355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Георгий Кублицкий » По материкам и океанам » Текст книги (страница 4)
По материкам и океанам
  • Текст добавлен: 26 сентября 2016, 10:03

Текст книги "По материкам и океанам"


Автор книги: Георгий Кублицкий


Жанр:

   

Детская проза


сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 19 страниц)

– У нас сапоги кованы железом… Так как же пройти к озеру?

– Зачем тебе? – удивлялись старики настойчивости Ваганова. – Пойдем лучше с нами к большой соленой воде. Рыба есть, птица есть. Хорошо!

Наконец с помощью Тита Лаптукова Ваганов узнал, что путь кочевников проходит недалеко от реки Таймыры, по которой можно спуститься к озеру. Топограф приказал делать лодку. Вернувшийся профессор немало удивил казаков, взявшись вместе с ними плотничать: барин, а топором орудует почище мужика.

Все длиннее становились дни. Нганасаны уже осматривали нарты, чинили упряжь, готовясь к перекочевке на север; женщины костяными иглами шили из оленьей замши летнюю одежду.

Однажды профессор собрал своих спутников.

– Мы начинаем дело, небезопасное для жизни, – сказал он, внимательно всматриваясь в лица слушавших его. – Буду говорить прямо. Тот, кто заболеет во время дальнейшей нашей поездки в глубину севера, должен будет остаться на дороге один, где бы это ни случилось, и ждать, пока остальные вернутся к нему на обратном пути.

Брандт съежился, слуга Фурман побледнел. Ваганов закивал головой. Старик Лаптуков и казаки слушали со спокойными, бесстрастными лицами.

– Я думаю, – подчеркивая каждое слово, продолжал Миддендорф, – что нам нет надобности отправляться всем вместе. Господину Брандту, а также тебе, Фурман, лучше остаться здесь. Томилов, – он кивнул на одного из казаков, – поможет вам заниматься наблюдениями на нашей метеорологической станции.

Брандт затеял вялый спор, говоря, что ради бескорыстного служения науке он готов идти на любые лишения и даже на смерть. Но Миддендорф без труда убедил его, что интересы науки требуют присутствия такого опытного метеоролога именно здесь, на этом становище…

Майским днем нганасаны по уплотненному ветрами снегу, похожему на застывшую морскую рябь, тронулись на север. Далеко по тундре растянулся «аргиш» – олений караван. Девять саней заняло имущество экспедиции: остов лодки, разные приборы, провиант на все лето и даже немного дров. Кто знает, найдется ли подле озера топливо…

Над весенней тундрой боролись холодные и теплые воздушные течения. Туманы, синевато-серой пеленой прикрывавшие тундру, внезапно исчезали, и воздух становился необыкновенно прозрачным. Глаза как бы превращались в подзорные трубы, различая какой-нибудь крохотный бугорок чуть не за версту. Даурские лиственницы, самые морозостойкие деревья на земном шаре, забравшиеся даже за 72-ю параллель и превратившиеся здесь в хилых карликов, казались лесными исполинами.

Однажды во время привала профессору вздумалось осмотреть два невысоких холма, до которых было, что называется, рукой подать. Подвязав лыжи и взяв с собой одного из казаков, он добежал до первого холма. Но едва лыжники заскользили ко второму, как тот медленно поплыл куда-то вбок.

Миддендорф, приписав столь странное поведение холма сильному утомлению глаз, повернул к лагерю. Но тут переменившийся ветер принес густой туман, и профессор едва успел по компасу заметить направление. Они пошли, и злополучный холм снова промелькнул перед ними. Миддендорф взял в руки подзорную трубу. Как сквозь густое матовое стекло, он увидел свою палатку и сани возле нее:

– Бежим, лагерь рядом!

Они поспешили к палатке, которую теперь ясно видел и казак. Вдруг лагерь, до которого оставались считанные шаги, исчез, растаял.

Лыжники остановились. Уж не проскочили ли они сгоряча мимо палатки?

Повернули обратно. Лагеря не было.

Уже в первые дни весеннего путешествия по тундре Миддендорф замечал, что временами отражения идущих впереди оленьих упряжек начинали дрожать, приподниматься над снежной поверхностью. Как-то раз он далее увидел расплывшееся отражение оленя, перевернутое вверх ногами. Эти явления, напоминавшие миражи пустынь, тогда только позабавили его. Теперь марево тундры сыграло с ними злую шутку.

Снова и снова меняя направление, метались они по тундре, падая и опять поднимаясь. Ветер заметал, сглаживал их следы. Прошло пять, десять часов, мглистая полутьма рассеялась, туман из лилового стал перламутровым. Совершенно обессилев, голодные, замерзающие, они повалились на снег. С трудом приподнявшись на коленях, казак потянулся к подзорной трубе, в сотый раз поднес ее к глазам и вдруг радостно вскрикнул.

Миддендорф выхватил у него трубу. В молочном кружке вздрагивала, плясала палатка. На исходе двадцать третьего часа непрерывных блужданий по тундре профессор и казак доползли наконец до нее.

Часть кочевников, ушедших раньше других с зимнего становища, должна была заранее устроить на речке Новой промежуточный лагерь. Но Миддендорф застал там одного здорового и тридцать больных. Профессору, выражаясь фигурально, опять пришлось надевать докторскую шляпу…

– Ты хороший человек, болезнь тебя боится – убегает. Мы дождемся тебя здесь осенью, – прощались с профессором кочевники несколько дней спустя. – А один не ходи – пропадешь.

Последний проводник расстался с экспедицией, когда оленьи упряжки вышли на невысокий берег реки Верхней Таймыры.

– Плыви – приплывешь в озеро, – сказал он профессору, показывая на реку. – А лучше оставайся, кочуй с нами. Лечить нас будешь. Лучший чум тебе дадим, олешек.

– Что это за место? – спросил Ваганов.

– По-нашему Сяттага-Мылла… Оставайся и ты, друг. Тебе тоже дадим маленько олешек, будешь доктору помогать.

– Ладно, ладно! – смеялся Ваганов. – Приезжай сюда на твоих олешках осенью. Может, надумаем совсем у вас с доктором остаться.

Дожидаясь ледохода, экспедиция стала лагерем в Сяттага-Мылла. Весна на Таймыре была сырой, туманной. Солнце светило тускло, как лампа в парной бане. Вокруг него появлялись огромные радужные круги, которые, пересекаясь между собой, образовывали яркие, светящиеся пятна «ложных солнц»: это солнечные лучи преломлялись во множестве ледяных кристалликов, носившихся в воздухе.

Хотя ртуть в термометре еще редко поднималась выше черточки, отмечающей тридцать градусов мороза, на крутых береговых утесах снег уже подтаивал. Весна и зима попеременно теснили друг друга, и лишь к середине июня весна победила окончательно.

На южных склонах холмов ноги вязли в раскисшей глине. Веселые пуночки прыгали по первым проталинам, появились голосистые лапландские подорожники, а вслед за ними потянулись косяки гусей. Весенние трели куропаток не затихали даже солнечными ночами. Под прозрачной корочкой льда ожили первые растения – мохнатые, покрытые защищающим от холода пухом; и вот уже рядом с ними распустила желтый бутон сиверсия, таймырская роза, цветущая раньше, чем стает снег.

Ледоход продолжался почти неделю. С клокотаньем выныривали из воды глыбы льда, образовавшегося осенью на дне. Серые от вмерзших камней и песка, они сталкивались, вползали на берег, чтобы медленно дотаивать здесь чуть не все лето.

Следом за льдом в лодке, которую назвали «Тундрой», отправилась к Таймырскому озеру и экспедиция. Сзади тянулся на веревке легкий нганасанский челнок.

За несколько теплых дней на защищенных от ветра береговых склонах, сильно нагреваемых солнцем, едва заметная зелень превратилась в пестрый ковер цветов. Кроме яркожелтых сиверсий, расцвели голубые камнеломки, красные армерии.

Плавание было спокойным, даже слишком спокойным для Таймыра. Только раз, во время сильного ветра, река заставила путешественников понервничать. Возле скалистого мыска они услышали вдруг шум бурлящей воды. Не иначе, как водопад!

Хотели пристать к берегу, но лодку неудержимо несло вперед и вынесло в шумный, но вполне проходимый порог. Тут ее несколько раз подбросило, наклонило – и только.

Но вот и озеро. Не озеро, а настоящее пресное море – свинцовое, угрюмое. Противоположного берега не видно. Чуть приподнимается какой-то островок. На отлогих береговых склонах нагромождены валы из гальки: должно быть, работа льда, вытолкнутого ветром.

Выгрузив на берег содержимое лодки, путешественники поплыли назад за оставшейся частью груза. Снова вернувшись к озеру, они застали его донельзя сердитым. Шторм гнал на берег такие волны, что бедной «Тундре» могло и непоздоровиться.

Но полярное лето так коротко, а всех штормов не переждешь. И Миддендорф повел лодку к ближайшему островку – низкому, обильно покрытому травой.

У Ваганова уже был готов первый набросок карты пути к озеру и его южных берегов. Сначала он наносил мысы и речки под теми названиями, которые слышал от кочевников. Но теперь с островка, где сделали остановку, виднелись горы, заливы и острова, неизвестные жителям Таймыра и никаких названий, естественно, не имевшие. Ваганов забеспокоился:

– Александр Федорович, нельзя так. Что же это будет за карта? Давайте придумывать.

– Ну что ж… Пишите: остров Купфера.

– Александр Федорович, а кто это?

– Купфер? Русский физик. Из нашего Юрьевского университета. А другим мысам, заливам и островам будем давать имена наиболее почитаемых астрономов и натуралистов.

На карте западной части Таймырского озера, постепенно пересекаемого экспедицией, появились острова Федорова, Савича, Бетлинга, мыс Ленца, полуостров Гофмана.

«Тундра» вошла в залив. Вода в нем медленно текла на север. Потом сильно сузившийся залив снова раздвинулся, образовав довольно большое озеро. Когда пересекли и его, за мысом открылся исток реки Нижней Таймыры.

Отсюда можно было повернуть назад. У Миддендорфа накопились уже ценнейшие и единственные в своем роде материалы о природе Таймыра, климате, почвах, животном и растительном мире тундры. Ваганов заполнил на карте некоторые «белые пятна» полуострова.

И не только успешное окончание большей части намеченных работ могло заставить ученого подумать о возвращении: он сам, да и его спутники были измотаны. Чего стоили хотя бы ночевки в тундре, когда комары и мошки плотным слоем облепляют лицо, руки, забираются в каждую дырку! Профессор пробовал спать под меховой одеждой кочевников; проснувшись, он обнаружил на руке красную татуировку, повторяющую орнамент нганасанской вышивки. Оказывается, комары проникли хоботками во все отверстия, оставленные вышивальной иглой. Ваганов зарывался в мох с головой, но и это плохо помогало.

По утрам профессор едва узнавал своих спутников: распухшие веки, лица, как подушки. Даже Тит Лаптуков, ссохшийся словно мумия, приобрел несвойственную ему округлость лица. Не раз вспоминал профессор путешественника Гумбольдта, говорившего, что он в любой момент готов променять сибирских комаров на самых кровожадных москитов реки Ориноко.

Но «комар-пора», как называют ее кочевники, кончалась. Днем, во время остановки у берега, профессор босиком бегал по тундре, гоняясь за редкими экземплярами насекомых, а в ночь тонкая корка льда уже покрывала лужицы. Это тоже был сигнал к возвращению. Вон и птицы потянулись на юг, в теплые края.

И все же «Тундра» от истока Нижней Таймыры не повернула назад.

Ведь осталось так недалеко до побережья океана, где, наверно, много интересного для натуралиста. Ваганову тоже хотелось побывать в устье Нижней Таймыры и заснять линию побережья: тогда его съемка сомкнулась бы со съемкой Великой северной экспедиции.

Воды Нижней Таймыры подхватили лодку…

Она то скользила над темными, глубокими омутами, то царапала днищем гальку перекатов, то черпала бортами воду в порогах.

Глубокая пещера, темневшая среди скал, сильно взволновала профессора:

– Она! Она! Давайте к берегу.

– Да кто «она»? – с недоумением откликнулся Ваганов.

– Пещера Харитона Лаптева.

И профессор, осматривая пещеру, рассказал Ваганову, что после гибели своего корабля Лаптев пошел из Хатанги через пустой и мертвый полуостров к озеру Таймыр. Голодные собаки с трудом тащили нарты. Снежная слепота жестоко мучила Лаптева, но он все же пересек замерзшее озеро и пошел по Нижней Таймыре к океану, навстречу Челюскину, чтобы вместе с ним вернуться в Туруханск. Судя по дневникам Лаптева, он во время похода по Таймыру был у этой самой пещеры.

Сослужила она службу и нашим путешественникам: разложив у входа костер, они только утром почувствовали, что ударил первый морозец.

Дня три спустя Ваганов, отправившись на берег за топливом, нашел мамонтовый бивень, аккуратно распиленный на три части. Он лежал рядом с лошадиным черепом, обгоревшими головнями и топорищем.

– Опять Лаптев… – сказал профессор.

– Да, может, вовсе и не он?

– А череп? Ведь с Лаптевым были якуты, охотники до конины… Но смотрите, как отлично сохранились щепки и головни в этом климате! Будто и не пронеслось над ними столетие…

А назавтра, когда плыли вдоль высокого правого берега, Миддендорф заметил вдруг торчащие из земли исполинские кости. Ваганов так круто повернул «Тундру», что она едва не перевернулась. Профессор выпрыгнул на берег, следом за ним выскочили топограф и казаки. Только Тит Лаптуков равнодушно поглядывал на других и не трогался с места.

Наполовину прикрытый мерзлой землей, из яра торчал скелет исполинского мамонта.

– Вот так страшилище! Как в сказке. – Ваганов почтительно потрогал кость толщиной чуть не с человеческое туловище.

– Отличный экземпляр. Жаль, что придется оставить его здесь. Его место – в петербургском музее.

– А может, попробуем? – Ваганов посмотрел на лопату, лежавшую в лодке.

– Такой подвиг нам не по силе, – отозвался профессор. – Эта мерзлота тверда, как железо. Да и как мы его увезем?

Он пальцем копнул грунт вокруг огромного ребра мамонта. У самой кости земля была темнобурой, рыхлой, жирной. Дальше начинался мерзлый слой глины.

– А ведь жирная-то земля – остатки мамонтового мяса.

Ваганов взял щепотку, растер между пальцами, понюхал:

– Гм! Да-а…

– И ясно, что грунт еще не был мерзлым, когда наше чудовище попало в него, А коль скоро мамонты жили десятки тысячелетий назад, то и мерзлота в здешних местах им ровесница.

Друзья забрали в лодку зуб исполинского ископаемого и нанесли на карту «Яр мамонтов».

На следующей стоянке профессор попробовал раскопать на холме нору песца – полярной лисицы. Над входом свисали острые сосульки с клочьями прилипшей к ним шерсти, как видно изрядно мешавшие обитателям норы. Под землей пищали маленькие песцы. Вылинявшие, облезлые папаша и мамаша, отбежав чуть подальше, долго и гневно облаивали профессора.

«Тундра» обогнула большой остров, названный Фоминым в честь спутника Лаптева, якута Фомина. Вот и последний мыс, за которым – взбаламученная даль морского залива.

– Ну-ка, нанесите на карту мыс Ваганова, – обратился профессор к топографу. Тот смутился. – Пишите, пишите! Мыс Ваганова, сторожащий вход в Таймыру.

В три часа утра 13 августа 1843 года лодка причалила к скалистому островку, который омывали уже волны Ледовитого океана.

К востоку уходило изрезанное заливами скалистое побережье. Шумел прибой. Море было чистым: сильные ветры отогнали льды на север. Очень далеко над тундрой чуть синели отроги хребта, который кочевники называли Бырранга.

Но какой же неказистой была сама тундра вблизи океана! Волнистую ее поверхность едва прикрывали редкие пятна мхов, освещенные бледным, затуманенным солнцем. Истертый и потрепанный ковер тундры с желтыми, уже умершими травами напоминал бумагу, испачканную грязными, серо-желтыми пробами кисти живописца.

Воздух у океана был очень влажным: кожаные ремни, палатки отсырели, одежда прилипала к телу, на сухарях появилась плесень. Тит Лаптуков сетовал на то, что у побережья не было белых медведей. Старик надеялся увезти с собой их клыки, которые очень ценятся южнее, в тайге. Лесные охотники носят их, как амулеты. Они верят, что страшные зубы «дядюшки» – белого медведя – отпугнут его бурого «племянника», если он вздумает нападать на человека…

На следующий день лодка поплыла на восток, вдоль побережья.

Это была смелая, но обреченная на неудачу попытка: внезапно переменившийся ветер легко отбросил «Тундру» назад, к устью Таймыры.

Разведя на берегу костер, чтобы обсушиться, Миддендорф и Ваганов обсудили положение. В сущности, оставалось только изо всех сил спешить к Сяттага-Мылла, чтобы еще застать там кочевников.

– Эх, задним умом мы с вами крепки, вот в чем беда. Купи мы в свое время на Енисее шкуры да сделай кожаную лодку…

Ваганов вздохнул: верно.

– И вместительнее и легче, – продолжал профессор. – В такую лодку мы захватили бы из Сяттага-Мылла к озеру всё сразу. Успели бы, пожалуй, и пройти на восток вдоль побережья. А в общем, каким бы судной ни пользовался будущий полярный путешественник, он, думается мне, должен помнить, что в полярных странах с помощью собак можно достигнуть гораздо большего, чем с помощью корабля. Челюскин доказал это.

Казаки приволокли к костру расщепленное, измочаленное дерево. Вырванное половодьем в верховьях какой-нибудь сибирской реки, оно было вынесено ею в океан и теперь выброшено волнами. Дерево бросили в костер. Столб искр взметнулся кверху.

– А все-таки Челюскин не оценен потомками, как он того заслуживает, – задумчиво сказал Ваганов.

– На всех своих картах я назвал мыс, которого достиг Челюскин, его именем. Кажется, это название принято ныне уже многими. Челюскин, бесспорно, самый смелый и настойчивый из наших моряков, действовавших в этом крае!

Казаки, пригревшись у костра, дремали. Старый Тит Лаптуков, более чем когда-либо напоминавший гнома, мешал ложкой в котле, по обыкновению что-то бормоча себе под нос.

– Итак, решено, – сказал профессор: – завтра – назад. Нагрузите-ка только на «Тундру» побольше сухого плавника. Кто его знает, найдем ли мы теперь топливо, если повалит снег. А сейчас – спать.

* * *

Плохо поздней осенью на Таймыре, когда над тундрой вступают в единоборство вихри с материка и с океана, когда солнце почти не греет, а ночи тянутся бесконечно.

То под парусом, то на бечеве лодка медленно уходила от зимы. Нижняя Таймыра обмелела, вязкой тиной у берегов засасывала ноги. Пороги стали еще злее и опаснее.

Постоянно менявшие направление ветры изводили путешественников. Ветер, с которым они тщетно боролись час назад, внезапно налетал оттуда, куда только что промчался. Можно было подумать, что он, пролетев второпях мимо цели, спешил теперь исправить свою оплошность.

Достаточно было солнцу на минуту скрыться за облаком, как немедленно налетал холодный, пронизывающий вихрь. Однажды сильным током воздуха из бокового ущелья «Тундру» так сильно бросило на утес, что сломался руль.

– Бечевой идти вернее, – посоветовал Лаптуков. Последнее время старик стал деятельным, даже суетливым. Прожив жизнь на Таймыре, он лучше других знал, что грозит людям, если они застрянут в безлюдной тундре.

– Силы надо беречь, – возразил Лаптукову профессор. – Ветер – наш единственный помощник…

Ваганов, чинивший руль, зло ответил:

– Больно норовист этот помощничек! Тут в спину, а там вон, глядишь, задует в лоб.

– Да вы становитесь ворчливым, как наш Тит! – рассмеялся профессор. – Представьте-ка лучше, что по тундре плывут парусные суда и каждое имеет свой собственный ветер. Под всеми парусами одно плывет с попутным ветром на юг, а соседнее – с попутным же ветром на север. Где еще возможно такое чудо? А вы еще ворчите, неблагодарный!

Под вечер с неба посыпалась снежная крупа. Лодка, обледенев и покрывшись сосульками, сильно отяжелела. Она протекала по всем швам, и перед плаванием через Таймырское озеро ее пришлось заново конопатить мхом.

В ветреный день «Тундра», прыгая с волны на волну так, что трещало днище, понеслась под парусом по озеру. Зачерпнув бортом при особенно яростном порыве ветра, она пошла бы ко дну, если бы Ваганов не успел направить ее к узкой косе, похожей на спину кита.

Пока путешественники лихорадочно разгружали полузатонувшую «Тундру», через корму которой свободно гуляли волны, их одежда смерзлась и при резких движениях с хрустом ломалась. Простучав зубами ночь на сыром островке, они наутро переплыли к мысу, откуда начиналась уже самая широкая часть озера. Попробовали было плыть дальше, но снова едва не потопили лодку и вернулись под укрытие мыса.

Прошло еще три дня, а погода не улучшалась. Временами ветер дул менее яростно, но зато – навстречу.

В мешках оставались лишь крошки от сухарей. Пробовали закидывать сеть: что забросили, то и вытащили. Хорошо еще, что профессору удалось подстрелить куропатку.

На четвертый день, поднявшись во время охоты на холм, Миддендорф увидел на озере серебряную полоску. Взглянув туда в подзорную трубу, профессор поспешил к лагерю.

– Что случилось? – Ваганов видел, что начальник экспедиции сильно взволнован.

– Льды, – с трудом переводя дыхание, ответил тот. – Ветер гонит их сюда… Они отрежут нас.

Казаки тотчас побросали в лодку весь скарб. Сознание опасности удвоило силы, и лодка, подгоняемая частыми ударами весел, поплыла к западному берегу озера, поблескивавшему каймой прочного льда.

Гребцы, сменяя друг друга, работали до полного изнеможения, но ветер то гнал лодку на юг, то отбрасывал ее обратно, в сторону от устья Верхней Таймыры.

28 августа неожиданно наступило полное безветрие. Льдины, вынесенные в озеро пока еще невидимой, но уже близкой рекой, с неимоверной быстротой начали смерзаться.

– Конец приходит… – крестясь, бормотал старик Лаптуков. – Вмерзнем тут. Ни плыть, ни идти… Никола, угодник милостивый, не дай умереть без покаяния…

Профессор встал на скамейку, осмотрелся.

Сбоку, за перемычкой смерзшихся глыб, чернела чистая вода. Да ведь это Таймыра, Верхняя Таймыра, ее устье! Там – спасение!

Даже молодой лед успел уже так окрепнуть, что его едва разбивали веслами. Более же старый уступал только топору.

До входа в реку осталось совсем немного, когда снова подул сильный ветер и лед тронулся с места. Челнок был раздавлен и затонул почти сразу. «Тундра», стиснутая с двух сторон, разошлась в пазах, и светлые фонтанчики ледяной воды хлынули в нее.

– Коллекции, ружья! – крикнул профессор, соскальзывая на лед.

* * *

Снежная тундра. Пять человек. Четверо еще кое-как держатся на ногах. Пятый, больной, лежит недвижимо. Пурга с воем несется от берегов океана, напоминая о «белой смерти», которая ждет всякого, заблудившегося зимой в тундре. Больной делает знак рукой, чтобы все приблизились.

– Я просил вас… Теперь приказываю… Слышите – приказываю, – с трудом выговаривает он, облизывая запекшиеся губы.

– Ни за что! Ни за что! – упрямо повторяет Ваганов. – Вы хотите…

– Я хочу, – перебивает больной, – чтобы воля моя была выполнена… Неукоснительно, слышите? Зная ваше благородство и преданность…

– А предлагаете поступить бесчестно!

– Приказываю: тотчас отправляйтесь! Ищите кочевников. Найдете – вспомните обо мне.

Напрасно Ваганов убеждает, что не сегодня-завтра силы вернутся к больному, и тогда можно будет идти всем вместе.

– Я ведь врач, – говорит тот. – Глупо обманываться. Моя болезнь может длиться две-три недели. Разве вы хотите моей и своей смерти? Хотите смерти людей, доверившихся нам? А результаты нашей многотрудной экспедиции? Они тоже погибнут.

Ваганов, спотыкаясь, бредет по снегу. За ним с опущенными головами уходят казаки и старый переводчик.

…Силы больного быстро угасали. Мучительный озноб сотрясал его тело. Он снова видел себя студентом Юрьевского университета. Николай Фаддеевич, профессор анатомии, о чем-то спрашивал его, а он все забыл и не мог ответить ни слова. Потом Николай Фаддеевич начал вдруг шаманскую пляску и так громко, гулко бил в бубен, что можно было сойти с ума…

В минуты просветления больной видел перед собой все ту же белую пустыню, по которой ветер перегонял снежные струйки. Потом началась пурга. Когда больной снова приподнялся, что-то холодное обрушилось на него: пурга намела над ним сугроб.

Так продолжалось три дня.

Больной почти смирился с неизбежностью смерти, как вдруг у него мелькнула спасительная мысль. Спирт! Как это он раньше не догадался!

Стараясь беречь силы, больной отгреб снег от кучки мелко изрубленного плавника, сложенной казаками перед уходом. Веселое пламя побежало по сухой щепе. Растопив в котелке немного снега, профессор взял банку с зоологическими препаратами и вылил из нее спирт в котелок.

Морщась, он выпил тепловатую жгучую жидкость и почти тотчас же заснул. Сон был долгим и крепким. Проснувшись, профессор почувствовал, что лихорадка оставила его.

Он выбрался из своего убежища.

За дни его болезни окончательно установилась зима. Озеро замерзло. Улетели на юг подорожники – последние птицы, распевавшие свои песенки даже после того, как снежные вьюги уже обрушились на Таймыр. Морозный воздух обжигал щеки. Далеко над тундрой клубились темные тучи. И никаких следов человека…

С выздоровлением пришел голод. Еды хватило на несколько дней. Потом он жевал бересту, из которой была сделана легкая походная посуда, сосал кожаные ремни.

Прошло уже полмесяца, как профессор остался один вблизи 75-й параллели. Если бы он не был закален и натренирован, пурга давно бы уже погребла его. Но все равно развязка неумолимо приближалась. Профессор не сомневался теперь, что Ваганов и казаки погибли в тундре во время пурги и что помощи больше ждать неоткуда.

Так лежал он в своем снежном логове и думал о том, что никто и никогда не узнает, как далеко вглубь Таймыра проникли они, что сделали, где сложили головы. Разве только какой-нибудь кочевник наткнется весной на трупы.

Вдруг ему показалось, что по снегу движется белый комочек. Куропатка! Он потянулся за ружьем. Руки тряслись, мушка двоилась в глазах. От отдачи в плечо он повалился навзничь.

Куропатка подкрепила его. Пока есть силы, надо идти на юг. Если не хватит сил идти, надо ползти к югу. Недалеко от устья Верхней Таймыры они оставили в свое время небольшой склад продовольствия. Только бы добраться до него…

На маленькие санки, сделанные при расставании стариком Лаптуковым, он положил ружье, оленью шкуру. Шатаясь от слабости, потянул их за собой. Прошел сотню шагов и свалился на снег. Отдыхал долго. Снова побрел вперед. Ноги отвыкли от ходьбы. Санки казались свинцовыми. Сердце билось так, как будто он пробежал целую версту.

Впереди курилась снегом белая равнина, заканчивающаяся холмами с какими-то черными точками на склонах.

Он отдыхал все дольше и чаще. Далеко ли еще до холмов? Взглянул – и замер: черные точки на склоне двигались. Нет, это ему показалось… Это от мерцания снега… Он закрыл глаза и через минуту снова открыл их.

Ясно различимые, с холмов в вихрях снежной пыли мчались оленьи упряжки.

Он вскрикнул, простер вперед руки – и белая тундра, упряжки, небо поплыли у него перед глазами…

Кочевник Тойчум любил рассказывать у костра о том, как в тот год, когда злые духи послали в тундру повальную болезнь, ему, Тойчуму, удалось спастись от смерти. Шаман не смог выгнать болезнь, и Тойчум стал готовиться к встрече со своими умершими предками.

Но тут в чум пришел русский доктор. Он оказался сильнее шамана и вылечил Тойчума, совсем вылечил. Тойчум хотел дать ему за это лучших оленей, но доктор отказался и шибко сердито замахал руками… Потом доктор пошел зачем-то к большой соленой воде и сказал, что вернется осенью. Но пришла зима, а доктор все не возвращался. Он, Тойчум, долго ждал его на летнем становище, хотя олени уже съели вокруг весь мох. И вот, когда стали уже разбирать чумы, на становище прибрели люди, с которыми весной ушел доктор. Они сказали, что доктор погибает далеко в снегах. Тойчум тотчас собрал лучших оленей для трех упряжек. Олени неслись быстрее ветра. Доктор был жив, но у него кожа болталась на костях. Еще бы, он двадцать дней не знал, что такое полный желудок! Тойчум кормил его самой жирной олениной, и доктор повеселел, опять стал румяным, только жаловался на обмороженные пальцы. Доктор очень благодарил Тойчума и хотел дать ему ружье. Но он, Тойчум, отказался и шибко сердито замахал руками…

– Большой человек был доктор, добрый человек! – неизменно заканчивал Тойчум свой рассказ.

И слушатели одобрительно кивали головой. Многих из них тоже вылечил тогда этот доктор, прогонявший болезни без бубна и заклинаний, одними только белыми горькими порошками…

А сам «большой человек»? Где он, что сталось с ним? Охладили ли смертельно опасные приключения в снегах его страсть к путешествиям?

Ничуть не бывало! Едва оправившись от потрясений, пережитых на Таймыре, Миддендорф и неразлучный с ним Ваганов начали второе, не менее дерзкое путешествие. Шахта-колодец в Якутске позволила им сделать первые в мире научные наблюдения над глубоко лежащими слоями вечной мерзлоты.

Затем друзья отправились по следам землепроходцев через хребты и таежные дебри к побережью Охотского моря. На кожаной байдаре, увертываясь от льдин, они проникли к Шантарским островам. Лишь раннее наступление осени не позволило им достичь устья Амура.

Обратно Миддендорф вернулся вдоль тянувшейся на тысячи верст русской-китайской границы, причем преодолел это огромное расстояние без дорог, полагаясь лишь на помощь проводников – эвенков и якутов. Путешествие по такому маршруту не совершал никто ни до, ни после него.

Вернувшись, Миддендорф написал капитальный труд о населении, климате, гидрографии и растительном мире Сибири. Прошло с тех пор больше ста лет, но и сейчас в редкой новой научной работе о Сибири вы не найдете ссылки на эту книгу.

Разумеется, ученому не удались бы его труднейшие путешествия, если бы он не закалил себя с детства, если бы у него не было такого друга и помощника, как Ваганов, таких выносливых и преданных спутников, как простые сибирские казаки. Став уже академиком и вице-президентом Русского географического общества, Александр Федорович, вспоминая экспедицию на Таймыр, писал:

«Теперь, когда годы разнообразной столичной жизни пронеслись над приключениями тогдашнего нашего странствования, об этих товарищах моих в самом трудном из похождений в моей жизни я могу повторить: во всем свете едва ли где можно еще найти такую находчивость и проворство во всех едва воображаемых напастях нагой пустыни, как в народном характере простого русского человека…»


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю