Текст книги "Одиссей, сын Лаэрта. Человек Космоса"

Автор книги: Генри Лайон Олди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

– Троя и Гектор!

И, львиным ревом против овечьего блеяния, громом Зевесовым, штормовым девятым валом, воздев к небесам обидную кличку, словно знамя, от речного берега обрушивается:

– …Ахилл! Ахилл с нами!..

Прислушалась война. Замерла. Не почудилось ли?

Нет.

Не почудилось!

Благословен миг, когда в поле вылетает знакомая колесница, запряженная гнедым и белым жеребцами, когда все, кто еще не ослеп, могут наконец лицезреть наводящую ужас фигуру в знакомом доспехе и глухом, гривастом шлеме…

– Вернулся!

– Ахилл с нами!..

Ликование. Ярость. Экстаз обретения. Волна накрывает меня с головой. Если бы не рана, я бы тоже, захлебываясь воплем, ринулся туда, где сейчас решался исход сражения. Помешала боль в боку. Остановила, отрезвила. Кое-как доковылял к Диомеду, встал рядом. Зато носатый куда-то пропал. Небось не выдержал, в бой полез, однорукий наш.

– Бей!..

Отсюда хорошо видно, как с южного фланга, следуя через гати за колесницей Лигерона, в бухту муравьиной рекой вливаются мирмидонцы. И вместе с ними – филакийцы, которых привел с собой под Трою Протесилай. Без малого пять тысяч свежих, сильных, истомленных ожиданием бойцов! С севера, из-под скалистых круч Ройтейона, катятся саламинцы Аякса-Болыдого: второй резерв. А с кораблей, возле которых замешкалась часть испуганных дарданов, прямо им на головы начинают сыпаться таившиеся в трюмах мои свинопасы.

В тесноте: для пастырей абордажа лучше не придумать.

– Ахилл!

– А-а-ах!..

Всего лишь пятеро знают правду. Мы с Диомедом, Калхант, Патрокл – и малыш Лигерон, изнывающий сейчас вдали от битвы. Да, ему очень хотелось доиграть любимую игру, но он дал слово. Пока зазнайка Носач сам не явится к нему, умолять на коленях… Малыш держит свое слово. Он привык играть по правилам. И это чудесно. Потому что мне страшно подумать, что было бы, вступи Не-Вскормленный-Грудью в бой!

«Ему выжгли сердце! в бою он убивает всех… слышишь? Всех, кто рядом!..»

Я слышу, Патрокл.

Слышишь ли ты?! – одетый в доспех малыша, скрыв лицо под забралом шлема. Рано поседевший изгнанник, неистовая, убийственная любовь с копьем в руке – мой Патрокл, ты ведь знаешь: фланговые «клещи», явление неуязвимого оборотня, ложь в панцире ослепляющей правды… Мы оба знаем: главное – другое. Вот они, два великих полководца: Ужас и Восторг.

Наш восторг и их ужас.

* * *

…Почему так?

…Почему именно избитый, отчаявшийся, умирающий, загнанный в угол и прижатый к стенке, едва завидев мчащееся от поворота дороги спасение, ощутив в руке твердость ясеневого древка, вместо затхлого дыхания обреченности вдохнув хмельной глоток надежды…

…Почему он становится опасней Гидры и смертоносней Медузы, и в его еще недавно тусклых глазах: крылья победы?!

Ответы – убийцы вопросов.

* * *

Это уже случалось с Одиссеем. Совсем недавно: целую вечность назад, в Авлиде. Когда черное облако окутало дуреху Ифигению, и рыжий басилей вдруг раздвоился. Сейчас памятное ощущение вернулось, сильно качнув землю под ногами. Битва давно откатилась от искореженных укреплений, в лагере остались мертвецы да раненые. Первых было много, очень много, особенно дарданов, пеласгов, ликийцев… странно: язык не поворачивался назвать их врагами. Вторых – куда меньше. Но убирать трупы или заботиться о собственной ущербной плоти никто не спешил. Взобравшись на вал, все смотрели туда, где пыльное облако, взблескивая сполохами металла, неотвратимо двигалось к замершей на холмах Трое. Моргали, терли глаза, густо налитые кровью: там, в глазах, щедро проливая алое с серебром, билось отражение боя.

Исход близился.

Бок дергал гнилым зубом. Мучил. Издевался. Чувствуя себя Прометеем [48]48
  Прометей – букв. «промыслитель». В написании с маленькой буквы перестает быть именем собственным, возвращаясь к общему значению.


[Закрыть]в час явления коршуна-палача, Одиссей скрипел зубами. Не в силах разобрать подробности, рыжий видел лишь, что защитники города в панике отступают, бегут, бросая оружие, а ахейцы гонят их к Скейским воротам. Будто итакийские овчарки – овец. Сбивая в кучу. Направляя. Безнаказанно и сосредоточенно. Почти сразу взгляд сделался чужим, Далеко Разящим, влюбленным в битву, приближая ее вплотную. Рывком. Так разбегаются жарким днем: взлететь над краем скалы и, вздымая тучу брызг, окунуться в соленую прохладу моря. Рыжий прометей знал, что по-прежнему стоит на валу рядом с Диомедом, но все его чувства кричали о другом.

…В лицо падают Скейские ворота. Нараспашку. Под ногами бьется в падучей колесница. Буйствует возничий. Терзает стрекалом взмыленных, одуревших коней, готовых рвать врагов зубами, подобно бистонским жеребцам-людоедам. И человек, которого уже нельзя назвать человеком, как нельзя сопротивляться судьбе, разит копьем направо и налево. Ну же, Патрокл! Давай! Ворвись внутрь, остальные устремятся следом – и война захлебнется! Словно в ответ беззвучному призыву, с неба рушится златая смерть. Чума с проказой, слитые воедино и посланные в полет. Не глядя, Патрокл закрывается щитом, и смерть надрывно визжит, скользя по гладким бляхам.

Вон он, на стене, прямо над воротами: старый знакомый.

Лавр и дельфин.

«Неужели Патрокл сумел отбить стрелу Аполлона?!» – с опозданием вздрагивает рыжий. Что-то страшное закипает в душе. Рвется наружу. Пеной из котла: прочь. Велит потянуться домой, на Итаку, встать напротив прекрасного бога, лучником против лучника… Закушенная губа отрезвляет. Теперь лишь слизнуть соленую капельку крови, и все. А Патрокл, прянув с колесницы наземь и замахиваясь копьем, взбирается… нет, просто взбегает на стену!

Ведь это просто: на общем восхищении, словно на крыльях.

С земли – в небо.

– Куда?! Стой! Оставь бога! Скорее в ворота… скорее!..

Тщетно. Одиссей нем; Патрокл глух. Вот он уже на самом верху стены. В глазах прекрасного стрелка, лавра и дельфина, брезгливость сменяется досадой. Нога, обутая в драгоценную сандалию, пинает ничтожество, смертного, тварь дрожащую в щит, и Патрокл кубарем летит со стены.

Пятьдесят локтей.

Это значит: насмерть.

Жаль, смертный сейчас не знает, что это значит и значит ли хоть что-то. Смертный встает. Подбирает оброненное в падении копье. Каждое движение сквозит скрытой и оттого стократ более опасной угрозой. А вокруг единым вздохом трепещут враги с друзьями, глядя, как поднимается с земли неуязвимый оборотень.

– …Ахилл! Ахиллес!

Под хор выкриков троянцы спешно втягивались в ворота.

– Оставь его! Оставь бога, дурак! Герой!..

Казалось, зубы сотрутся от скрипучего отчаяния. Бессильный Одиссей смотрел, как трижды взбегает на стену Патрокл – и трижды, опрокинутый ударом бога, падает, чтобы снова встать.

На четвертый раз путь ему преградил Гектор.

Сверкнули молнии копий. Удар. Еще удар. Еще. Гектор пятился, тяжело дыша. Величайший герой Трои ничего не мог поделать с Патроклом. Потому что сейчас перед ним был не Патрокл – иной. Неуязвимый боец, Не-Вскормленный-Грудью, трижды поднявший руку на бога и оставшийся в живых…

Да, Гектор. Ты отступил еще на шаг.

– А-хилл! А-хил-лес!

Светящаяся тень (разве тени дано светиться?!) скользнула со стены вниз.

– Патрокл! Сзади!

Нет. Не слышит. Взмах руки бога, и глухой шлем летит прочь с головы бойца.

Лопнули ремешки доспеха.

– Это не он! Не Ахилл! Это… – кругами от брошенного в воду камня покатилось вокруг.

Разом лишившись сил, Патрокл рванул превратившийся в оковы доспех, пытаясь высвободиться. Но какой-то ретивый троянец уже замахнулся копьем, коротко ткнул в спину – и почти одновременно копье Гектора вонзилось лже-Ахиллу в низ живота.

Крик Патрокла был страшен.

Заставив отшатнуться и Гектора, и ретивого копейщика, и даже бога.

– Проклятье тебе, Феб, бьющий в спину! Подлец! Если б не ты, я бы сразил десять… двадцать таких, как Гектор! Прокля…

* * *

…Говорят, в Лидии есть такие паучихи, которые после близости пожирают обессиленных самцов. Лидийцы зовут их «ночными блудницами». Я не знаю, что хотят этим сказать лидийцы. Но иногда мне кажется, что победа – не женщина с крыльями. Победа – прожорливая пау-чиха, чья близость губительна. Ночная блудница. Не Ника [49]49
  Ника – богиня Победы.


[Закрыть] – Никто [50]50
  Никта (Нюкта) – богиня Ночи. Обе представлялись крылатыми женщинами на колеснице, только одежды отличались цветом: у Победы – бело-золотистые, у Ночи – черно-серебряные.


[Закрыть].

Сойдись с ней накоротке, и имя тебе: никто.

АНТИСТРОФА-I
Не загоняйте крыс в угол

Разом накатила усталость. Безразличие. Слабость. Все погибло. Замысел рухнул, погребая под собой хитроумных глупцов. Рядом охнул Диомед: схватился за раненую ногу и сел, почти упал. Остатки гаснущего прозрения мерцали под плотно сомкнутыми веками: упоенный победой Гектор спешит завладеть доспехами убитого… безвольно опустив руки, пятятся назад ахейцы… словно сквозь воду, сквозь сонное забытье, сквозь текучую вязкость смолы, преодолевая путы слабости и отчаяния, к телу Патрокла рвутся трое: оба Аякса и белобрысый Менелай…

Пыльная пелена.

Слепота.

У рыжего закружилась голова, и он поспешил опуститься на песок рядом с аргосским ванактом. Чуть в стороне обнаружился ванакт микенский: тоже сидел на песке, уставясь пустыми глазами в одному ему ведомую даль. Или глубину. Или, если начистоту: бездну. Рана открылась, повязка насквозь промокла, но не телесная боль терзала сейчас гордого Атрида.

– Все.

Слово получилось маленьким и горьким. Завязь, раздумавшая становиться плодом. Диомед в ответ лишь молча кивнул.

Не удивился.

Ничего не спросил.

От речных гатей вырвалась колесница. Возничий мучил коней стрекалом, гоня их к валу. Без доспеха, без шлема, бесстыдно нагой, словно в день появления на свет, зато с «лакедемонским серпом» в руке – малыш Лигерон сейчас был невменяем.

Вот он. Здесь.

Спрыгнул на ходу; опередив коней, схватил под уздцы, останавливая. Рванул так, что едва не завалил всю упряжку. Отчетливо хрустнуло дышло.

– Где Патрокл?!! Дядя Одиссей, ты… ты же обещал!..

И, забыв или боясь дождаться ответа, выбежал на самый гребень.

Замер, всматриваясь.

Когда Не-Вскормленный-Грудью наконец повернулся и обвел взглядом растерзанный лагерь, Одиссей торопливо уставился в землю. Отчего-то казалось, что лицо малыша в этот миг должно быть подобно лику Медузы Горгоны, обращавшей людей в камень. Дядя Алким рассказывал: Прекраснейшая [51]51
  Имя третьей Горгоны – Медуза – означает «Прекраснейшая».


[Закрыть]стала чудовищем от отчаяния, изнасилованная Колебателем Земли…

За спиной раздался тихий, хриплый голос вождя вождей. Бывшего вождя вождей:

– Я помню твою клятву, сын Пелея. Я…

У старшего Атрида не хватило сил.

Выдохнул только:

– …Вот. На коленях. Перед тобой.

И еще, одним горлом:

– …спаси нас.

Одиссей наконец отважился взглянуть на малыша. Сын Пелея-Счастливчика и Фетиды Глубинной не слушал былого обидчика. Торжество? Упоение? Нет. Пади сейчас небо на колени: тщетно. Малыш уходил от долгожданного покаяния, повернувшись спиной, уходил прочь, без движения стоя на валу и глядя в поле, где другие люди бились за тело убитого друга – брата! наставника! возлюбленного!.. – он стоял, а мнилось, что уходит вверх.

Просто вверх.

Внизу безраздельно царила война. Убивая, умирая и вновь возвращаясь. Малыш стоял долго. Он стоял вечно, а потом закричал. Небо действительно упало на колени. Раскололось. Брызнуло ужасом. Одиссей мгновенно оглох, сидевший рядом Диомед зажал руками уши, в тщетной попытке уберечь их от жуткого, нелюдского вопля боли, ярости и ненависти.

Тщетно.

Крик рушился отовсюду.

И эхом откликалось дитя у предела, плача и смеясь.

– Дядя Одиссей, мне надоело играть. Я устал. Я боюсь, что выиграю.

– Не бойся.

– Дядя Одиссей, здесь скучно. Это плохая игра. Можно, я поиграю во что-нибудь другое?

– Поиграй в царя мертвецов…

Одиссей вскочил. Пошатнулся. С трудом устоял на ногах. Превратившись в малого идола пред великим кумиром, рыжий смотрел, как валятся замертво, пораженные криком Лигерона, бегущие в первых рядах троянцы, как ветер гонит назад уцелевших, наполняя сердца священным ужасом. Мрачное облако сошло на нагую фигуру малыша, подсвеченное изнутри, будто туча, пожравшая закат; боевой эгидой пал на плечи белый огонь и затвердел сияющим доспехом – шлем скрыл лицо, пожаром мерцая из глазных прорезей, а руку отяготил щит, где были и земля, и небо, и звезды, и народы, враждующие меж собой. Словно неуязвимость оборотня вскипала страшной пеной, вырываясь наружу; словно истинная сущность выдавливалась изо всех пор смертного тела, творя чудо.

Впервые Одиссей видел, как человек становится богом.

По полю к сыну Пелея уже мчалась его колесница – пустая, без возницы. То ли кони сами учуяли хозяина, то ли… Не важно. Сейчас это было уже не важно.

Неуязвимый Ахилл, новый бог Войны, вновь вышел в поле.

И мы вцепились в войну зубами.

ТРОАДА.

Долина Скамандра

(Меносический гимн [52]52
  «Воспевание ярости» ( греч.) Ср. «Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына…» (Илиада. I, 1.)


[Закрыть])

…Серые плащи, шкуры, мех дыбом от ярости. Стелятся над землей хищным туманом, клацают медными челюстями шлемов. Кривые, желтые клыки; кривые, желтые (золотые?) ножи. Ликийские волки. Дичь охоты, переливы утробного воя – озноб терзает плоть когтями страха. Налетают, рвут, валятся на плечи. Полосатый рой критских ос клубится над стаей. Жалит насмерть, гибнет, путается в густой шерсти: осы? волки? люди?

Рев, скрежет, жужжание.

И над всем – чудовищный крик малыша.

…Дрожит Ватиейский холм. Что за титан мучит земную плоть? Корявые пальцы рвут, терзают, мечут во все стороны неподъемные глыбы. Каменный ливень. Двое троянцев, бившихся плечом к плечу, погребены под одним валуном. Рухнул с неба, пал надгробьем: лишь рука наружу торчит, скребет грязь. А дождь не кончается. А титан не качается. А холм плачет мутными ручьями.

Свирепствует Аякс-Большой, Аякс-Опоясанный [53]53
  Имя Аяксова отца (Теламон) означает «перевязь», «опояска». Аякс Теламонид – соотв. Аякс-Опоясанный.


[Закрыть].

И над его буйством – дикий крик малыша.

…Невидимкой, призраком – в небо. Плывет под ногами колесница без возничего. Убит возничий. Плывет под ногами колесница без лошадей. Убиты лошади. Обрезаны постромки: наспех, как попало. Стою? Мчусь? Лечу?!. Ползут змеи из колчана: лук-алтарь велит. Нет змеям конца, нет начала. Чужие взгляды скользят мимо, не задевая. Рыжий? Какой рыжий? никакого рыжего… Только лук, только змеи. Только дар легкой смерти шипит в полете. Ведь это просто! Это очень просто!

Прочь, тени, прочь! По смутной дороге…

Одиссей, сын Лаэрта, дождит стрелами. И над моим дождем – взахлеб кричит малыш. Не-Вскормленный-Грудью, дитя мое невозможное, ты ли взорвался у предела?

…Бык. Огромный, бешеный. Врассыпную – волки. Извернулись, повисли на боках; опали поздней листвой. Под копыта. На рога. В клочья. К лохмотьям облаков, зайдясь визгом. Глянец шкуры, утробное мычание: пляшет земля вприсядку. Содрогается твердь до самого Аида, вот-вот треснет. Откроет взглядам исподнее: преисподнюю. Громит бык ликийскую стаю. Топчет. Спасает родных ос.

Идоменей-критянин из рода древних Миносов, наварх [54]54
  Наварх – командующий флотилией.


[Закрыть]корабельный, себя забыл. Племянник Минотавра: по-бычьи.

И – крик малыша поверх.

Вопль новорожденного.

…Запруженная трупами, восстала река. Из берегов. Из русла. В пенной броне, в кипящем доспехе. Бежит малыш Лигерон, легок на ногу, а по пятам она: река. Крутит, вертит… остановился малыш. Не малыш, не воин-герой, даже не оборотень морской – пламя во плоти. Сошелся жар с холодом, вода с огнем. Столкнулись. Бурлит Кронов котел, заходится пузырями. Кончается время, скоро все выйдет. Листья на ивах: пепел. Тина у берега: сушь. Обваренные фракийцы корчатся в лозняке. Таращат рыбьи глаза. А огонь не спадает, ярится.

Смирись, вода!

Если Патрокл убит, кто меня остановит?

…Взвыла от боли война. Наотмашь врага – копьем. У нее, у войны, копий много: все в одном сошлись. Все панцири в одну эгиду, все шлемы в один: глухой, конегривый. Лишь угли в прорезях пылают. Ударила война человека, а человек – войну. Чем было: камнем. Большим, ребристым; черным. Не камень, межа на границе земли и неба. Пала война наземь, хрипит. Расползается бранью. Одно копье снова многими стало, один шлем – шлемами, одна эгида – тысячами.

Говорят, Афина Паллада всегда Арея-Мужегубца сильнее. Не знаю. Не видел. Не было там совы, не было оливы, и крепости тоже не было. Диомед был, сын Тидея. Это видел. А малыш все кричал. Знаете, что он кричал?

– Мое-е-е!..

Словно жизнь забрали, а он в чужих смертях роется, ищет. Не найдет никак.

* * *

Тишина скучно бродит по ночной террасе. Словно губка, впитала в пористую сердцевину: вопли, лязг, ржание. Прошлое – в настоящее. Даже сейчас, в тишине и безопасности вспоминая этот безумный день, я вздрагиваю. В настоящем – по-настоящему. Проще всего уверить себя: померещилось. В горячке, в запале. Критянин, обернувшийся быком: морок. Малыш-огонь, пожирающий живую реку: бред. Люди-волки, змеи-стрелы: чушь. Ливень из камней, содрогания тверди, собственная невидимость… Почудилось, пригрезилось; никогда не происходило.

Выпить вина, пожать плечами.

Забыть.

Встаю, иду к перилам. Под пальцами – резная крепость дерева; под ногами – еле слышная песня досок. Не кормовой настил: родина. Прорицатель Калхант, ты сказал мне однажды, в такой же ночной тиши: «Руины Трои, и люди, как боги, над этими руинами». Я спросил, что это значит, и ты ответил так, что я поверил без лишних вопросов. «Ужас Титаномахии покажется детским лепетом», – ответил ты.

В день, когда кричал малыш, ощутив себя богами, мы не перешли последний предел.

А могли.

…Молния бьет в клубящийся ком мрака.

– Мое-е-е!

Почти сразу, диким надрывом многоголосья:

– Гектор! Гектора убили!

Скейские ворота были открыты. И Дарданские ворота были открыты. И троянцы пеной вливались в город, подставляя беззащитные спины. Но малыш Лигерон уже мчался на колеснице к ахейскому лагерю, волоча по земле бездыханное тело, привязанное за ноги, – и следом, с кличами радости, бежали люди как боги, забыв о воротах, врагах и победе, только что давшейся им в руки.

Ведь Гектор убит!

Победа тихонько просачивалась сквозь пальцы.

Смеюсь в ночи.

Одержимый, я бежал тогда вместе с остальными, захлебываясь счастьем.

* * *

Волны ласково вылизывали измученный берег. Лишь самую малость не дотянувшись до корабельных бортов, спешили обратно. В воде плескались звезды. Позади затихал праздничный, пьяный лагерь. Одиссей брел вдоль Сигейской бухты: один. В сандалиях хлюпало, сырость крутила щиколотки, намекая на скользкое удовольствие судороги. Время от времени рыжий заходил в воду поглубже, до пояса, набирал полные ладони и плескал себе в лицо.

Щеки горели, будто у потерявшей невинность девицы.

А вот бок больше не болел. Совсем. Рана затянулась без следа. Белесый, еле заметный рубец – пустяки. И у Диомеда тоже. И у старшего Атрида… у младшего…

Ближе к мысу он остановился. Там, где притихший Скамандр вливался в море, смиряя бег речных коней в диком Посейдоновом табуне, сидела женщина. Рыжая. Зеленоглазая. Прямо на песке. Месяц, ухмыляясь застывшим оскалом безумца, вдруг позволил увидеть все до мельчайших подробностей. Да, женщина. Да, рыжая.

Да, звездная, слезная зелень взгляда.

«Пенелопа?..»

Обожгло; схлынуло. На вид женщине было около сорока, да и сходство с далекой женой, если приглядеться, выходило поверхностным. Случайным. Правда всегда острее и жестче; правда – нож. Особенно когда рядом с тайной плакальщицей рыжий увидел тень. Мужскую тень. С навсегда седыми висками.

– О, мой Патрокл! – слабый стон.

«Не плачь…» – молчала тень.

– Я убил его, Патрокл! Я отдал его тело псам!..

«Не плачь, малыш…» – молчала тень.

– Нас похоронят вместе! О, мой Патрокл! Я велю им – вместе… под одним курганом…

«Не плачь, малыш. Не надо. Хорошо, пускай вместе…»

Не в силах оторваться от жуткой беседы слепого с немым, Одиссей прикипел к месту. Дрожь вошла в ноги. Мокрый подол хитона обвис свинцовым листом, взятым с ледника. Рядом молчал Старик, опираясь на копье. Лицо Старика было суровым; беспощадным оно было, это лицо. Как всегда, когда вечный спутник смотрел на неприкаянные души. А малыш Лигерон, морской оборотень, ничего не видя, не замечая, оплакивал погибшего возлюбленного. Навзрыд. У моря под небом – на земле.

Пока еще на земле.

– Оставь его, – сказали за спиной у Одиссея.

Рыжий обернулся.

– Радуйся, Ангел, – ответил невпопад.

Сегодня аэд-бродяга раздумал притворяться. Сгинул тощий балагур, язвительный насмешник, жертва взыскательных слушателей с большой дороги. Стройный юноша стоял перед Одиссеем, опершись на кадуцей со змеями, и трепет слюдяных крылышек осенял его сандалии.

– Мы похожи, – бросил рыжий, и опять невпопад.

– К сожалению, да, – кивнул Ангел.

– А почему не пришла она?

– Боится.

– Кого?

– Тебя. Говорит, ты станешь ругаться.

Одиссей оглядел Ангела с головы до ног, и тот понял. Он ведь умел понимать. Дернул щекой:

– Ну, не только тебя. Еще отца боится. Все-таки молния…

– А ты?

– И я боюсь. Затем и пришел. Поговорить надо.

– О чем?

– О войне, – сказал Ангел. – О нашей с тобой войне. Давай-ка отойдем подальше…

Двусмысленность сказанного задрожала струной кифары. О нашей с тобой… о войне. Легкое движение жезла, и воздух пронизали стеклистые нити. Клубясь, сплетаясь, они звали, манили шагнуть туда, где нет войны, нашей, вашей, общей и ничьей, нет ночного одинокого плача, погребальных костров и Трои, которая подобна блуднице, открывшей свое лоно скопцу. Рыжий отвернулся, чувствуя, как в глазницах отвердевает знакомый, ледяной, любящий – змеиный! – взгляд Далеко Разящего:

– Нет. Тайные пути нужны, когда не любишь. Когда любишь, просто идешь. Здесь говорить будем.

– Ну давай хоть сядем!

– Садись, если хочешь. А я постою. Песок сырой…

Звезды бились в волнах, словно рыбы на крючке.

* * *

Память ты, моя память!..

Есть места, куда легко возвращаться. Легко вспоминать. Как легко мне сейчас вернуться к нашему разговору с Ангелом. Приятно? радостно? – ничуть. Просто легко.

Стоит только смежить веки.

«Ты знаешь, что трупы противятся тлению?» – спросил он.

«Чьи трупы?»

Ангел укоризненно моргнул:

«Плохое время для шуток, рыжий. Ваши трупы. Тело убитого Патрокла. Тело убитого Гектора. Вокруг троянского лавагета воют псы. Их науськивали, пинали, но они отказываются терзать покойника».

«Собаки вообще умнее людей, – сказал я. – Знаешь, у меня был пес…»

«Перестань. Я пришел к тебе, как пришел бы к самому себе, будь у меня такая возможность. Вдобавок ты защищен клятвой Семьи. И последнее: не сумев понять, ты хотя бы будешь слушать».

Рядом одобрительно кивнул мой Старик.

«Там, на поле, – Ангел зачем-то уставился в небо, будто надеялся увидеть над головой отражение поля битвы, – ваши мертвые лежат, как живые. Вот-вот встанут. Не все, далеко не все, но многие. Собрав вас здесь, Семья совершила большую глупость. Может быть, последнюю глупость. Таких, как мы, нельзя прижимать к стенке».

«Таких, как вы?»

«Таких, как мы, – с нажимом повторил он. – Я с самого начала был против. Вот, посмотри… у тебя есть нож?»

«Я давно перестал быть маленьким, Ангел. Я вырос. У меня есть нож».

Взяв протянутый нож, он властно сжал мое запястье.

Я ждал.

«Смотри, рыжий…»

Острие кольнуло в ладонь. Больно не было. Совсем. Бросив кадуцей на песок (обиженное шипение змей…), Ангел рассеянно ткнул ножом себя. Тоже в ладонь, в мясистую часть под большим пальцем. Мы стояли друг напротив друга, держа на ладонях по капле крови. Серебряный слиток – у меня. Алый лепесток шиповника – у него. И темнота не была помехой для зрения.

Я чувствовал, как мне становится скучно.

«Вы мечете утесы, пылаете огнем и сражаете врагов сотнями. – Ангел сжал кулак: тесно-тесно. До костяной белизны. – Становитесь нетленными. Ваши крики сотрясают землю. Я испугался еще тогда, в Авлиде, когда вы закинули эту дуру на край света».

Слова падали размеренно и тяжко, каплями в клепсидре. Была такая клепсидра, в микенском храме Крона, ставшая позднее змеей на алтаре. Были такие слова…

«Ты, рыжий, способен убедить кого угодно в чем угодно. Стреляя, ты невидим, и для этого тебе не нужен древний шлем-хтоний [55]55
  Хтоний – греч. «подземный», название шлема-невидимки, принадлежавшего Аиду, владыке преисподней.


[Закрыть]. Старший Атрид обрел дар подчинять, могучий сын Теламона скоро будет вырывать горы с корнем. Диомед, сын Тидея, в бою неукротим. Лигерон Пелид… о нем я вообще не хочу говорить. Он хуже, чем ошибка. Он – убийственный промах».

Ангел замолчал, кусая губы.

Было слышно, как поодаль стонет неуязвимый оборотень, оплакивая мертвеца.

«Говори, – сказал я. Скука обволакивала меня влажным одеялом, делая голову ясной; молчал ребенок у предела, и любовь шуршала прибоем у ног. – Раз пришел, говори».

«Рыжий, это уже было однажды! Слабые, прижатые к стенке безысходности, пожранные Кроновым котлом… Нас нельзя прижимать к стенке! Мы начинаем меняться! В тот раз сильные пали, а слабые возвысились, и Семья поднялась над древностью титанов! Все повторяется, рыжий!»

«Не кричи, – попросил я. – Пожалуйста».

«Мы – крысы, рыжий. Все. Одной крови, одного племени. И нам не выбраться из котла без грызни. Я пробовал… не выходит. Как только оказываешься снаружи, все твое естество тянет тебя обратно. Противиться выше сил. Устанавливая котел на огонь, дед-Временщик попросил Семью собраться в Троаде: дескать, так ему будет легче. Словно в старое, доброе время, сказал дед. И подмигнул. Я даже сейчас вижу эту гримасу… закрою глаза и вижу. Западня на добычу и на ловца. Месть в личине одолжения. Мы – крысы, но вы – крысиные волки. Завтра Аякс подымет над головой Идский кряж, и вы возьмете Трою: как боги. Завтра Ахиллес…»

Он назвал малыша ненавистной кличкой, но презрения не вышло. Вышел страх.

«Завтра Ахиллес станет убивать не сотнями – тысячами, и вы возьмете Трою: как боги. Завтра ты подойдешь к Скейским воротам, просто скажешь: „Откройте!“ – и вы возьмете Трою: как боги! И тогда…»

«Что – тогда?»

«Бог не может укрыться от бога. Мы увидим друг друга над развалинами Трои. Вы увидите нас, какие мы есть; мы увидим вас, какими вы стали. Так уже было однажды. Я не знаю исхода, но, скорее всего, тебе с этого момента будет некуда возвращаться. Или ты просто не захочешь: возвращаться. Забудешь, что это значит. Мы ведь похожи, рыжий… знаешь, я – не вернулся».

* * *

Одиссей зашел поглубже в море. Зачерпнул воды, но умываться раздумал. Просто смотрел на влажные звезды, на живое серебро в ладонях.

– Задача для безумца. – Смех вышел искренним, и Ангел за спиной поднял с песка кадуцей, словно для защиты. – Удерживать крыс в смертельно опасном углу, в то же время не позволяя им стать волками. Потому что драка волков в крысиной норе разрушит нору. Ты прав: мы похожи больше, чем хотелось бы. Если я утром скажу Аяксу, что его запредельная мощь пагубна, он рассмеется мне в лицо. О хитрый Ангел, ты нашел единственно нужные слова: если мы перейдем межу, я не смогу вернуться. Скажи еще: взятие города по-божески – это последний предел?

– Нет. Последний предел – победа над равным. Я обокрал Семью, и родичи не сумели отыскать похищенное. Еще я обманул деда, заставив Атланта принять на плечи небо. Но это я… кража, ложь в одеждах правды. Хитрость. Бог на побегушках. Пустышка. Остальные для победы убивали. Так им было проще.

Он осекся. Глухо поправился:

– Так нампроще. Так мы понимаем ее: победу. Именно поэтому мы обязательно вцепимся друг другу в глотки. С вечным боевым кличем: «Любой ценой!» И проклятый Ахиллес наконец сыграет в предназначенную ему до рождения игру: разрушение миропорядка. Сыграет от земли до неба: убивать себе подобных. Без разбора. Всех, кто рядом; кто хочет играть, и кто не хочет играть. А Сторукие на сей раз не придут на помощь гибнущему Номосу. Не смогут оставить Тартар без охраны. И кто бы ни победил…

Растопырив пальцы, Одиссей смотрел, как текут серебряные нити.

– Это очень просто, – задумчиво обронил он. – Проще простого. Потому что лук и жизнь – одно. Ангел, если ты передашь Семье, что я, Одиссей, сын Лаэрта, берусь убить любого из ахейцев, кто вплотную приблизится к рубежу изменения, – мне помогут ненадолго добраться до Тенедоса?

– Ты безумней, чем я полагал. Обещать убить любого нового бога…

– До сих пор я выполнял все свои обещания. Ну как?

– Хорошо. Значит, Тенедос? Этот островок на самой границе котла… Да, думаю, ты доберешься. И что: вкусив свободы, вернешься обратно под Трою?

Рыжий улыбнулся:

– Я вернусь.

* * *

…Серебро предало меня! Мое серебро в моей крови. Наше – в нашей. Проклятый Ангел сказал ровно столько, сколько требовалось. Чтобы нельзя было понять, но можно видеть и делать. О, представляю, как хихикал на Островах Блаженства старый бог, получивший амнистию в обмен на Кронов котел! Потирал ладошки, вспоминая угрюмые бездны Тартара, ухмылялся в усы, если они у него есть. Сыщется ли наслаждение выше, острее и яростней: дети, низвергнувшие тебя с высот, как ты прежде низверг своего отца, повторяют роковую ошибку?!

И просят тебя, старый бог, хитрый бог, о помощи…

Воюя по-человечески, я бежал наперегонки с серебром в собственной крови. Козни, ложь, западня, удар в спину – и чудеса, совершаемые день за днем. Чудо, чудовище. Деды, отцы, сыновья. Одной крови: серебро росы в бутоне шиповника. Одной сути: любой ценой! Не хочешь быть героем? – будешь мертвецом. Или нетленным владыкой эфира. Царство нам небесное. Таких, как мы, нельзя прижимать к стенке: мы можем уйти в небо. Уйти без возврата, без надежды хотя бы выкрикнуть, обернувшись через плечо: «Я вернусь!» – ибо если и вернемся, то вернемся уже не мы. С детства видя невиданное, я путал тени с богами, чтобы однажды узнать в убийственном прозрении: они и впрямь похожи. Те и другие никогда не возвращаются. Прежними – никогда.

Да, мой Старик?

Ну что же ты? Хихикни, потри ладони!

«Ты сердишься, значит, ты не прав. – Старик сел рядом на корточки, примостив на коленях тень копья. – Иди спать. Завтра много дел».

И я пошел спать. Долго ворочался, скрипел зубами. А потом увидел два сна: злой и добрый. В злом сне я был на Итаке. Моя жена не любила – она обожала меня. Отец изнасиловал любимый сад, чтобы осыпать цветами следы моих ног. Мама вместе с нянюшкой по вечерам пели мне гимны вместо колыбельной. Мой сын завидовал мне смертельной завистью, мечтая стать таким же. Если для этого понадобится оскопить родителя или сбросить в бездну: пусть. Ведь последний предел: победа над равным. Я был на Итаке, но это уже ничего не значило. Я навсегда потерял дом; корабль остался без якоря. И в рабынях у меня была сова, и олива, и крепость.

В добром сне она любила меня: крепость, сова и олива. Пришла во тьму шатра, тихонько легла рядом. Была нежна и томительно-покорна. Молчала. Я благодарен тебе за твое молчание, синеглазая, я никогда не встречусь с тобой в небе, чтобы сравнить крепость твоего копья с любовью моей стрелы!.. Молчи, пожалуйста, молчи…

Жаль, она все-таки заговорила.

– Папа кивнул, сдвинув брови, – сказала она за миг до исчезновения. – Если ты выполнишь обещанное, благодарность Семьи превысит все ожидания.

– Не сомневаюсь, – ответил я.

И змеи ползли с алтарей. Было только очень жаль доброго сна, оказавшегося на поверку злой явью.

Наутро Одиссей велел готовить «Пенелопу» к отплытию.