Текст книги "Там, где Крюков канал..."

Автор книги: Георгий Зуев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Отрадно сознавать, что после смерти великого певца, его вдова, Анна Кирилловна, передала литературному музею Пушкинского Дома ценнейшую коллекцию автографов, собранных ее супругом.

Кстати, добрые соседи по дому – певец Федор Игнатьевич Стравинский и композитор Эдуард Францевич Направник дружили семьями и часто общались друг с другом. В 1900 году Направник даже написал специально для приятеля партию Вильгельма Завоевателя в опере «Гарольд». Вообще же Стравинские жили довольно замкнуто, дела и творческая жизнь артиста всегда определяли быт этой дружной большой семьи. Федор Игнатьевич Стравинский умер в 1902 году, здесь, в уютной квартире, на спокойной набережной старого Крюкова канала.

Он был похоронен на Новодевичьем кладбище в Петербурге. Позже прах великого певца перенесли в некрополь Александро-Невской лавры.

Столичные газеты опубликовали некролог: «21 ноября в 11 часов вечера скончался после продолжительной болезни известный артист русской Императорской оперы Федор Игнатьевич Стравинский. Всем любящим русское искусство эта потеря, несомненно, принесет искреннюю печаль. Покойный являлся замечательным артистом художественного воспроизведения сценических типов. Это был идеальный оперный артист, умеющий сливать в гармоничном единстве превосходную драматическую игру с чудесным пением. Ни в одной из своих ролей он не повторялся. Видя его, например, в образе Фарлафа, трудно было поверить, что это тот же артист, который накануне олицетворял собой бандита Спарафучиле в „Риголетто“. Пьяный, беспросветно загулявший „босяк“ Скула в „Князе Игоре“ не имеет ничего общего с элегантным и злобно-ядовитым Мефистофелем. Это удивительное разнообразие и эластичность сценического таланта позволяли Ф. И. Стравинскому браться с огромным успехом за множество ролей. В своем репертуаре певец насчитывал до 70 ролей. Будучи крайне отзывчивым человеком, он никогда не отказывался выступать на благотворительных концертах, особенно на тех, которые устраивались в пользу молодежи. Чрезвычайно талантливый, умный и интеллигентный артист, – Стравинский навсегда будет памятен посетителям русской оперы. И невольно делается жаль, когда подумаешь, что его искусство было такого свойства, что его нельзя запечатлеть и сохранить никакими способами на будущее время, и что оно остается исключительно лишь в памяти тех, кто лично видел и слышал прекрасного артиста-художника».

В доме на Крюковом канале еще некоторое время жили его дети: Юрий Федорович – архитектор и Игорь Федорович – композитор.

Игорь Федорович Стравинский прожил долгую жизнь и скончался за год до своего девяностолетия. Он вошел в историю искусства как композитор, неоднократно менявший творческую манеру и стилевые ориентиры. Самым блистательным периодом его творческой работы стал русский. Ярчайший взлет во времена знаменитых дягилевских «Русских сезонов» в Париже, когда поставили его феерические балеты. Это был триумф отечественного искусства. Темы русской жизни и после продолжали питать его творчество. Сам Игорь Стравинский утверждал: «Я всю жизнь по-русски говорю, по-русски думаю, у меня слог русский».

Он стал лидером многих направлений европейской музыки, пройдя сложный путь от импрессионизма к додекафонии. Человек мира, он по праву принадлежит трем крупнейшим культурам – русской, французской и американской. Однако, живя за рубежом, композитор остро тосковал по оставленным родным местам, вспоминал Мариинку и кипевшую в ней театральную жизнь. Петербург, «артистический» дом № 6–8 на Крюковом канале всегда оставались для него «дороже любого другого города и места в мире».

Ф. И. Стравинский. 1900 г.

Осенью 1962 года, через 48 лет, Игорю Федоровичу вновь удалось встретиться со старой отцовской квартирой.

Племянница композитора Ксения Юрьевна вспоминала, что, «готовясь к встрече знаменитого дяди в его бывшей квартире на Крюковом канале, во время его приезда на родину в 1962 году, родственники находились в весьма затруднительном положении: квартира-то уже была „коммуналкой“, а расстраивать композитора не хотелось. К счастью, сохранились кое-какие вещи – бронза, книжные шкафы, фарфор, портреты и другие бытовые предметы, принадлежавшие его родителям».

Из окна бывшей детской комнаты Игорь Федорович снова увидел тихую Коломенскую набережную; правда, привычных для него силуэтов Литовского замка с круглой угловой башней и красивых аркад Литовского рынка на его противоположном берегу, к своему удивлению, композитор не увидел. Теперь там громоздились этажи огромного жилого дома, а левее от него, на другой стороне Офицерской улицы, вырисовывался необычной конструкции силуэт Дворца культуры им. Первой пятилетки.

В этом старом родительском доме Игорь Федорович Стравинский провел свои детские и юношеские годы. Раннему развитию будущего композитора способствовали не только его отец – известный певец и солист Мариинского театра, и мать – прекрасная пианистка, но и вся замечательная атмосфера их квартиры на тихой набережной Крюкова канала, в которой постоянно собирались знаменитые певцы и музыканты, где часто звучала прекрасная музыка. Юноша имел возможность регулярно посещать театр и часто бывать на репетициях всех опер и балетных постановок.

Однако следует отметить, что занятия музыкой носили поначалу у молодого Стравинского довольно поверхностный характер, а потом и вовсе отступили на второй план. По настоянию отца он должен был поступить на юридический факультет Петербургского университета, чтобы овладеть «престижной и перспективной профессией». Во время своего обучения в университете юноша не прерывал самостоятельного изучения основ композиции. Более того, через сына Римского-Корсакова, своего университетского товарища, он познакомился с самим композитором, который стал его учителем и консультантом.

В 1908 году, когда состоялось его первое выступление как композитора, Стравинский был уже автором нескольких музыкальных сочинений. Среди них вокальная сюита «Фавн и пастушка» на стихи А. С. Пушкина, «Фантастическое скерцо» для оркестра, позднее переработанное в балет «Пчелы». Тогда же он начал работу над оперой «Соловей» на сюжет сказки Андерсена. На одном из концертов произведения Стравинского «Фейерверк» и «Фантастическое скерцо» услышал С. П. Дягилев, которому суждено было сыграть в жизни композитора немалую роль. «Гениальный антрепренер», как называли современники Дягилева, предложил молодому автору сочинить музыку к балету и даже подсказал сюжет из нескольких вариантов русских народных сказок о Жар-птице и Кащее Бессмертном. Они-то и стали основой либретто балета «Жар-птица». Успех этого спектакля, поставленного в Париже в 1910 году, был огромен и положил начало всемирной славе Стравинского. Его последующие балеты («Петрушка» – 1910 г., «Весна священная» – 1912 г. и другие произведения), образы которых композитор черпал из русского фольклора, народной песенной стихии, были восторженно встречены зарубежным зрителем и неоднозначно, довольно прохладно – на родине. Русские музыкальные критики не жаловали композитора. 3 октября 1912 года «Петербургская газета» писала по этому поводу: «Балет какофония. По слухам, молодой композитор И. Ф. Стравинский вводит курьезные нововведения в свою новую пьесу – балет „Священная весна“. Дело в том, что участвующий в этом балете хор будет петь совсем в другой тональности, чем оркестр, и совершенно в других ритмах. Можно себе представить, какая получится какофония!»

Новый балет шокировал русскую публику. Яркая, красочная музыка плясок, игр, ритуальных обрядов, бестактно заглушалась смехом, свистом и невообразимым шумом в зрительном зале.

1914 год застал Стравинского в Швейцарии. Эта страна была пристанищем композитора целые семь лет. Оказавшись перед войной на Западе, Стравинский остался там навсегда, утратив непосредственную связь с культурой своей родины. Но русский музыкальный фольклор и национальные сюжеты по-прежнему продолжали питать его творчество.

«Русский дух неистребим в сердце этого настоящего, подлинно большого, многогранного таланта, рожденного землей русской и кровно с ней связанного», – так скажет о Стравинском один из лучших композиторов нашего времени – Д. Д. Шостакович.

Выдающаяся династия Стравинских действительно внесла весомый вклад в развитие отечественного искусства, однако, по неизвестным причинам, дом № 6–8 на набережной Крюкова канала долго не имел памятного знака. Родственники знаменитого певца Мариинского театра Федора Игнатьевича Стравинского и его сына композитора Игоря Федоровича, именем которого названа площадь в центре Парижа, вспоминали, что «висевшая здесь когда-то мемориальная доска „канула в Лету“ и до сих пор не восстановлена».

Т. П. Карсавина. 1910-е гг.

Порадовало ленинградцев небольшое сообщение, опубликованное в журнале «Музыкальная жизнь» (№ 17–19, 1991), уведомившее жителей города, что «во время традиционного фестиваля „Ленинградская весна“ дополнительный общественный резонанс мероприятию придало торжественное открытие мемориальных досок – на доме № 6 по Крюкову каналу, где жил И. Ф. Стравинский, и доме по Большой Пушкарской улице, где Д. Д. Шостакович работал в начале войны над легендарной Седьмой симфонией».

В доме № 6–8 на набережной Крюкова канала в начале XX века также снимала квартиру и блистательная Тамара Платоновна Карсавина – дочь Платона Константиновича Карсавина, в прошлом известного солиста балетной труппы Мариинского театра. Ее квартира находилась этажом выше над апартаментами семьи Ф. И. Стравинского. Тамара Карсавина – талантливая балерина, окончила столичную балетную школу в 1902 году. Один из критиков сравнил ее с Тамарой из лермонтовского «Демона». И действительно, томная, смугловато-бледная, с глубокими темными очами, Карсавина была любимицей петербургской публики. Ее творчество стало частью духовного опыта ее современников и далеко за рубежами родины прославило отечественное балетное искусство. В русском балетном театре появление Карсавиной стало подлинным событием и новым этапом его истории.

Ж. Кокто. Афиша с изображением Тамары Карсавиной

Начало судьбоносного для всего мира и России 1914 года застало балерину в Париже. Разразилась мировая катастрофа, обрушившая на русский народ волну бедствий и горя. Она перекорежила и исковеркала судьбы людей, разлучила и разбросала по свету семьи.

Окольными путями Карсавина добралась до родного города, теперь уже Петрограда. Из окон своей квартиры на набережной Крюкова канала балерина видела огромные толпы горожан, энергично демонстрирующих ненависть ко всему немецкому и выкрикивающих яростные оскорбления в адрес Австрии, Германии и германского правительства. Люди полны энтузиазма. Еще бы! Русская армия, британский флот, французская артиллерия быстро сделают свое дело. К Рождеству все будет закончено! Подъем духа необычайный!

Председатель Государственной думы М. В. Родзянко

Площадь у Мариинского театра превратилась в военный плац, на котором проводили учение рекруты – бежали в атаку, кололи штыками набитые соломой чучела. В сумерках солдатские роты возвращались в казармы, маршируя под окнами квартиры Карсавиной и распевая патриотические песни.

Мариинский театр всю войну оставался открытым. У его касс по-прежнему стояли очереди, а зал театра каждый вечер заполнялся публикой, требовавшей теперь перед началом спектакля исполнения российского государственного гимна и гимнов стран-союзниц.

Эйфория быстро закончилась. Подходил в концу 1914 год. На фронте – сплошные неудачи. Началось тотальное отступление русских войск. «Наши войска отступают в полном порядке, оказывая успешное сопротивление авангарду противника!» – читали жители Петрограда в официальных сообщениях. Но неизбежность трагического поражения Российской империи ощущалась все сильнее.

Люди были подавлены, у всех в разговоре одно: «Когда же кончится эта война! Слишком долго тянется, слишком ужасна!»

Иностранцы отмечали странную психологию русского народа, способного на жертвы, подвиги, но быстро поддающегося унынию и отчаянию при неудачах, заранее считающего, что произойдет самое худшее. В народе росло недовольство всем и вся. В декабре 1914 года председатель Государственной думы М. В. Родзянко, беседуя с Николаем II в присутствии министров сказал: «Вы погубите страну, погибнет Россия при таких порядках… Вы приведете нас к такой разрухе, какой свет не видел, потому что, раскачав такую страну, как Россия, вы ее не скоро успокоите». Царь выслушал его и спокойно сказал: «Пожалуйста, вы не каркайте…»

Действительно, нерешительность и безволие царя, сочетавшиеся с упрямством, являлись непозволительными чертами для руководителя такой державы, как Россия, и вели ее к катастрофе.

«Жаль России. Жаль царя, – говорил Витте. – Что он получил и что оставит!»

Война продолжалась. В то время как на промерзшем фронте ради чуждых интересов тысячи рабочих, крестьян, интеллигентов убивали друг друга, голодные толпы их жен, матерей и детей выстаивали бесконечные очереди за хлебом, терзаясь тревожными думами о том, где и на что достать еды. Продукты дорожали, рубль дешевел. Купить что-либо стало делом почти невозможным. В лавках вывешивали объявления: «Хлеба нет и не будет!»

25 февраля 1917 года Тамара Платоновна Карсавина, выйдя из дома с маленьким кожаным саквояжем с балетными туфлями и прочими танцевальными принадлежностями, направилась в Мариинский театр на репетицию. Толпы народа запрудили Театральную площадь. На Офицерской улице казаки и полицейские отряды. У здания оперного театра установлен воинский караул.

27 февраля жильцы дома № 6–8 стали свидетелями уличных беспорядков и интенсивной стрельбы на Театральной площади, Офицерской улице и набережной Крюкова канала. Всю ночь громили Литовский замок; в 6 часов утра матросы Крюковских казарм выпустили заключенных, затем тюрьму подожгли. Жар от горящего строения был настолько сильным, что стекла в некоторых домах на противоположном берегу Крюкова канала раскололись.

В Петрограде вскоре развернулись уличные бои. Горели здания судов, полицейские участки и судебные архивы. Дом балерины Матильды Кшесинской был разгромлен ворвавшимися в него повстанцами.

В столице царили небывалый подъем и оживление. Люди с огромными красными бантами на одежде со слезами радости на глазах поздравляли друг друга с праздником свободы и революции. Ее признали все. И все были ей рады. Представители всех родов войск Петроградского гарнизона стройными рядами под музыку прошли в Таврический дворец во главе с офицерами, приколовшими на офицерские кокарды фуражек красные банты и красные нашивки на рукава шинелей. Даже великий князь Кирилл Владимирович признал Думу и, одетый в форму капитана I ранга, привел в Таврический дворец для присяги Временному правительству моряков Гвардейского экипажа.

Из Царского Села прибыла делегированная гарнизоном группа офицеров и солдат Гвардии, чтобы заявить о своем переходе на сторону революционного правительства. Во главе этой делегации шла особая сотня казаков Свиты Его Императорского Величества. Шествие гвардейских частей замыкал отряд императорской дворцовой полиции и телохранителей Николая II. В Таврическом дворце гвардейские офицеры, солдаты и матросы заявили о своей преданности новой власти, о которой в тот период имели весьма смутное представление.

15 марта 1917 года Мариинский театр давал праздничный спектакль. Зал от верхних ярусов до первых кресел заполнила демократическая публика. Петроградская газета «Новое время» восторгалась по этому поводу: «Не было отвратительных фраков и низко вырезанных жилетов со смешно белеющими манишками, ни следа ресторанно-аристократического шика, обычно господствующего на балетных представлениях. Не было безвкусицы расфранченных неприличий и безбрежных богатств, амальгамы биржи и кокетства… Перед третьим действием вся труппа выстроилась на сцене под Марсельезу. Фокин прочел от имени артистов адрес с выражением преданности новому строю. Карсавина сидела в ложе честных борцов за новую гражданственность».

Ф. И. Шаляпин сочинил музыку и слова нового гимна «Свободный гражданин» и с большим подъемом исполнил его с хором Мариинского театра. Текст гимна призывал:

 
К оружью, граждане, к знаменам,
Тиранов жадных свергнут гнет,
Знамена красные – вперед,
Во славу русского народа!
 

Зрители стоя приветствовали новую эру жизни и искренне поздравляли друг друга со святым праздником революции.

Но война продолжалась, разруха в стране увеличивалась. Терпение народа было на исходе.

В Мариинском театре артисты, отойдя от прежних традиций, ввели в обиход обращение «товарищ». Оперная и балетная труппы организовали свои комитеты, в один из них была выбрана в качестве председателя Т. П. Карсавина.

Это было выше сил знаменитой балерины. Ее превратили в чиновника, решающего проблемы театра и его артистов. Прима Мариинского театра вынуждена была прекратить ежедневные занятия и репетиции, ее захлестнули заявления, жалобы, просьбы балерин и музыкантов. Тамара Платоновна теперь вынуждена была заседать в комитете с утра до позднего вечера. Все это раздражало и тяготило талантливую танцовщицу, лишенную привычного ритма жизни и своего любимого дела.

Мало того, вездесущая пресса и лидеры революционных комитетов Петрограда публиковали полные клеветы и грязи статьи и расклеивали на заборах безобразные плакаты о деятельности балерины.

Как-то вечером Карсавиной на квартиру позвонил один из старых друзей и взволнованно спросил: «С тобой все в порядке?» Услышав, что с балериной ничего не случилось, он рассказал ей, что по городу расклеены подстрекательские плакаты с ее изображением и подписью под ним: «Карсавина – немецкая шпионка». Знакомый посоветовал Тамаре Платоновне временно переехать на другую квартиру и там переждать «смутное время». Это было последней каплей, переполнившей чашу терпения великой русской танцовщицы.

Слева направо стоят: Т. Карсавина, В. Нижинский, И. Стравинский, А. Бенуа, С. Дягилев. Монте-Карло, 1920 г.

В 1918 году балерина была вынуждена навсегда покинуть сцену Мариинского театра и уехать из России во Францию.

Уехала подальше от угроз, от злобных интриг, затеянных вокруг нее, навсегда порвав связь с родиной. Там, в эмиграции, она с большим успехом исполняла главные партии в постановках М. М. Фокина, работая в составе парижской труппы «Русский балет» Сергея Дягилева. В конце 1920-х годов Тамара Платоновна была приглашена в Лондон, где начиная с 1930 года в течение 25 лет являлась вице-президентом Королевской академии танца.

Судьба дома № 6–8 на набережной Крюкова канала связана с еще одним известным именем – академика Дмитрия Васильевича Наливкина, выдающегося российского геолога, палеонтолога, снискавшего широкое признание среди ученых всего мира. Он много сделал для развития, а в ряде случаев и становления различных геологических дисциплин и в первую очередь стратиграфии, палеогеографии, учения о фациях, исторической геологии СССР, геологической картографии, геологии отдельных регионов – Урала, Средней Азии, Казахстана, Русской платформы, Кавказа и др. Ему мы обязаны открытиями крупнейших месторождений и целых районов распространения полезных ископаемых, в том числе бокситов на Урале, нефтегазоносных районов в Западном Предуралье и т. д. Огромный авторитет Д. Н. Наливкина позволил ему стать признанным руководителем больших коллективов геологов, занятых поиском месторождений полезных ископаемых.

В доме № 6–8 академик Д. В. Наливкин поселился в январе 1946 года, после окончания ремонта: в период блокады в здание попало несколько немецких снарядов. Знаменитый ученый прожил здесь 36 лет, до самой своей кончины в 1982 году.

Это всего лишь отдельные штрихи богатейшей истории старого доходного дома на набережной Крюкова канала, некогда принадлежавшего купцу второй гильдии и коломенскому домовладельцу А. М. Тупикову. Дом № 27/6-8, к сожалению, не входит в число памятников архитектуры, охраняемых государством, но его прошлое заслуживает внимания, ибо оно тесно связано с историей нашего города и его жителями – известнейшими деятелями отечественной культуры и науки.

ЛИТОВСКИЙ РЫНОК

После завершения строительства Литовского замка на углу четной стороны Офицерской улицы и нечетной набережной Крюкова канала на участке № 6/34, в 1787–1789 годах соорудили мясной Литовский рынок по проекту архитектора Дж. Кваренги. Каменные торговые ряды по правому берегу Крюкова канала построили на месте деревянных, в которых велась мелкая торговля в первые годы существования нового столичного города, в отдельных лавках и вразнос. Здесь же, неподалеку от деревянных лавок, прямо посреди небольшой площади располагались живописные возы с дровами и сеном.

Литовский рынок. Начало 1900-х гг.

Каменный Литовский рынок полностью отвечал сложившемуся в русской архитектуре типу образцового рыночного здания и указам городских властей.

В непосредственной близости от его торговых аркад тогда еще находилось множество кабаков и харчевен для работного люда и простых жителей, поэтому первоначально рынок именовался Харчевым, или Обжорным. Однако позже за ним все же закрепилось новое и окончательное название – Литовский, по аналогии с расположившимся на другой стороне Офицерской улицы знаменитым Литовским замком – мрачной городской тюрьмой.

Новый рыночный центр, в котором торговые помещения объединялись оригинальной аркадой в замкнутый комплекс, просуществовал в Большой Коломне (территория от нечетной стороны канала по направлению к Покровской площади, ныне Тургенева) вплоть до 1918 года.

Со своими бесчисленными арками, сводчатыми переходами и высокими красными черепичными крышами он был не менее живописен, чем его ближайший сосед – Никольский рынок. Здание Литовского рынка построили в конце 1789 года. Фасад по замыслу архитектора предполагалось украсить статуями, олицетворяющими плодородие и торговлю, и лепным орнаментом. Однако по ряду причин этого не сделали, и ниши так и остались незаполненными. Рынок всегда изобиловал свежими и качественными продуктами, имевшими широкий спрос у жителей Офицерской и прилегающих к ней улиц.

Особенно популярными у местного населения были мясные, рыбные и хлебные ряды Литовского рынка. За их работой и санитарным состоянием регулярно следили специальные комиссии Городской думы, требовавшие, чтобы владельцы лавок держали стабильные умеренные цены на мясо и рыбу. Такса на них не только устанавливалась на каждый сезон, но и подкреплялась специальным указом «О чинении наказания мясным промышленникам, ежели продавать будут мясо дороже сверх показанных к таблице цен или будут фальшивый вес держать». За нарушение указа владельцы лавок подвергались наказанию плетьми или приговаривались к большим денежным штрафам. Причем телесные наказания провинившихся торговцев проводились прилюдно, непосредственно на набережной Крюкова канала. По мнению авторитетных жителей Коломны, подобные меры регулирования розничных цен на продукты способствовали тогда воспитанию рыбников и мясников и формировали из них дисциплинированных и честных торговцев.

За порядком торговли на городских рынках, и на Литовском в том числе, наблюдала «Особая торговая полиция», учрежденная в Петербурге в июле 1842 года. В ее состав входили представители Городской думы, торговые смотрители, избираемые из купечества, и базарные смотрители, назначаемые из думских гласных. Каждый смотритель при исполнении своих должностных обязанностей носил официальный служебный мундир и неукоснительно соблюдал утвержденные правила, которыми категорически запрещалось брать поборы за места с сельских жителей, договариваться с перекупщиками, давать разрешение на выпечку хлеба людям «неиспытанным в этом деле». Торговые смотрители также проводили должную профилактическую работу, препятствующую обману покупателей. Все гири в торговом помещении должны были обязательно иметь клеймо Казенной палаты.

Правда, возможность обмануть покупателя во все времена играла важную роль в торговых делах русских купцов. Лозунг «Не обманешь – не продашь» стал записным правилом отечественных торговцев. Для купца, торговавшего на рынке, умение «надуть», лихо обмануть своего клиента считалось не позором, а, наоборот, достоинством. Подобные «профессиональные» навыки свидетельствовали о хватке, зрелости, рачительности и умении выгодно вести торговые дела.

Любопытно, что к случаям обмана, обвеса, банальным кражам у покупателей рыночные торговцы относились достаточно безучастно, считая это дело обычным для торговца, но если воровали у них, – купцы энергично негодовали, гнались за вором, в поимке которого принимали активное участие сидельцы всех соседних лавок. Обычно пойманного вора били до полусмерти, а полиция на подобные дикие расправы, как правило, не реагировала.

К началу XX века Литовский рынок насчитывал 42 лавки. Здесь также функционировали столярные, слесарные, жестяно-фонарные, газопроводные, водопроводные мастерские. В двухэтажном здании велась повседневная торговля рыбой, зеленью, мясом и дичью. Здесь же размещалась и одна из знаменитых столичных булочных купца Филиппова.

А. Н. Бенуа вспоминал «особую ауру, царившую в лавке торговца колониальными товарами Литовского рынка – В. П. Васильева, с „заседаниями на деревянном ларе“, с „вкрадчиво-заискивающим обращением“, с „бытовым ансамблем этой торговли, вовсе не живописной, но во всем ладной и характерной“, – со всем тем, что так завораживает покупателей, что составляло неповторимый „лавочный ритуал“. Своими двумя окнами и стеклянной дверью лавка колониальных товаров купца Васильева на Литовском рынке выходила на тот перекрытый сводами ход, что огибал со всех четырех сторон рынок, перекрываемый лишь там, где находились ворота, через которые можно было въехать в обширный общий двор. Поэтому в лавке всегда царил полумрак, и в темные зимние дни в ней зажигалась с утра висячая керосиновая лампа. Отделка лавки была простого светлого вощеного дерева, включая сюда и пересекающий ее во всю ширину прилавок, из-за которого можно было пройти в переднее помещение, приподняв среднюю доску. Справа к прилавку примыкал такого же дерева ларь-диван с высокой прорезной спинкой. Слева в стену был врезан мраморный камин (никогда не топившийся), а на нем единственным чисто декоративным элементом помещения красовались бронзовые золоченые часы под стеклянным колпаком. По стенам, на полках стояли бутылки с винами и наливками, банки с леденцами и консервами, а также целый батальон наполовину завернутых в синюю бумагу сахарных голов.

А. Бенуа пяти лет. 1875 г.

В специальных ящиках и на витринах лежали пряники, халва разных сортов и неприхотливые конфеты. В бочках же хранился погруженный в опилки виноград разных сортов, сохранявший свою свежесть в течение всей зимы. Все это было самое обыкновенное, но все это носило характер солидности и добротности, и это внушало уважение даже мне, шестилетнему мальчику».

В эти же годы столичный историк Г. В. Лукомский отмечал в книге «Старый Петербург, прогулки по старинным кварталам столицы»: «Хорош еще Литовский рынок, но он очень застроен во дворе, и общий вид его сильно изменен».

Долгое время все поисковые исследовательские работы, посвященные созданию и существованию Литовского рынка, оканчивались безысходными словами: «Автор постройки неизвестен». Лишь недавно создатель проекта Литовского рынка был найден. Им оказался не кто иной, как знаменитый архитектор Джакомо Кваренги, творения которого в значительной степени определили художественный облик Петербурга, придав ему монументальную величественность и классическую строгость.

Дж. Поли. Портрет архитектора Кваренги. 1810 г.

Эта архитектурная находка принадлежит историку и журналисту Борису Метлицкому. Читая монографию В. И. Пилявского «Джакомо Кваренги» («Стройиздат», 1980), изобилующую редчайшими архивными материалами и чертежами, он обратил внимание на один рисунок Кваренги, оригинал которого сейчас хранится в библиотеке города Бергамо, родины архитектора. Автор монографии снабдил этот рисунок лаконичной надписью «Неопознанный проект Гостиного двора» и пояснением: «Неопознанным остается авторский чертеж фасада торговой галереи с сильно рустованной аркадой и нишами в пилонах. Можно предположить, что это фасад одного из не уцелевших торговых строений…». «Одного из не уцелевших», но какого?

После длительных поисков Борис Метлицкий нашел, наконец, это здание на старой почтовой открытке с видом Офицерской улицы. Сомнения отпали – на рисунке Джакомо Кваренги изображено здание Литовского рынка, вернее, его парадный фасад. В центре – въездная арка во двор, а по сторонам – шесть помещений магазинов.

Рынок действительно первоначально назывался «Харчевым», так как все его помещения предназначались для продажи съестных продуктов.

Судьба рынка оказалась незавидной: ему пришлось работать в условиях жестокой конкуренции с соседними – Сенным и Никольским. Рынок постепенно увядал и к началу XX века превратился в галерею заброшенных складских помещений и мастерских. В 1920 году он сгорел от случайно возникшего пожара. В 1930 году на его месте воздвигли конструктивистский Дворец культуры им. Первой пятилетки по проекту архитекторов Н. А. Митурича и В. П. Максимова. Это было одно из первых общественных зданий советского периода и одно из тех произведений, о которых Владимир Маяковский говорил: «Впервые не из Франции, а из России прилетело новое слово искусства – конструктивизм». Однако в послевоенное время, из-за негативного отношения к этому стилю отечественных идеологов, здание подверглось существенной переделке в классицистическом духе с элементами большого ордера.

Проект парадного фасада торговой галереи Литовского рынка. Конец XVIII в.

В 1956–1957 годах по проекту архитекторов Н. А. Митурича, В. В. Горбачева и М. Л. Файнберга проведены капитальные работы по реконструкции здания Дворца. Его внутренняя перепланировка позволила более рационально использовать уютный зрительный зал на 1200 мест, кинолекторий, танцевальный зал и многочисленные аудитории для занятия художественной самодеятельностью.

В период с 1936 по 1941 годы во Дворце работал известный композитор В. П. Соловьев-Седой, многие замечательные произведения которого впервые прозвучали в стенах этого почитаемого ленинградцами учреждения культуры. Василий Павлович любил Коломну, где «каждый памятник, мост, особняк, каждая набережная, каждое дерево имеют свою тему, свою мелодию и подголоски».

Дворец культуры им. Первой пятилетки

В годы Великой Отечественной войны во Дворце работал и постоянно базировался Театр народного ополчения, музыкальной частью которого руководил тогда композитор Д. Д. Шостакович.