355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Генри Лайон Олди » Академия Шекли (сборник) » Текст книги (страница 11)
Академия Шекли (сборник)
  • Текст добавлен: 21 октября 2016, 18:44

Текст книги "Академия Шекли (сборник)"


Автор книги: Генри Лайон Олди


Соавторы: Александр Зорич,Александр Громов,Андрей Лазарчук,Сергей Волков,Леонид Каганов,Игорь Пронин,Леонид Кудрявцев,Дмитрий Володихин,Игорь Алимов,Даниэль Клугер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 39 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

21.40

Чугунные птицы на невысокой решётке сада. Несколько комочков снега на земле у ворот. Шахматные дорожки. Низкие скамейки на тяжёлых чугунных ногах. Нагие тёмные деревья. И чернильное небо, по краям замысловато исчерченное ветвями. Фейерверк закончился. Две зябкие фигуры в холодных влажных сумерках дошли до половины пути.

Сначала блондинка говорила через паузы, подбирая слова. Теперь её речь льётся как заученная.

– Вы знаете, – говорит она, – как сложны и опасны мужские аборты. Анно едва исполнилось восемнадцать. Он всё рассказывает мне, как старшей, но на этот раз мне пришлось на него нажать. Я сказала, что он обязан со мной посоветоваться. Ведь спросить совета – значит проявить доверие. Он просил меня не вмешиваться, но я не могу сидеть сложа руки. Мое мнение на этот счёт таково… – Блондинка повернулась к Христине: – Я потом выслушаю и ваше мнение тоже, но сначала дайте мне закончить.

Христина в очередной раз угрюмо кивнула. Она и не собиралась перебивать сестру Анно. И своё мнение высказывать тоже не хотела. Сначала она вообще думала, что они с Анно разберутся вдвоём, и если будут умны, то никто ничего даже не заподозрит. Несмотря на то что до сих пор они умны не были. Но когда его сестра предложила встретиться, всё рухнуло. Что толку делиться мнениями и выяснять, кто прав, кто виноват, когда… «Прощай, Валь», – с грустью подумала Христина.

– Мое мнение на этот счёт таково, – продолжала тем временем сестра Анно, – вы, как честная девушка, должны выйти за него замуж.

«А почему это я – честная девушка?» – хотела спросить Христина, но вместо этого неуверенно, тихо сказала:

– Я ещё не окончила школу.

– Я думала об этом, – спокойно возразила сестра Анно и почему-то вдруг перешла на «ты». – Школу ты окончишь летом. Тогда же назначим свадьбу. А пока достаточно будет помолвки.

– Не надо за меня думать, – попросила Христина.

– В смысле? Ты хочешь сказать, что не выйдешь за Анно?

– Я ещё не решила.

– А что ты решила? Поматросить и бросить? – грубо сорвалась блондинка и из Ангела Мщения превратилась в наёмного мстителя.

На длинной аллее под потускневшим небом без звёзд их было только двое. И одна за другую уже всё решила. Христине стало страшно. Как пловец в штормовом море, она запретила себе бояться и заговорила. Звук её голоса от волнения хрипел и срывался.

– Анно красивый, молодой… Он на любой может жениться… Но он ещё школьник. Вы живёте с родителями? Я тоже. Мы никогда не платили за свет и за телефон, не умеем готовить, я… Какая из меня жена? Он будет счастливее без меня. В Родинке лучшие гинекологические клиники. И мои родители…

– Перестаньте! – эхо разнеслось по парку, уснувшие птицы проснулись и, хлопая крыльями, сорвались с веток.

– Что? – жалобно прошептала Христина.

– Перестаньте! – уже тише повторила сестра Анно. – Он оставит ребёнка. Это решено. Пусть это будет только его ребёнок.

– Я не буду отказываться от отцовства, – промямлила Христина.

– А о чём вы только что говорили? О плате за телефон и о счастье? Анно носит вашего ребёнка. И все ваши отговорки звучат низко. Да, он сумеет быть счастлив и без вас, но вас это не оправдывает. Вы поступаете не по-женски. Да и не по-мужски. Не по-человечески. Подло как-то. Но если вы этого не понимаете, то надо ли и объяснять?!

– Значит, только брак? Без компромиссов? – с отчаянием заговорила Христина.

– Aut Caesar, aut nihil…

– Можете умствовать, если хотите. Если вам легче спрятаться за чужими фразами.

«Начинается блошиный цирк, – с сожалением подумала Христина. – Уж если ты праведный Ангел Мщения, то не грызи по мелочам. У тебя же Огненный меч в руках! Не можешь подобрать ко мне отмычку? То ты надменно вежлива, то груба. То сверкаешь очами, как Эвменида, то кусаешь, как блоха. Эх ты, комедиантка!» Испуг совсем прошёл. Осталась только тоска.

Они миновали тёмную аллею и вышли к реке. Вдоль набережной горели фонари, и тени от двух фигур то вырастали у них из-под ног, то скукоживались, таяли и вдруг оказывались позади. Тени метались. Наверное, спорили о белокуром Анно. О высоком бледном юноше с голубыми близорукими глазами, который сейчас пьёт пиво в «Шарашке». Может быть, играет с Лёшиком на бильярде. А может, сидит за стойкой рядом с Клавдией, расстегнув длинную шинель и поблёскивая стеклами очков. Сидит на месте Христины. Знает ли он, что сестра уже всё за него решила? Знает ли он, что сказать завтра Христине, или только хочет спросить: «Что теперь?»

– Я замёрзла, – сказала Христина.

Блондинка ничего не ответила, только прибавила шагу. Очень скоро, поднявшись по длинной, широкой лестнице, они снова оказались в потоке жизни.

– По кофе? – робко предложила Христина.

– Без меня, – ответила сестра Анно. – Мне больше не о чем с вами разговаривать. – Она отвернулась и ушла. Просто смешалась с толпой.

Христина толкнула дверь, увидев за стеклом стойку, подошла к ней, не вынимая рук из карманов, сказала: «Грог!»

22.45

Зачем только эта девушка, Александра, сразу накинулась? И как она могла говорить, что выслушает моё мнение, когда её от всех моих слов кидало в ярость? Получается, говори то, что думаешь, но думай, как я. Ночь, путь до реки, шахматный тротуар, кабак какой-то… Что мне это напоминает? Где это было? Что это была за блондинка? И вот ещё: чем это в тот раз кончилось?

Всё уже когда-то с кем-то было и чем-то кончилось. Кончится и в этот раз. Почему я не сказала ей о Вале? Сказала бы, что у меня есть другой… И не сказала бы, что как только он всё узнает, его у меня не будет? Бедный Валь. Я уже сняла тебя с баланса. (Христина пила грог, согревалась, и мысли её становились спокойнее.) Надеюсь, ты обидишься достаточно сильно, чтобы не сделать мне сцены. Какая пошлая история: она его соблазнила и не вышла замуж. Просто романс! Ах, на окраине городка жил бледный юноша с прозрачными глазами. Дитя душой, дитя годами, невинен был и чист. Но встретилась она. (Душещипательный проигрыш.) Она пила коньяк, курила и смеялась, она в него влюблённой притворялась. Но то была коварная игра. (Трагичный аккорд.) В ненастный вечер тот они в лесу гуляли. Предчувствие томило грудь его. И не напрасно: бросив одного, она с другим ушла. (Снова проигрыш.) Идут года. Ребёнок подрастает. Но, ах, увы, он матери не знает! (Трагичный аккорд, а лучше даже два.) Не знает и отца… Он умер от тоски. О, пусть злодейку небо покарает!

– Ещё грогу, – сказала Христина бармену, развеселившись от собственного экспромта.

Люди не меняются. Пусть они научились за час облетать земной шар. Пусть пультом домашнего управления они могут стирать, убирать, готовить, гладить, не вставая из кресла. Пусть они могут даже отправиться при этом в джунгли, всего только надев очки и наушники аудиовизуальной системы. Пусть они меняют климат планеты, свой облик и пол, плодятся любыми способами… Всё равно. Они сидят в стенах собственных страхов и условностей, как древние египтяне. Что хорошего, в сущности, они придумали, кроме Бога и презумпции невиновности? Но Бог наплевал на них. А они сами наплевали на презумпцию. Все это тривиальные мысли. Да и при чём тут презумпция? Она свою вину признаёт без доказательств.

Христина с кисло-сладкой усмешкой посмотрела на бармена. Он давно уже втихомолку поглядывал на неё. Она кивнула: «Что?» Бармен на мгновение изобразил ртом улыбку и мотнул головой. Христина приподняла брови. Мол, как хочешь. Тогда бармен передумал, подошёл и признался, наклонившись над стойкой:

– Я давно за вами смотрю.

– Вы детектив? Психолог? Или нравлюсь?

– Нравитесь. Я поэт. Я смотрел, как меняется ваше лицо. Завораживает.

– Напишете с меня «Незнакомку»?

– Предпочту познакомиться, – улыбнулся бармен.

– Все поэты таковы!

– Не все. Только плохие. Ещё грогу?

– Конечно. Хотя я уже захмелела. Впрочем, я захмелела с утра. С тех пор не могу ни протрезветь, ни напиться.

– Хотели бы напиться?

– Меня и без того блевать тянет, – призналась Христина.

Бармена слегка передёрнуло. Но он быстро справился и затянул профессионально, речитативом:

– Рекомендую закусить. Сосиски: свиные, куриные, рыбные, вегетарианские; в тесте, жареные, варёные, в горшочках, с грибами, с луком, с хреном…

– Ладно, – прервала Христина, – давай этот чёртов луковый хрен и сосиску, с каким хочешь запахом, а лучше и без запаха вовсе. Кстати, из чего вы варите кофе? Из цикория или из жареной морковки?

– Я так сварю, что вы от настоящего не отличите, – резво заявил бармен и скромно добавил: – Я умею.

Он отвернулся и стал колдовать у бар-компьютера. Христина улыбалась безмятежной хмельной улыбкой. Щёки её горели. Она думала: как странно, бывают дни длиннее года или даже нескольких лет. В эти дни всё меняется. Встаёт с ног на голову. Голова больше не болела. В баре играла музыка. И всё казалось ерундой. Как можно всерьёз думать об этих чёртовых блондинах? Обсуждать брак, не произнося ни слова не то что о любви, но даже о симпатии. От денег сестрица отказалась так оскорблённо, что всех птиц в парке перебудила. Потом дёргалась всю дорогу, срывалась, ушла не простившись. И таким способом она набивается в золовки? Вряд ли. Что же она тогда хотела? Зачем этот брак без любви, без расчёта? Из-за ребёнка.

Но как можно позволить одному нерождённому маленькому человечку испортить жизнь двум большим живым людям? Или я рассуждаю не по-женски?

Вернулся бармен.

– Ваш кофе, мэм. Меня вообще-то зовут Христофор.

– А-а-а! Очень польщена знакомством. А я – Мария Магдалина.

– Ваш ужин, Магдалина. Меня на самом деле зовут Христофором.

– Меня тоже никогда не зовут без дела, – сказала Христина, расчленила вилкой сосиску и принялась возить её в хрене.

Помолчали.

– Почитайте свои стихи.

– Ни за что. Я плохой поэт – никому своих стихов не читаю.

– Ни за что? Готова поспорить, что мы сторгуемся.

– Поцелуй за строчку, – по-деловому предложил бармен.

– Сомневаюсь, что вы станете со мной целоваться после того, как я попробовала вашей стряпни, – невозмутимо ответила Христина, отправляя кусок сосиски в рот.

Бармен проследил путь вилки. Посмотрел на месиво неопределённого цвета, припахивающее уксусной кислинкой. На жующий рот. И с сожалением проговорил:

– В другой раз…

– Другого раза не будет! – Не очень-то учтиво, но очень уверенно заявила Христина и вдруг перестала жевать. – Слышишь? Что это?

– Гром как будто… – недоумённо предположил бармен.

Тёмное небо за стеклянными дверями на мгновение озарилось электрическим синим светом.

– Гроза в марте, – без интонации констатировала Христина и отпила кофе. – Будет снег или дождь?

– Осадки, – зло сказал бармен. – Как вместо мужчин и женщин у нас есть некое народонаселение, во множественном числе – потребители, в единственном – электорат. То же самое и с осадками.

– Да, – задумчиво отозвалась Христина, – а ведь я про кару небесную как будто в шутку подумала.

– На кого кара?

– На меня, – Христина посмотрела ему прямо в глаза, в упор. – Грехи молодости знаешь, что такое?

Глаза бармена стали испуганными, недоверчивыми, и он их потупил. Потом заговорил, непонятно, обращаясь к ней или в пустоту:

– Всё и вся притворяются не собой. Кофе из морковки. Кофеин в капсулах отдельно. Пиво безалкогольное, зато кока-кола от трёх до двадцати градусов. Искусственное оплодотворение. Синтетическая кровь любой группы, на розлив… – бармен взглянул на Христину испытующе и продолжал, обращаясь теперь именно к ней: – Эта стойка с позолотой, как ты понимаешь, из металлопластика. Ничто не хочет оставаться собой.

– Да ты и впрямь поэт! – вместо ожидаемого признания похвалила Христина.

– Я соврал, – сердито сказал бармен. – Я не пишу стихов.

– Это неважно. Не все же поэты пишут стихи, – утешила Христина, доставая запищавшую в кармане трубку.

– Христина. А который час? Догадываюсь, что не рано. Конечно, зайду. Как будто нет. До скорого, Андерс.

– Тебя кто-то ждет?

– У Патриота консервы кончились.

– Ты его так называешь?

– Нравишься ты мне, Христофор! Кого его?

– Нравишься – это значит нравишь себя. Я действительно хочу себя тебе понравить. Получается?

– Не знаю.

Снова раздался гром. И небо, в который раз за этот день, озарилось сначала с одной стороны, потом с другой. Гроза взяла Родинку в кольцо. Христина торопливо допила кофе. Встала, застегнула куртку. Махнула рукой Христофору.

– Ты промокнешь, – сказал он.

– Как промокну, так и высохну, – бросила она и пошла к выходу.

– Магдалина!

Христина обернулась.

– Возьми меня с собой.

«Только тебя мне ещё не хватало для коллекции», – грустно подумала Христина, а вслух сказала:

– Прости, Христофор, но зачем ты мне?

И решительно вышла, хлопнув дверью пустого бара. За порогом подумала, что жестоко это, пожалела, оглянулась. На стеклянных дверях прочла: «Кофейная „Валгалла“». Прочла и пошла прочь. Не стала возвращаться.

23.50

Было темно и тепло. Наверное, плюс пять по Цельсию. Осадки весьма походили на дождь. Христина шла по шершавой, впитывающей воду плитке. Широким шагом, заложив руки в карманы. Мимо домов, покрытых дождевыми потёками, как холодным потом. Домов, вырастающих из темноты при вспышках молнии, а потом на мгновение пропадающих вовсе. Кроме слабо светящихся витрин.

Сколько Христина себя помнит, ни один маркет никогда не закрывался на ночь. Даже паршивая лавка скобяных товаров. Впрочем, Христина шла к центру, и витрины по обе стороны дороги сияли всё ярче, становились всё больше. На одной из них пушистые разноцветные котята карабкались на крупного кота с пошлой мордой. Надпись внизу гласила: «С 8 марта, папочка!»

Христина толкнула высокую дверь. Дверь мяукнула. Мимо стеллажа с бесплатными рекламными образцами. Мимо Китайской стены консервных банок. Мимо книжных стендов, стендов с игрушками и с кошачьей одеждой. Христина подошла к прилавку. Длинному и белому, как лыжная трасса. Навстречу ей с другой стороны из кресла встал селлер. На селлере полосатая куртка и такая же шапочка с ушками. Этот пухленький розовощёкий котик показался Христине ребёнком, наряженным к рождественской ёлке.

– Ливер нарезной в вакууме, – попросила Христина, – и две банки кошачьей амброзии.

Когда селлер заговорил, Христина подумала, что ошиблась. Что это никакой не ребёнок, а скорее травести.

– Ливер есть «с кровью» и есть «нежнейший», вам какой?

– Только без крови, – кисло поморщилась Христина.

Интеллигентный Патриот похож на хищника не больше беззубого очкарика, шамкающего паровую котлетку. Христина даже вполне допускала, что при виде мыши (не компьютерной, а настоящей) Патриот упал бы в обморок.

– А «амброзию» для какого возраста? – спросил селлер, грациозно приподнявшись на цыпочках и шаря по полке большой рукой.

«Нет, – подумала Христина, – это не травести, а, верно, „голубчик“.»

– «Амброзию» из рыбных костей, – сказала она громко.

Теперь селлер поморщился и поправил:

– «Золотая рыбка».

– Конечно. Конечно, «Золотая рыбка», как же ещё! – поспешно подтвердила Христина.

Селлер сложил покупки в огромный пакет и передал его через прилавок в комплекте с дежурной улыбкой.

– Возьмите, пожалуйста, на выходе одноразовый клозет.

Христина тоже улыбнулась: «Спасибо» – и пошла по бесконечно длинной полосатой же дорожке к выходу. Не останавливаясь, глядя под ноги. Дверь за нею мяукнула.

Дождь ещё не кончился, но последние гуляющие все как один шли без зонтиков. Чем ближе к центру, тем сильнее чувствовался праздник. Огни, музыка, смех. Христина вошла в дом через парадное, с улицы. На крыльце целовалась какая-то парочка. Одна из девушек обернулась к ней спросить, который час. Христина неопределённо ответила, что, наверное, уже за полночь. Девушка вернулась к своему занятию, а Христина взялась за ручку двери, была опознана «центральным домашним» и впущена внутрь. Поднимаясь по квадратной спирали лестницы, она расстегнула куртку, достала пульт домашнего управления и послала сигнал: «Пришла. Х.».

Андерс ждал в холле, подпирая плечом косяк. Патриот сидел у его ног. В квартире было тихо, только где-то далеко, за множеством приоткрытых дверей, едва уловимо, монотонно шумел какой-то прибор.

– Что это? – спросила Христина, отдав папе пакет и переобуваясь.

– Айра греет у тебя воздух. Ты оставила окно открытым.

Христина улыбнулась.

– Осталось что-нибудь вкусненькое?

– Мы и половины не съели. Но ты же сказала, что не голодна.

– И не сыта. Я надкусила сосиску. А это так же бесполезно, как и безвредно.

– Тогда вооружайся, идём на сафари в холодильник. Тебе, кстати, Модест звонил.

Андерс развернулся и пошел первым, за ним прихвостился Патриот, последней брела Христина. Она окликнула папу:

– Андерс…

– М-м-м? – спросил он через плечо.

– Сейчас я как-то особенно тебя люблю.

– Спасибо. А что произошло?

– Может быть, я выйду замуж.

– Потрясно. За Валя?

– Нет. Будет скандал. Валь назовёт меня белогвардейской сволочью и останется праведным, но одиноким. Так ему и надо.

– Тебе не жалко?

– Нет.

– А за кого замуж?

– Я не знаю, кто он такой. Его зовут Анно.

– Зачем тебе?

– Он ждёт от меня ребёнка.

– Ясно, – сказал Андерс, на минуту задумался, потом спросил: – Ну и что?

Христина пожала плечом: мол, понятия не имею «что», но…

– А ты сможешь его полюбить?

– Андерс… Я не уверена, что смогу сделать вид, что…

– Я о ребёнке.

– А-а… – неопределённо протянула Христина и ничего больше не добавила.

– Мы могли бы поговорить. Я, ты, Айра, Лю, Анно, его родители.

– Ересь всё это! Я сама приму решение. И когда я это сделаю, мне станет плевать на всех родителей в мире, прости за откровенность. Я всех вас очень люблю. Но это моя жизнь. И она не тема для круглого стола.

– Пусть, – согласился Андерс. – В любом случае я на твоей стороне.

– Спасибо, папа, я знаю.

Они вошли в кухню и стали копаться в холодильнике. Папа держал поднос, а Христина складывала на него всё, на что глаза глядели. Кое-что пришлось греть. Но в итоге и горячее и холодное было свалено на одной тарелке.

Огромный кусок воздушного торта, опасно накренившись, подрагивал на другой. Чёрная бутылка с бальзамом задевала о рюмку, и та отзывалась слабым звоном. Христина поднималась к себе. Папа сказал, что его можно найти в кабинете, если понадобится. Никто в их доме не ложился спать раньше двух ночи. Даже Лю до двух спала в кружевных юбках, в кольцах и серьгах, обложившись раскрытыми журналами и бутербродами. В два она просыпалась, выключала телевизор, переодевалась в ночную рубаху и укладывалась в постель. Христина прошла мимо её комнаты, мимо неплотно закрытых дверей малой гостиной и пнула свою дверь. Айра сказала на вдохе:

«Аа-х!»

– Не пугайся, ма, это я.

– Привет, ангелочек, где тебя черти носили?

– Только не говори, что ты переживала.

– О чём?

– О чём, ком. Предложный падеж. Как прошёл ужин?

– Строго по сценарию. Ты расстроена?

Христина поставила наконец поднос на стол, рядом с клавиатурой, и некоторое время стояла молча, опустив голову и руки. Потом очнулась, пожала плечом. Айра подошла сзади, погладила её по волосам, сказала, что всё образуется или что всё будет хорошо, Христина не расслышала. Она в этот момент внезапно осознала, что никогда уже ничего хорошо не будет. Что этот рай, в который она пришла, как к себе домой, уже не существует. И это тем ужаснее, что снаружи всё кажется как прежде. Как свет звезды, которая погасла.

– Мам, выпьешь со мной?

Айра посмотрела в лицо дочери и сказала, что выпьет. Она вышла в малую гостиную за рюмкой, вернулась, выключила кондиционеры. Христина разлила бальзам. Обе дегустировали стоя. В полной тишине. Айра не выдержала и сказала:

– Модест звонил. Поздравил нас с 8 марта. Тебя, меня и Лю с женским праздником.

– Вот как!

Христина плюхнулась в кресло, положила руки на клавиатуру, вышла в Интернет. На мониторе возникла физиономия дяди Модеста. С неизменным уже много лет глумливым и самодовольным выражением. Сейчас он был на сафари в Африке. Загорел, как негр. Светлая рубашка без рукавов теперь особенно ему шла. Христина выслушала оставленное «до востребования» поздравление и чертыхнулась. Дядя Модест на экране вмиг поменял рубашку.

– Вот уж не думал на тебя наткнуться! – сказал он в живой связи. – Как поживаешь, кочерыжка?

– Я убью тебя! – весело ответила Христина.

– Я сам кого хочешь убью, – сказал дядюшка, затягиваясь сигарой.

На подлокотник Христининого кресла уселась Айра. Они с Модестом поприветствовали друг друга: «Привет, бродяга», – «Здорово, Рыжая». К Христине против ожиданий и против воли вернулась бодрость духа. Она неожиданно для себя бесшабашно заявила дядюшке, что от неё тут «залетел» один кретин. И его сестра теперь хочет, чтобы она, Христина, вышла за него, кретина, замуж. Айра засмеялась. То ли не поверила, то ли не поняла.

– Пошли их в задницу с наилучшими пожеланиями, – сказал Модест.

– Тебе легко говорить. Твоих детей сосчитать – пальцев не хватит.

– Хватит, если считать сотнями. Но я всегда точно знаю, в каком направлении эту армию отправить. Делюсь секретом бесплатно. По-родственному.

– Чему ребёнка учишь, старый кот!

– Я? Кочерыжка, разве я тебя научил мальчиков портить?

– Дядя Модест, этот мальчик старше меня и выше ростом. К тому же какой он, к черту, мальчик, если он беременный!

– Развели педофилию у себя в Родинке, а сами даже толком в задницу послать не умеете.

– Модест! – с деланой строгостью одёрнула Айра. – Сейчас ты убедишься в обратном.

Она посмотрела на Христину.

– Это правда, солнышко? Кто он? Это не Валь?

– Так ты не в курсе?! – закричал дядюшка на весь Интернет.

– Теперь уже в курсе, – важно сказала Айра. – Какой срок?

Христина задумалась.

– Около месяца, наверное.

– Дело поправимое.

– В том-то и штука, что нет.

– Пнуть его в живот – будет поправимое, – посоветовал дядя Модест.

– Живодёр! – ужаснулась Айра и посмотрела укоризненно.

– Тогда как хотите. Брак – дело добровольное. Хочешь – вступай, не хочешь – расстреляем. Но если что, звоните. Я вашему эмбриону беременному и всему его семейству сделаю аборт без хирургического вмешательства, даже по телефону. Поздравляю вас, отцы-командиры, с днём матери-мужчины. Адью.

– Адью… – сказали обе в голос монотонно-синему экрану.

Модест исчез, но молчанию, которое царствовало здесь до него, уже не было места в комнате. Айра потянулась за бутылкой и ещё раз наполнила рюмки.

Они сидели в одном кресле, ели из одной тарелки, пили и лениво переговаривались.

– Стинни, а ведь мужчины так легко не беременеют, как женщины.

– Думаешь, блефует?

– Не знаю. А может, он специально «залетел»?

– Зачем?

– Ну, может быть, он тебя любит. Он тебе не говорил?

Христина замотала головой:

– Нет. Я не думаю, чтобы он меня любил. Разве он тогда стал бы меня мучить? Я не знаю, зачем я ему. Правда, не знаю…


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю