ничего! Видит бог, ничего! Роскошная сестра! Господин Готовцев будет рад, и я лично разделяю его радость. Сию минуту! Сию минуту!… – он резко выбежал из-за стойки и, прищелкивая пальцами, скрылся за дверью, прикрытой тяжелой портьерой.

Туманова подумала, что удобнее всего было бы сейчас присесть, но поблизости свободного столика не оказалось. «Неудачное место, хуже и придумать трудно», – отметила она про себя, торопливо вынула из сумки веер и, развернув его, стала обмахиваться.

За ближайшим столиком шумела офицерская компания. Юля сразу разобрала, что говорят о ней.

Раздались возгласы:

– Катастрофически красива!

– Прямо до неприличия!

– Ослепнуть можно! В такой трущобе!…

– Я… я тут бываю ежедневно. И не видел. Поразительно!

У разведчицы дрожал каждый нерв. Но она спокойно стояла, опираясь на локоть, и внимательно разглядывала портрет Гитлера, заключенный в багетовую рамку.

Один из офицеров разлил вино по бокалам, поднялся и обратился к своим собутыльникам:

– Господа! Прошу встать! – все поднялись, загремев стульями. Офицер повернулся к Тумановой так, чтобы она его видела. – Пьем за ваше здоровье и благополучие, прекрасная фрейлейн! Вы лучший из трофеев в этом городе!

Он поднял бокал на уровень глаз, и все сделали то же.

Девушке пришлось наградить офицера улыбкой и слегка поклониться. В это время из-за портьеры показался Циглер и с ним человек в белом переднике и колпаке. На вид ему было лет тридцать пять, не более.

Туманова стояла вполоборота и сделала вид, что не заметила их появления. Это было обдумано заранее: ведь не могла она сразу же броситься мнимому брату на шею! Она не была твердо уверена в том, что придет именно Готовцев, которого она никогда в глаза не видела. Сейчас все решала выдержка, железная выдержка и нервы. Ведь сестра не может ошибиться и спутать родного брата с посторонним человеком. Если с Циглером по игре случая пришел не Готовцев, а кто-либо другой, то малейшая оплошность с ее стороны может повлечь за собой провал. Значит, надо выждать какие-то секунды. Пусть Готовцев, если он не лишен сообразительности, первым обратится к ней.

Туманова продолжала смотреть, улыбаясь, на веселую компанию, когда раздался возглас:

– Валечка!

Она нарочито вздрогнула. Вспыхнувшая от волнения краска на ее лице оказалась как нельзя кстати. Повернувшись и сделав шаг навстречу, она отозвалась не менее радостно:

– Брат, Даниил!

Они бросились друг к другу, обнялись и расцеловались на глазах у всех, как заправские артисты. Встреча получилась такой естественной, жизненно правдивой, что вызвала дружные аплодисменты офицеров, чего никак не ожидала Туманова.

Теперь уже можно было прикладывать руки к горящим щекам, смущенно улыбаться.

– А я-то тебя уже неделю жду! – радостно говорил Готовцев, держа «сестру» за руки и заглядывая ей в глаза.

«Молодчина!» – восторгалась в душе Туманова.

– Никак не могла, – ответила она быстро. – Не отпускал комендант. А ты все такой же!…

– Да что я!… Что мне сделается?! Я здесь, как у бога за пазухой! – и Готовцев подмигнул хозяину кафе. – Хорошо сделала, что вырвалась. Что же мы стоим тут? – Он рассмеялся. – И на нас смотрят, как на чудо! Пойдем! У меня здесь каморка.

Он обнял ее за талию и повел в ту же дверь, из которой только что появился. Когда они оказались в полутемном и длинном коридоре, Готовцев оглянулся назад и, никого не обнаружив, шепнул:

– Здорово получилось! Ей-богу, здорово! И комар носа не подточит. Но все же… – он приложил руку к груди. – Горячо стало… Вот так оно бывает в жизни. Сюда, сюда! – Он показал на узенькую щель, в которую проглядывал свет.

А хозяин кафе в это время стоял за стойкой, подкручивал усы и думал о чем-то своем. К нему подбежал официант. Циглер поцеловал кончики сложенных пальцев и умиленно произнес:

– Красотка! Бутончик! Антик!

– Прошу бутылку «Мартеля».

– Не могу… Понимаешь, не могу!… – сказал Циглер.

– Простите? – недоумевающе переспросил официант. – Уже нет «Мартеля»?

– Не могу оставаться равнодушным при виде подлинной женской красоты. Я эстет! – и спохватился: – Тебе что?

– «Мартеля»… Бутылку «Мартеля», – повторил официант.

– Сию минуту! – и Циглер повернулся к буфету.

Офицеры за длинным столиком уже пили за счастливых брата и сестру.

А они в это время сидели в небольшой, без окон, с глухими стенами клетушке, освещенной крошечной электролампочкой под самым потолком. Всю обстановку составляли железная койка с матрацем без простыни, покрытая неизвестно как сюда попавшей мохнатой казачьей буркой, и ящик с пустыми бутылками.

Готовцев и Туманова сидели рядом на койке. Готовцев с любопытством разглядывал документы «сестры», выданные оккупационной администрацией города Минска: паспорт, удостоверение и пропуск, дающий право на беспрепятственный проезд всеми возможными видами транспорта в город Горелов и обратно. Срок пропуска исчислялся десятью сутками. На паспорте имелись все необходимые отметки. Удостоверение свидетельствовало, что владелица его состоит на службе в минской военной комендатуре в качестве переводчицы.

Готовцев покачал головой и, возвращая документы, произнес:

– Ничего не скажешь… Чистая работа! С такими документами можно и до Берлина доехать. Показывали кому-нибудь?

– Да, один раз, у моста, – ответила Туманова, спрятала документы в сумку и невзначай бросила взгляд на литографию с изображением свирепо глядящего Гитлера, наклеенную на стене.

– Чудно? – спросил Готовцев, заметив ее взгляд.

Разведчица усмехнулась:

– А вы привыкли?

Готовцев нахмурился, опустил голову, толкнул носком ботинка ящик и проговорил:

– К этому нельзя привыкнуть. Делаю вид, что привык, с трудом терплю. Терплю потому, что надо. Иной раз до того тошно, что не знаешь, куда себя деть. Согласен хоть к черту на рога, лишь бы не видеть этих противных морд! – он встал, приоткрыл дверь в коридор и объяснил: – Так лучше… Будет видно, если кто подойдет. Хотя никто в мою каморку и не заглядывает.

Они помолчали. В условиях нелегальной работы часто бывают моменты, когда люди, встретившиеся по паролю, до этого не видавшие друг друга, исходя из требований конспирации, не знают, о чем можно и о чем нельзя говорить. Так было и сейчас. Туманова понимала, что Готовцев – только промежуточное звено, что он не должен знать, для чего и с каким поручением она явилась. Его дело – принять ее и передать кому следует, по цепи, в которой он, Готовцев, связан, очевидно, лишь с одним человеком и ни с кем другим. И, конечно, он не знает Чернопятова, потому что не всем подпольщикам дано знать руководителя подполья.

Юля чувствовала себя связанной. Это понимал и Готовцев.

После недолгого молчания она спросила:

– Как будем действовать?

– Как приказано, – ответил он. – Завтра вечером сведу вас туда, где вы нужны или кто вам нужен.

– Только завтра, и вечером? – удивилась Юля.

Готовцев развел руками и пояснил:

– Не подумайте, что это мой каприз. Мне строго наказано, как поступать. Утром ко мне придет товарищ Степан…

– Сюда?

– Нет, на вокзал. Я работаю в двух местах. Он придет и скажет, куда вас проводить.

Получалось не совсем так, как рассчитывала разведчица. Она тешила себя надеждой к утру выбраться из города окончательно вместе с драгоценными документами о «драконе», и такое долгое ожидание ее никак не устраивало. Она не могла держать Бакланова в неведении более суток. Там могут бог знает что подумать!

«Кто такой Степан? – рассуждала она про себя. – Во всяком случае это не Чернопятов. Того звать Григорий Афанасьевич. Его подпольная кличка «Комбат». И еще вопрос, кому меня передаст Степан? Возможно, что между ним и Чернопятовым стоит еще кто-то. Возможно, что Степан не знает Чернопятова так же, как не знает его и Готовцев. Тогда я не вырвусь из города и вечером. Это уж совсем плохо».

– О чем вы так задумались? – участливо спросил Готовцев. – Что вас беспокоит?

Туманова вздохнула, провела рукой по лицу.

– Я планировала иначе.

– Ничего не поделаешь! Если бы все зависело от меня…

«Конечно, он прав, – рассуждала Юля, – он поступает так, как ему приказано, но от этого не легче. Значит, надо немедленно покинуть город, пробраться в лес и информировать Бакланова. Завтра же вечером можно вернуться в город. Да в лесу и спокойнее, нежели здесь. Но вообще сложно…»

– Видите ли, – заметил Готовцев. – Город наш невелик. Тут каждый человек на счету, и это заставляет быть очень осторожным. Товарищ Степан правильно делает: если я сейчас поведу вас к нему, это всем покажется подозрительным. И мало ли что может случиться!…

Пока Готовцев говорил, Юля уже твердо решила: .

«Вернусь в лес. Рацию пока вносить в город не буду. Потом ею займутся товарищи…»

– Ну, что ж, – проговорила она, порываясь встать. – Скажите, где и в какое время я увижу вас завтра?

– А… куда же вы? – оторопело и с удивлением проговорил Готовцев.

– Пойду за город и пробуду там до вечера.

– Да что вы? Да разве я допущу это? Хорошенькое дело! Хм! Приехала сестра, а родной брат выпроваживает ее среди ночи. Тут и дураку взбредет в голову что-нибудь недоброе.

– А как же быть?

– Да никак. Останетесь у меня.

– До завтрашнего вечера?

– А что? Вы не беспокойтесь. Здесь лучше, чем в любом другом месте, да и, кроме того, вы же моя сестра!

– Ну, а если мне надо покинуть город? – улыбнулась Юля.

Готовцев помолчал немного и сказал:

– Только не сейчас, не ночью. Не мое дело расспрашивать, что вас тянет за город. Значит, нужно. Но это рискованно и может навлечь подозрение не только на вас, но и на меня.