![](/files/books/160/oblozhka-knigi-odissey-syn-laerta.-chelovek-kosmosa-194918.jpg)
Текст книги "Одиссей, сын Лаэрта. Человек Космоса"
Автор книги: Генри Лайон Олди
Жанр:
Эпическая фантастика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
Он обернулся.
Я до сих пор горжусь этим своим криком.
Стрела, нацеленная в сердце, вошла младшему Атриду в левую руку. Над локтем. У него же – кровь! порченая… он же истечет!..
Где лекари?
– Где?! – эхом ревет Менелай, вырывая из раны стрелу и топча ее каблуками боевых сапог [42]42
Боевые сапоги – греч. «эмбаты»; на толстой, подбитой гвоздями подошве, с массивным и низким каблуком.
[Закрыть].
Глазами он ищет Париса, но петушка больше нет здесь. Лишь черное облако клубится под ногами. Черное, смешное облако. Однажды я уже видел такое: когда девушка в белом пеплосе летела через эфир, прочь от авлидского алтаря.
– Где эта тру сливая собака?! Я победил его! Я победил! Клятва! Отдайте Елену! Оставьте себе выкуп, все оставьте – Елену отдайте! Вы клялись!
– Слово басилея Приама! – башней выступает вперед старший Атрид, поддерживая брата.
– Клятва! Верните! – орут уже все. И я, кажется, тоже.
Троянцы, затравленно озираясь, начинают медленно пятиться.
– Подлые трусы! Выкормыши Ехидны!
– Клятвопреступники!
– Месть!
А народ-то: без лат, без оружия… смотреть народ пришел, по-честному…
* * *
Когда меньше чем через час два войска сходились на Фимбрийской равнине, сыпля проклятиями, рядом с Одиссеем случайно оказался Махаон-лекарь. Кругленький, румяный. На боку, рядом с ножнами, сумка примостилась: снадобья таскать.
– Как там наш? – окликнул его рыжий.
– Не поверишь! – В глазах лекаря светилось искреннее изумление. – Заросло, как на собаке! Даже перевязывать не пришлось. Святая кровь! Серебряная!..
Тогда Одиссей не успел осознать подлинный смысл этих слов.
Не успел даже удивиться в ответ.
Потому что началось долгожданное: война по-человечески.
ЭПОД
ИТАКА.
Западный склон горы Этос; дворцовая терраса
(Сфрагида)
Старая смоковница склоняется ко мне. Тянет сухие, узловатые руки, будто хочет обнять. Ты одряхлела, смоковница. Скрипишь на ветру, роняешь сухие листья, когда подруги еще вовсю щеголяют зеленью нарядов. У тебя недостает многих ветвей: пошли на растопку, взвились в небеса сизым дымом. Ты напоминаешь мне мою милую нянюшку. Эвриклея так же ждала меня, старилась, скрипела под ветром, теряя ветви и листья, – но держалась. До последнего.
Вот он, последний – я.
Порыв ветра приносит целую волну запахов: горечь миндаля, аромат лаванды, пряность цветущего персика (хотя персики давно отцвели!) – и вонь подгорающего на углях мяса. Эй, кто там, ротозеи! Переверните быстрей: сгорит ведь!
Так пахнет ночь на Итаке. Дома.
Больше нигде ночь не пахнет так: всем сразу.
Поют ступени под тяжелыми шагами. Знакомая тень перечеркивает рассохшиеся доски. Правильная тень: плоская, как и положено. Черная. Лежит на полу террасы, а не бродит вокруг, вздыхая безмолвно.
– Поднимайся, Диомед, – говорю я тени. – У меня вино осталось. Кислое, правда. Хочешь?
– Хочу, – откликается ночь, насквозь пронизанная лунным серебром. В следующий миг света на террасе становится больше. Тень удлиняется, ложится мне под ноги, а над ней завис ее хозяин: Диомед, сын Тидея.
Живой.
– Не спишь? – Он садится рядом. Берет у меня кувшин, делает несколько глотков прямо из горлышка.
– Да вот…
– Ну и ладно. Бывает.
Говорим ни о чем. Умолкаем. Ветер тайком прошмыгивает вдоль террасы, и вновь ноздри щекочет удивительный, неправильный, невозможный в это время года аромат цветущего персика. Хотя мне ли говорить о невозможном? Всю короткую жизнь я только тем и занимался, что пытался сделать невозможное возможным, а там – и единственно существующим.
Иногда получалось.
– У тебя хорошо, рыжий. Виноград, оливы. Тихо. Только море шумит. Что, снова мы вдвоем? Ночью, с глазу на глаз?! Может быть, мне опять попробовать убить тебя?..
Это он так шутит. В последнее время у него такие шутки.
Я ведь помню, Тидид. Я все помню…
* * *
…Сумерки лиловым покрывалом валились на Троаду. Падали, рушились, обрывались – и никак не могли упасть окончательно. В поле, в той стороне, где невидимкой притаилась Троя, загорались огни: десятки, сотни!
Костры.
Впервые троянцы не втянулись с темнотой в город, заночевав в поле. Сон бежал от Одиссея; от его шатра вражеский лагерь был неразличим, вот рыжий и взобрался на вал. Там и присел: на корточки.
Смотреть на кусочек будущей победы.
Росток возвращения.
Издали доносились переливы свирелей, вскрики цевниц, молодецкое гиканье. Значит, раскрашенный фракиец оказался проворен: дошел. Веселись, крепкостенная Троя! Не бывать больше в чистом поле страшному Не-Ел-Сиська! Сегодня ахейцев потеснили, завтра вообще в море скинем – хвала богам, вразумили, как воевать надо!
Радуйтесь, троянцы…
– Лаэрти-и-ид!
Вот тебе и раз! Кто ж это шастает на ночь глядя? Неужто няня Эвриклея с Итаки приплыла: звать ужинать? Нет, не няня.
Жаль.
…Они ведь сначала ко мне пришли. В разведку отправить. Ты, говорят, Диомед, храбрец из храбрецов. Куда как богоравен: и Феба в бегство обратил, и Киприду – копьем, и Эниалия – копьем, и самого Громовержца – тройным загибом, потому как копьем не достать… Иди, разведай. Тут я тебя, рыжий, в спутники и затребовал.
«У нас с тобой много общего». – Я отобрал у Диомеда булькающий кувшин; хлебнул, как и он, прямо из горлышка. Пролил, конечно. Ну и ладно.
«В смысле, что вместе под Троей дрались?»
«Нет. Все там дрались».
«Оба выжили?»
«Нет».
«Тогда в чем же?!»
«Мы оба собирались убить друг друга. И не убили. Вот это – наиредчайшая редкость в нашей богами хранимой Ахайе. Это сближает. Не находишь?..»
– …не меня случаем ищете, богоравные?.
– Лаэртид!
– Ты зачем туда забрался?
– Давай, спускайся сюда! Носит его, преисполненного…
Делать нечего: спускаюсь. Куда ж деваться, если вон сколько вождей рыжего ищет. Тут другое интересно: что они по ту сторону рва забыли?
Ну, перебрался через ров. Подошел.
А у Агамемнона лицо так и сияет:
– Храбрейший из нас, Диомед, сын Тидея, в разведку с собою тебя, Одиссей хитроумный, взять пожелал! Если, говорит, сопутник мой он, из огня мы горящего оба к вам возвратимся! Давайте, возвращайтесь!
Ох, взяла меня досада! Опять носатый вещать принялся… Хотя разведка – дело правильное. Человеческое. Герои в разведку не ходят: все больше напролом. Другое озадачило: не понравилось, как Диомед на будущего спутника глядел, с которым из огня да в полымя.
По-геройски глядел, синеглазый.
Искоса.
– Польщен доверием, – говорю. – Готов оправдать. Жаль только, оружия с собой не взял…
– А это мы мигом! – радостно заявляет Аякс-Большой. – Эй, богоравные! скинемся!
Вот ведь, бычара, помешал отвертеться…
Разоблачаются наши богоравные. Суетятся. Нестор с сыном факелами светят, чтоб мне, значит, видно было – а я примеряю. Полегче беру: в легком бегать-ползать способнее. Зато шлему я порадовался! Нет худа без добра: Мерион-критянин мне сперва меч одолжил, а после шлем дает. На ухо шепчет:
– Дарю. Насовсем. Я давно тебе отдать хотел, да все случая не было. Деда это твоего шлем, Автолика.
Я прямо онемел! Знаменитая штука: слыхать слыхал, а видеть не приходилось. Кожа вытерлась, но еще крепкая. Кабаньи клыки поверх растопырились устрашающе: не подходи, хуже будет! Вспомнилось: склоны Парнаса, крик: «Кабан! Кабан!..» Ладно, проплыли.
Надеваю шлем, кошусь на Диомеда: смотрит. Как я с вала – на троянские костры. И в уши снова: «Каба-а-ан»
Их, аргосский клич.
…когда мы вместе удалялись от лагеря, из дальней рощи ветер принес удивительный, неправильный, невозможный в это время года аромат цветущего персика.
«Знаешь, дружище… Я ведь нутром чуял: зачем ты потащил меня в эту дурацкую разведку…»
«Знаю».
Берег Скамандра, обычно пологий, здесь выгибался какой-то немыслимой кручей. Чтобы почти сразу опасть склоном, удовлетворив гордыню, к рощице корявых олив. Трава посвистывала под ногами, обжигаясь о края подошв; от далеких костров ржали кони. Диомед шел медленно, отставал, более всего напоминая не лазутчика, а случайного прохожего. Тяжкая дума томила аргосца, вот и горбился.
Наконец Одиссей не выдержал.
Обогнал, нарочито хрустя стеблями, пошел впереди. Подставив острию синего взгляда спину: незащищенную, открытую. Будто ладонь для рукопожатия. Понятное дело, это было глупей глупого и опасней опасного, но пусть понимают другие.
Шаг.
Шаг-декат [43]43
Декат – десятый.
[Закрыть].
Шаг-гекатост [44]44
Гекатост – сотый.
[Закрыть].
В безумии поступка крылась тишина и молчание ребенка, в последние дни капризного до умопомрачения. Так надо. После вчерашнего боя, когда Диомед, сын Тидея-Нечестивца, сражал богов и обменивался дарами с врагом: так надо. Он не ударит. Не сможет.
Звезды путались в ледяной росе.
– Я не могу, – мрачно сказал Диомед, обгоняя рыжего и останавливаясь.
Одиссей ждал.
– Я не могу бить в спину. Так было бы лучше, но я не могу. Погоди, дай мне убить тебя по-настоящему.
Короткий, обоюдоострый нож впитал свет луны, выглянувшей на миг. Сверкнул желтой уверенностью: по-настоящему я обязательно смогу. Один на один, лицом к лицу: обязательно.
– Ты предатель. – Одиссей даже не прикоснулся к своему мечу, полученному от щедрого критянина. Слова били беспощаднее. Наповал. Оплеуха порой надежней удара кулаком.
…Бей рабов!
Диомед задохнулся. Отступил на шаг – сто первый, решающий:
– Я? Ты говоришь это мне?!
– Я говорю это тебе. Ты – герой. Ты – раб собственной чести [45]45
Честь – (греч. «тимэ»). Многосмысловое слово; на русский язык зачастую переводится как «царство» или «удел». Отсюда очень близко: «участь». Зевс, Посейдон и Аид разделили в свое время мир не на три части – буквально «на три чести». Микенский ванакт Агамемнон по положению «честнее» прочих, поэтому он – вождь вождей. Обесчеститься – потерять место, занимаемое в структуре мироздания.
[Закрыть], и значит, предатель.
Даже в скудном мерцании звезд было видно: кровь бросилась аргосцу в лицо. Став похожим на эфиопа, Диомед поднял нож. В ушах, мороча, загремел водопад реки, низвергающейся с обрыва: прыгни – сгинешь.
Озарение: река – это его, Диомедов, гонг, панцирь и ребенок.
Вниз головой с обрыва.
– Нет, рыжий. Не дождешься. Сперва я скажу тебе все. Это ты подбил нерешительных и уговорил сомневающихся. Это ты лизал зад Семье, разоряясь на всех площадях. Это ты ездил в посольство, сделав войну неизбежной; это ты вовлек Не-Вскормленного-Грудью в его кровавые игры, помешав мне убить чудовище еще там, на скиросском пляже.
– Знаешь, ты все-таки герой, – устало бросил Одиссей. – Сперва говоришь, а потом бьешь. Если силы останутся.
– Заткнись! Ты подставил несчастного эвбейца! Ты рассорил Агамемнона с малышом, и теперь троянцы не боятся выходить… да что там выходить! – они не боятся ночевать в поле, без защиты стен! И последнее: во время поединка я видел лук в твоих руках. Если бы не выстрелил ликиец, выстрелил бы ты! В кого? В Париса – или в Менелая?!
Нож пойманной бабочкой бился в ладони аргосца.
– Рыжий хитрец, ты всегда был себе на уме! Что тебе пообещали, Любимчик? Жизнь?! Я заберу ее у тебя!
– Не кричи, – попросил Одиссей. – Троянцы услышат.
«…Если бы ты не сказал этого, я бы ударил. – Диомед повертел кувшин с вином, сделал глоток. Отер рот тыльной стороной ладони. – Я бы точно ударил. Ты хоть понимал, что говоришь?»
«Нет. Я не умею понимать».
Сонная рыба плеснула в реке. Звук неожиданно вознесся до небес: чутко шевельнулся Волопас, Плеяды разбежались к горизонту. Прервался хор цикад, и хриплое дыхание Диомеда вплелось в шорох листвы.
Комар сидел на лбу рыжего итакийца, безнаказанно жируя.
– А теперь скажу я. Потом, если захочешь, попробуй убить меня. Как угодно: по-настоящему, в спину, в лицо… если сможешь. Это ты собирал войска и являл собой пример истинного военачальника. Это ты беспрекословно отдал носатому жезл главнокомандующего, подчиняясь его идиотским приказам. Когда малыш стал лавагетом – смешным, наивным, ничего не смыслящим в искусстве стратегии! – именно ты поддержал его, приняв на себя бремя руководства. Это ты день за днем шел под троянские стены, прекрасно видя, что нас перемалывают в жерновах – а ты шел! Снова! Опять! Ты умеешь идти только по прямой, да?!
Синий взгляд блестит дорогим, дороже золота, железом. Каленым в святом огне ярости. Как же он похож на свою мать, Диомед Тидид, герой без страха и упрека!
От этого только труднее.
– Вчера началась настоящая война. Наша, человеческая; не для славы – для победы. И что делает великий герой Диомед? Он штурмует Трою?! Нет, он взахлеб сражает ненавистных богов, а вокруг рукоплещут глупцы, забыв о распахнутых настежь воротах. Как же, герой! Богоравный! Сойдясь в бою с вражеским вождем, ты вдруг начинаешь с ним лобызаться, вопя о побратимстве! Ясное дело: наш дедушка с его дедушкой сто лет назад вино хлестал… И все смотрят! Приветствуют! А троянцы тайком перестраиваются, укрывая раненых в тылу. Мы уже в воротах, мы на стенах, но Гектор предлагает очередной честный поединок – кто лезет на рожон первым? Кто страдает во всеуслышанье, что жребий пал на Аякса?! И наконец: кто отводит войска назад, дабы не мешать святому бою?!
Вот сейчас: он или ударит, или…
Последние слова: наотмашь.
– Диомед, вчера мы могли взять Трою. И опять не взяли. Надо говорить: почему?
* * *
От моря тянуло дальней дорогой. Смолеными бортами, кожаной оплеткой канатов. Пляской дельфинов. Тени жались к перилам, боясь шевельнуться, искоса поглядывая на сурового Старика. Я сидел один, горбясь, не слыша шагов Диомеда; зная лишь, что сейчас он спускается вниз, к морю. К дальней дороге, ждущей малого толчка – рассвета.
Друг мой, я очень боялся тогда, что ты все-таки сорвешься со своего обрыва, в пенное безумие. Герой убивает предателя – это так красиво! Аэды слюной изойдут… К счастью, тебе было дано увидеть слюнявую ложь этой красоты. Ты молчал, вслушиваясь в рокот невидимой реки без берегов, как я вслушивался в тишину у предела; ты долго молчал, идя вместе со мной от лагеря родного к лагерю вражескому. Учился подкрадываться? Не знаю. Но когда мы изловили встречного лазутчика, ты первым предложил ему легкую смерть в обмен на сведения; получасом раньше, наверное, ты бы предложил ему свободу. И позже, когда ты в тишине резал спящих фракийских пелтастов [46]46
Пелтаст – легковооруженный воин (от слова «пелта» – малый деревянный щит, обтянутый кожей). Чаще всего вербовались во Фракии; вооружались метательным копьем, жестяным шлемом на войлочном подбиве, кожаными поножами и кинжалом.
[Закрыть] – дюжину? больше?! – пока я отгонял табун… Нас встречали, как героев, я глубокомысленно кивал, принимая хвалы, а тебя (помню!) все разбирал странный хохот, больше похожий на клекот орла над добычей. Едва Нестор, кряхтя и шумно восторгаясь крадеными конями, заявил, что нас обоих одинаково любит великая дочь Громовержца, Афина Паллада, – ты и вовсе заржал, состязаясь с вожаком-жеребцом. Я люблю тебя, Диомед, сын Тидея; мы, безумцы, должны держаться друг друга, если хотим, чтобы уцелел наш безумный, безумный, безумный мир.
Нас было трое против Трои; стало – четверо.
Не так красиво звучит, зато надежней.
Я вернусь.
ПЕСНЬ ТРЕТЬЯ
АНТРОПОМАХИЯ [47]47
Антропомахия – «война по-человечески» ( греч.). Слово «антропос», то есть «человек, смертный», в «Илиаде» употребляется исключительно как антоним слова «бог».
[Закрыть]
Запели жрецы, распахнулись врата – восхищенный
Пал на колени народ:
Чудовищный конь, с расписной головой, золоченый,
В солнечном блеске грядет.
Горе тебе, Илион! Многолюдный, могучий, великий,
Горе тебе, Илион!
Ревом жрецов и народными кликами дикий
Голос Кассандры – пророческий вопль – заглушен!
И. Бунин
СТРОФА-I
День, когда кричал малыш
Память ты, моя память!.. Кипящая кровь на руках.
Из покоя ночной террасы – в огонь.
…Грохот удара. Треск сдавшихся насилию ворот. Битва захлебывается рычанием; на миг вслушивается, с пеной на губах, чтобы взреветь с удесятеренной силой. Круша буковые доски, огромный камень расшвыривает защитников, а следом в проломе возникает светящийся от гордости Гектор. Мать-Ехидна! – он ведь и правда светится! Сквозь доспех! Боевой клич: до небес. В разбитые ворота: толпа. Навстречу ей: щетина копий – дыбом. Это гвардейцы-наемники Агамемнона. Это их строй: «вепрь». С кораблей и со стены градом сыплются стрелы, дротики, свистят камни, вылетая из пращей, – и кожей, сердцем, комом в глотке и ледышкой в животе Одиссей чует: все идет как надо. По-человечески. Главное: дождаться. Не упустить. Вовремя сжать пальцы, едва победа опрометчивой мухой падет в ладонь. Превратить ладонь в кулак. Ударить наотмашь. «Все идет как надо, – шепчет рыжий последнюю молитву, заклиная судьбу. – Мы отступаем, еще немного, и они будут у кораблей… еще капельку, еще чуть-чуть!.. Все идет как надо…»
Нет.
Это я промахнулся.
И все-таки: Одиссей, сын Лаэрта, как же тебе трудно сюда возвращаться!..
* * *
Убедить ахейцев в необходимости укрепить лагерь оказалось проще простого. Когда надо, я бываю очень убедительным. Особенно в последнее время. Диомед же вовсе не мудрствовал: нахмурился (вылитый дедушка-Зевс!), рявкнул на своих – и работа закипела. Патроклу вообще хватило намека: дуреющие от вынужденного безделья мирмидонцы вспыхнули муравьиным, прадедовским задором. Ров углубить? Вал поднять? Вместо частокола – стену?! С радостью!
Хоть какое-то дело!
Хитрюга Нестор все понял с полуслова. Ясновидец наш даже очередное знамение ему до конца истолковать не успел. Закряхтел, старичина, раскашлялся: враг в поле, совсем обнаглел! Вот-вот на нас грянут – все за работу, кому жизнь дорога! Оказалось: дорога много кому. Повозки к Идским лесам журавлями полетели. Словно не быков – ветер запрягли. А едва Аякс-Большой, надрывно зевая, обнаружил, что его участок обороны уже далеко не лучший… Гром, молния! Раненых и тех на вал выгнал. Верных прихлебателей – пинками. И сам живым примером: в одиночку такие бревна ворочал, что и впятером пуп надорвешь!
Редкий случай, когда геройство на пользу.
Трудятся богоравные. Бревенчатые стены пуще каменных: к небесам поднимают. Во рву колья прорезались, растут драконьими клыками. Башни, как грибы после дождя. Диву даюсь: солнце едва за полдень перевалило, а вдоль берега целая крепость выросла, насколько глаз хватает. Небось Посейдон с Аполлоном – и те дольше строили! Кстати, о великом: последним очнулся вождь вождей. Выбрался из шатра, сверкнул орлиным взором. Протер глаза; еще раз сверкнул. Носом длинным туда-сюда повел. Хотел было возмутиться: кто приказал?! Да, видать, раздумал… Нет, возмутился-таки: почему это у ванакта микенского стена ниже других? Почему без башен?!
Навались, Тартар вас в душу!
…Тише мыши подкрался Калхант: «Знаешь, Лаэртид… а ведь забыли». Что забыли, спрашиваю. «Моленье на удачу строительства. Жертвы богам. Освященье забыли». – «Эх, пророк! – говорю. – Что ж ты?!» А он губами бледными пожевал, и шепотом, от которого мороз по коже: «Знаешь… может, оно и к лучшему…»
Вот она, красавица: война наизнанку. Не мы снаружи – враг. Не они внутри – мы. Не нам карабкаться, не им сверху бить на выбор. И подкрепления троянские корова языком слизала. Зачем подкреплять, делиться славой, когда вот-вот, и растопчем! Завертелась мельница в обратную сторону. Герои учатся воевать по-человечески, как младенцы учатся ходить: спотыкаясь, разбивая лоб. Спасибо тебе, дядя Алким. Побудь еще немного со мной: здесь, под Троей. Ты ведь так хотел потрогать войну руками. Спасибо и тебе, Паламед-эвбеец. За науку обращать ловушку против ловца. Глубокоуважаемые желают, чтобы поколение обреченных никуда не ушло отсюда? Чудесно. Мы никуда не уходим. Всем видно? С земли?! С неба?! Давайте, любезные, ваша очередь: ого-го, и на стенку. Забыв про защиту. Вслепую. Нет в поле неуязвимого Лигерона. Есть построенная наспех деревянная пустяковина: шлемами закидаем! Ощутите на губах сладостный вкус отравы: близкой победы. Рвитесь вперед, не считаясь с потерями. Лезьте на башни, падайте в ров на острия кольев, гибните под убийственным ливнем.
Как еще вчера лезли, падали и гибли – мы.
Война навыворот. Пришедшие нападать, мы будем обороняться. Сколько понадобится. Зажав озверевших от нетерпения троянцев в теснине холмов. Изматывая. Перемалывая. И выжидая: он наступит, заветный миг, когда один из четырех подаст условленный знак…
* * *
– А-а-а!
Строй микенцев прорван. Пал «вепрь», рвут добычу псы войны. Упавших втаптывают в песок, черно-багровый от крови. А мне все чудится: не кровь – расплавленное серебро хлещет из ран. Вскипает на песке, смертным паром уходит ввысь. Развод Земли и Неба. Приданое должно быть возвращено. Серебристый ихор вернется в чертоги Олимпа, Глубокоуважаемые вздохнут с облегчением и навсегда отгородятся от смертных куполом небес.
Плоской нам мнится земля, меднокованным кажется небо…
Что еще нам мнится? Что кажется?!
В центре копейщики-дарданы под водительством яростного Гектора достигли кораблей. Чтобы из-за бортов, с установленных заблаговременно мачт, из укрытых щитами «вороньих гнезд» им на головы рухнул новый град стрел! Осиным роем, стаей хищных птиц смерть врывается в дарданские ряды, кося всех без разбора.
Подавать сигнал?
Нет, рано…
К гвардейцам-наемникам Агамемнона, держащимся на честном слове и верности долгу, бегут пилосцы Нестора. Выравнивают строй; начинается тупое топтание на месте. Бронза скрежещет о медь, ноги взрывают мелкую гальку, тысячи глоток изрыгают проклятия и богохульства. Хула простительна. Оправдана. Здесь люди дерутся за собственную жизнь. Люди убивают людей. Как могут. По-человечески. И богам здесь нет места.
– Мы разбиты.
Оборачиваемся, как по команде. Одновременно: я и Диомед. Держусь за бок: на два пальца глубже, и привет печени от шустрого копейщика! Диомед морщится, припадает на правую ногу. Это уже Парис стрелой расстарался… Перед нами – вождь вождей. Агамемнон тоже ранен: левая рука покоится на груди, из-под повязки сочится алое серебро. Ванакт микенский чернее тучи – словно блаженный эфиоп… Нет, иначе: словно обугленная головешка. На сожженном лице рдеют, подергиваясь седым пеплом, багряные угли глаз. Знаю, что это причуды моего безумия, а остальные видят просто осунувшегося и хмурого Атрида – но ничего не могу с собой поделать.
Восставший с костра мертвец стоит предо мной.
Позади маячат еще люди. Тени. Сквозь них видно море, корабли, наседающих троянцев… Лишь Нестор выглядит однозначно живым: из-под сивых косм и морщин, как из-под воды, проступает хитрое молодое лицо. Этот всех переживет! В последние дни я плохо различаю живых и мертвых. Убивать время есть. Хоронить – некогда. Беспокойные души бродят в толчее резни, пропитываясь боевой яростью, как лепешка – бараньим жиром. Хоть пифосами из Леты забвенье черпай: не вытравить. Вчера, в дикой свалке на подступах к лагерю, мой Старик сорвался: воздел копье, и во главе ринувшихся за ним призраков наголову разбил отряд фракийцев. Живых или мертвых – не помню. Не до того было. А сам Старик после сумасшедшего боя куда-то исчез до самого рассвета.
Прятался.
От стыда, наверное.
– Мы разбиты. Я отдаю приказ спускать корабли на воду.
Сгорел вождь. Совсем. Одни глаза остались, да и те вот-вот угаснут. Прах; пепел. И костер погребальный не нужен. Вот только мне вместе с ним на костер – нельзя.
Мне надо вернуться.
…Косо взглянув на него, возгласил Одиссей многоумный:
«Слово какое, властитель, из уст у тебя излетело?
Пагубный! Лучше другим бы каким-либо воинством робким
Ты предводил…»
Когда я вспоминаю день битвы у кораблей, аэд-невидимка начинает ехидно бубнить мне в уши всякую чушь. Хотя насчет «косо взглянув» – чистая правда. А все остальное… Даже сейчас краснею, едва всплывает: что я сказал носатому. Стыдно. Будто мама по губам надавала.
А он не по губам. Погас он. До конца.
– Дрянной из меня вождь, – шепчет. – Ты прав, Лаэртид. Кругом прав. Я сделал все, что мог. Кто сделает лучше?
– Я.
Да, Диомед, сын Тидея. Вот он, твой час! В синих глазах аргосца торжество. Перехват командования – ключевая часть нашего замысла. «Еще рано», – шепчу я одними губами, боясь заразы геройства, но Диомед и сам это понимает, как никто другой.
– Идоменей! Бери критян, кто остался, ударите на левом фланге. Гонца к Аяксу Теламониду: саламинцы остаются в резерве. Но сам он пусть возьмет на себя Гектора. Остановить, не убивая. Любой ценой!..
Это по-нашему. Любой ценой – это по-человечески. Аякс-Малый (что, и он здесь?) смерчем срывается с места. Миг – и сгинул.
А синеглазый ко мне оборачивается:
– Я знаю, что рано, рыжий. Надо выманить всех.
* * *
Мы выманивали троянцев целую неделю. Неделю кровавой круговерти. Краткие перемирия, когда одни хоронили, кого успевали, а другие спешно достраивали укрепления – и снова медный грохот копий о щиты. Едкая пыль застилает поле боя. Набивается в рот, в нос, в глаза, но некогда проморгаться, утереть с лица грязь. Пот и пыль – это грязь. Война и люди: грязь. Земля и небо, возжелавшие развода… Глупо играть словами, когда играешь жизнью. Надо делать простое: стрелять, колоть, рубить, уворачиваться и снова – стрелять, колоть, рубить… Очень простое дело. Мы медленно пятились к лагерю, не вводя в бой резерв, мы убивали и умирали, и Глубокоуважаемые наверняка пребывали в умилении, глядя на нас.
Издалека.
После того как впавший в боевое неистовство Диомед поднял руку на Семью, я не видел на поле боя посторонних.
Намеренно придерживая самых ретивых, мы отходили там, где могли б удержаться. Жертва за жертвой – и троянцы наконец поверили! В нас. В себя. В победу. Тогда, в угаре беспрерывной бойни, мне казалось: благословен будь их промах! Теперь они наши! Я ослеп от пыли войны. Я точно так же промахнулся, уверовав в собственную непогрешимость.
«Дурак! Дурак!» – насмешливое уханье совы доносится до меня эхом голоса Далеко Разящего.
«Ага, дурак», – согласно киваю я. Зеленая звезда с удивлением косится сверху; подмигиваю в ответ. Только дурак верит в собственную мудрость. В блудницу-удачу, готовую изменить тебе с первым встречным. Только дурак мог с упоением окунуться в засасывающий омут войны, и война снисходительно похлопывала дурака по плечу: молодец, рыжий. Давай-убивай, отступай-побеждай. С меня причитается.
Копье в печень.
Все-таки я везучий. Достал меня хорек этот, Сок Гипассид. Как обещал. В печенку и целил, зараза. Да в запале вскользь саданул. Или это я сам вывернулся? Теперь уж не вспомнить. Другое помню: боль в боку. Рвущая, страшная. И разом пелена с глаз: долой. Вокруг – трупы, пыль с кровью смешалась. Наши прочь бегут. Один я остался, один в поле, воин-не-воин, а напротив сволочь эта злорадствует. Вторым копьем замахивается. Наконечник хороший такой: широкий, бронзовый, слева чуть щербатый.
Приплыли, рыжий. Вернуться собирался, говоришь?
Сразу вся злость, ярость, отчаяние – сгинули. И ребенок мой заткнулся, перестал плакать-смеяться, и все звуки исчезли куда-то.
Одна любовь осталась. Ничего больше.
Не хорька я перед собой видел. Жену видел. Рыжую мою. Сына, молоком перемазанного. Отца, как он в саду копается. Маму за штопкой… Няню. Я люблю вас всех. А больше всех – тебя, мой несостоявшийся убийца. За удар твой люблю. За то, что меня мне вернул. Вот он я. Снова: Одиссей, сын Лаэрта. Я люблю тебя, хорек, и брата твоего люблю, когда он взвыл над твоим мертвым телом и кинулся мстить… это так по-человечески, спасибо вам обоим…
Успели наши. Вернулись, прикрыли. А то у меня от большой любви в глазах темнеть начало. Махаон-лекарь потом, когда повязку накладывал, сказал: кровищи из тебя, рыжий, вытекло – любой другой помер бы давно. А я глаза скосил, гляжу: руки у лекаря прозрачные. Из хрусталя. И внутри искорки танцуют: золотистые. От тех искорок кровь моя мигом схватывается.
Коркой серебряной.
– Как битва-то? – спрашиваю.
– Лупят нас, Лаэртид. В хвост и в гриву. К самому рву подступили.
А у меня в ответ – улыбка на лицо выползает.
Змеей на алтарь.
– …Тысяча гарпий ему в печенку!!!
– Кому?
– Аяксу! Большому. Дубина этакая! Гектора камнем зашиб!
– Насмерть?!
– Да нет, к счастью…
Диомед вот-вот начнет метать громы и молнии, и я отодвигаюсь подальше. Плохо дело. Без Гектора троянцам – как нам без малыша. Вон: пятиться начали. Рано, Ламия их заешь! Рано! Весь наш замечательный, подлый и хитроумный замысел летит псу под хвост. Но, оказывается, Диомед уже взял себя в руки.
Плюется короткими, резкими приказами.
– Может, оно и к лучшему, – последний гонец уносится прочь, вздымая фонтанчики песка, и синеглазый вновь оборачивается ко мне. – Оклемается Гектор, снова драться полезет. И остальных погонит: взашей. Знаю я его. Пускай еще раз через ров суются, в ворота ломятся: больше положим. Есть еще время.
Ага, киваю. Есть.
Навалом.
* * *
Память ты, моя память!.. Дай передышку. Угомонись, жертва и палач. Позволь хоть чуточку отдохнуть от войны, назойливой любовницы, преследующей меня по пятам. Даймон палевом плече, даже на Итаку явилась. За обещанной сгоряча гекатомбой. Я ведь мог не убивать. А вышло, будто не мог. Я привык убивать, смерть стала моим ремеслом, будничной работой, которую я выполнял по-разному: с отвращением, с равнодушием или скукой, с любовью…
А иногда – с удовольствием.
Это значит, что я еще не вернулся. Ты молчишь, мой Старик. Смотришь на меня и молчишь. О чем ты молчишь, Старик? О последнем выборе? Узнаю; я выберу. Позже. У меня еще есть время. Посидеть на террасе, слушая вечный дуэт ветра и моря. Отхлебнуть прямо из горлышка терпкую кислятину с папиного виноградника. Перестать резать черную овцу, угощая кровью толпы теней. На миг забыть обо всем: отступить за бытие, за грань… просто забыть. Ведь это очень просто! – быть самим собой.
Сегодняшним.
Уже без вчера; еще без завтра.
– Гектор! Гектор и Троя!
Это снаружи.
– Очухался, – кривая ухмылка Диомеда. – Живуч, зараза. Ты готов, рыжий?
– Да, Тидид.
В следующий миг кое-как укрепленные заново ворота летят наземь. Пылающий ушибленным величием Гектор готов разбиться в лепешку, но оправдаться за стыд поражения. В лицо атакующим: стрелы, дротики, камни. С мачт, с кораблей. Ведь это было, это все уже было однажды: наша самая первая высадка. Змея на алтаре свилась кольцом. Вцепилась в собственный хвост. Так и кажется: сейчас малыш вернется к прерванной игре. Взорвется эхом давнего крика: «Дядя Диомед! Я! Пусти меня!..»
И, ринувшись за морским оборотнем, мы отшвырнем врага прочь.
Но на этот раз…
– Гонец от Патрокла! Патрокл спрашивает: пора?!
– Рано. Пусть ждет.
Море кипит вокруг кораблей. Людской шторм. Аякс-Большой, вскочив на борт и перепрыгивая с одного корабля на другой, впал в буйство. Отбивается причальным шестом – а в нем ведь двадцать два локтя длины! Медью окован! Убийственный шест буквально расшвыривает дарданов с пеласгами, и в гуще толчеи волчком вертится Аякс-Малый. Успевая везде, где требуется быстрая смерть. О, скорее туда, к ним, в кипенье бури… Натыкаюсь на острый, как игла, взгляд Старика. Трезвею. Мое место – здесь. Моя война: ждать. Не хуже, не лучше любой другой войны. Рана тут ни при чем.
Вот и факел.
Пора.
Бегать, оказывается, можно и с дыркой в боку. Если очень припечет: можно. До корабля Протесилая, замершего на ясеневых катках, сотня шагов. Добегу. Доползу. Прости, филакиец, но тебе корабль больше не понадобится. А нам: да. Если бы ты знал, для чего – я уверен, ты бы первым схватил факел.
Добежал.
Перед глазами: радуга. Взбесилась, цветная. Сердце, кулачный боец, частит короткими, болезненными тычками. Под ребра. В горло. В пятки. Размахиваюсь, рискуя вывихнуть плечо. Факел, описав короткую дымную дугу, ныряет через борт. Смолой и маслом озаботились загодя: обшивка вспыхивает без раздумий.
Сигнал подан.
Мгновения сгорают на ветру одно за другим, как полыхает сейчас насквозь просмоленный корабль Протесилая. Ликуй, Троя! Горят ахейские суда! Вперед!