Текст книги "Необыкновенный консилиум"

Автор книги: Геннадий Шингарев

Он подошёл к окну и стал смотреть сквозь цветные стёкла. За окном был виден широкий двор. По двору ходили латники и сновали слуги.

– Я родом из Швейцарии, как ты, может быть, знаешь… В наших местах, когда надо переправиться через ущелье, то натягивают две верёвки. По одной человек идёт, за другую держится руками. И нужно, чтобы кто-нибудь стоял на той стороне и подбадривал идущего.

 
Гогенгейм прищурился, глядя сквозь синее стекло.
 

– Тот, кто тяжко болен, подобен идущему над пропастью, – сказал он. – Его нужно ободрить. Умирающему требуется лекарство. Но, видишь ли, Бонифаций, даже панацея не поможет больному, если у него нет мужества бороться…

 
Теперь он смотрел через красное стекло.
 

– Кто внушит ему мужество? Врач. Кто идёт к нему в длинной одежде, ободряя словом и жестом, и несёт ему чашу надежды? Врач! Вот истинный секрет врачевания. Он прост, не правда ли? И поверь, в искусстве моём нет никакого чародейства…

 
Гогенгейм вглядывался в окно.
 

– Послушай-ка, – перебил он свою речь. – Что это там за ступеньки в глубине двора?

 
Амербах ответил:
 

– Запасная лестница.

– А! – Доктор кивнул. – Не мешает запомнить, – пробормотал он, отходя от окна.

Вошёл канцлер. Вид у него был внушительный. Такой вид, как будто он, а не Гогенгейм, спас от смерти короля.

– Указ подписан, – сказал канцлер. – Вы будете вознаграждены согласно закону.

В это время доктор что-то писал за столом. Окончив, он встал; он был на целую голову ниже царедворца и смотрел на него снизу вверх.

– Мессир, – произнёс доктор, – я рыцарь и потомок рыцарей. Вы могли убедиться в этом, видя на мне оружие… Впрочем, – добавил он, – я никогда не задерживаюсь на одном месте дольше, чем это необходимо для пациента. Вот рецепт для его величества.

И он протянул бумагу, под которой стояло его имя. То имя, которым доктор подписывал свои книги.

– Минутку, почтеннейший! – остановил его канцлер. – Не могли бы вы оказать мне небольшую услугу?

 
Гогенгейм холодно поклонился.
Канцлер скосил глаза на Амербаха.
Ученик удалился.
 

– Скажите… Это правда, что ваше знаменитое снадобье может исцелить любой недуг?

– Правда, – сказал Гогенгейм.

– И даже… возвратить молодость?

 
Доктор нахмурился.
 

– Предположим, – ответил он. – Ну и что же?

– В таком случае, – сказал канцлер и откашлялся, – у меня есть к вам деловое предложение. Продайте мне ваше лекарство.

 
Гогенгейм молча смотрел на него.
 

– Я хорошо заплачу, – продолжал канцлер. – Я уплачу вам за ваш порошок больше, чем вы сможете заработать за всю вашу жизнь. Больше, чем когда-либо получал за свой труд любой лекарь.

 
Гогенгейм не отвечал. Наконец он произнёс:
 

– Моё средство не продаётся.

 
Сановник поднял брови.
 

– Вот как? Но ведь я мог бы и не просить вас. То, чем вы занимаетесь, сударь, говоря откровенно… граничит с колдовством. Вам известно, как смотрит на это его преосвященство?

И канцлер многозначительно посмотрел на Гогенгейма. Он рассчитывал, что упоминание об архиепископе произведёт на доктора должное впечатление. И по-видимому, не ошибся.

 
Доктор сказал:
 

– Ну хорошо. Боюсь только, что порошок уже выдохся. – Он отвинтил рукоятку. – Понюхайте, мессир…

 
Канцлер сунул в отверстие крючковатый нос.
 

– О! – сказал он. – Что за чудный аромат! Мне кажется, я молодею от одного запаха…

Он нюхал и восторгался – аромат был в самом деле восхитительный, – и снова нюхал, пока не закружилась голова. Канцлер пошатнулся… Канцлер был вынужден сесть. Комната плыла перед его глазами…

Канцлер поднял голову. Ему казалось, он просидел так не больше двух минут. Доктора в комнате не было. Его не оказалось и в коридоре. Непостижимым образом доктор и его спутник исчезли так же неожиданно, как появились. Никто не видел, когда они сели на лошадей.

На столе в комнатке под сводами лежал рецепт, и канцлер поднёс к близоруким глазам эту бумагу, исписанную острым, угловатым почерком.

 
Внизу стояла подпись:
«Парацельс».


Глава 32 БЕГОМ
С ПРОДЫРЯВЛЕННЫМ СЕРДЦЕМ

Доктором двух медицин назвал себя прославленный базельский врачеватель. Но почему? Разве медицина не единая наука?
Зачем понадобилось две медицины?
Затем, что в середине века в Европе существовали две совершенно различные и чуждые друг другу медицинские корпорации – врачи и… хирурги. Хирурги, следовательно, врачами не считались.
Правда, Парацельс объединил в своём лице обе профессии. Но это был редкий случай.
Кто такой врач? По понятиям того времени, это учёный человек, прошедший курс наук в университете. Науки изучали по трактатам древних авторов. Профессор, восседая на кафедре с толстой книгой в руках, читал текст, сопровождая его пространными рассуждениями. Ученики записывали и заучивали его слова.
Этим заучиванием всё и ограничивалось. Живых пациентов они не видели. Да и потом, когда студенты становились
врачами, они считали для себя зазорным прикасаться к больному. Обязанностью врачей было лечить общие, или внутренние, болезни. Однако они не столько лечили, сколько занимались отвлечёнными спорами, высказывали туманные, никому не понятные суждения и нередко выписывали свои рецепты, даже не взглянув на пациента.
А кто же перевязывал раны? Кто вправлял вывихи, накладывал шины при переломах, выдёргивал больные зубы, ставил банки и лечебные пиявки, кто орудовал скальпелем, вскрывая гнойники? Всем этим рукодействием (вспомним, что означает слово «хирургия») занимались полуграмотные народные лекари.
Чаще всего это были цирюльники. Где-нибудь в Париже на вывеске брадобрея можно было видеть бритву и ножницы, но тут же нередко красовалось изображение тазовых костей: это значило, что владелец цирюльни умеет не только стричь и брить, но и удаляет камни из мочевого пузыря.
Когда требовалось «отворить кровь», то есть произвести кровопускание (эта процедура часто применялась в средневековой медицине), врач не решался приняться за дело сам: для него было бы унизительным делать что-нибудь своими руками. Звали цирюльника. Тот приходил со своим бритвенным тазиком, быстро и ловко надсекал вену хирургическим ножом. А потом по указанию врача останавливал кровотечение.
Теория и практика, знание и умение оказались разобщены. Дипломированные врачи много знали, но ничего не умели. Самоучки хирурги ничего или почти ничего не знали, но зато многое умели.
И потому в самом деле существовало как бы две медицины.
Одна – учёная, книжная медицина университетов, чванная и высокопарная; эта медицина сосредоточила в своих руках громадный опыт веков, но была оторвана от жизни и, к сожалению, почти не развивалась.
А другая – низкая и непритязательная медицина необразованных лекарей, людей, умеющих работать руками. И долгое время никому в голову не приходило, что эти ремесленники способны двинуть вперёд науку.
Между тем практически опыт наводил их на очень важные мысли. Средневековые хирурги воскресили забытые достижения греческих и арабских врачей. Из презренных зубодёров и костоправов они превратились мало-помалу в подлинных знатоков своего дела.
В XVI веке во Франции жил один цирюльник, звали его Амбруаз Парэ. Этому парикмахеру суждено было стать величайшим врачом своего времени. Парэ был участником многих войн и слыл искусным мастером лечения ран. Он изобрёл способ останавливать кровь, перетягивая кровеносный сосуд тонкой шелковинкой. (Теперь это называется «лигатура».) Парэ не знал, что этот приём уже был известен за много веков до него в Индии.
Особенно он прославился после того, как спас жизнь одному французскому военачальнику, раненному копьём в голову. Остриё вонзилось в мозг; когда копьё попытались вытащить, древко сломалось. Обломок торчал из внутреннего угла глазницы. Парэ вытащил его кузнечными щипцами и остановил кровотечение.
В другой раз он стал свидетелем необыкновенного случая. В дом «первого хирурга короля» – таков был титул Амбруаза Парэ – вбежал, задыхаясь, прохожий. Доктора срочно вызывали к умирающему. Схватив сумку с инструментами, Парэ поспешил к месту происшествия.
Толпа расступилась, пропуская врача. На мостовой ничком лежал человек. Парэ опустился на колени перед раненым, разрезал на нём одежду. Человек был мёртв. Несколько минут назад он скончался от раны в сердце, полученной на дуэли.
В том, что среди бела дня на улице Парижа два драчуна скрестили шпаги, не было ничего удивительного. Стычки между дворянами в то время были обычным делом. Удивительным было другое. Дуэль состоялась не здесь. Она произошла на другом конце улицы, и, расспрашивая очевидцев, Парэ с несомненностью установил, что, получив смертельный удар шпагой в сердце, раненый не умер сразу,
даже не упал, а погнался за своим противником. Преследуя его, он пробежал двести метров и без чувств рухнул на землю.
Парэ возвращался домой в глубоком раздумье. Человек, поражённый в сердце, бежал стремглав без малого четверть версты! Значит, такое ранение не является безусловно смертельным? А раз так, его можно лечить?
Должно было пройти ещё много-много лет, прежде чем медики отважились оперировать человеческое сердце. (Это произошло лишь в конце XIX века.) Но, быть может, впервые мысль о том, что рану в сердце можно зашить, как зашивают раны на коже, возникла тогда, в то далёкое время. И ещё одна мысль пришла в голову королевскому хирургу. До сих пор медики лечили наружные повреждения. Если не считать трепанации черепа и удаления мочевых камней, то никто ещё не решался оперировать на внутренних органах. Считалось, что человек мгновенно умрёт, если ему вскрыть желудок или какой-нибудь другой орган, скрытый в глубине тела. Парэ – недаром его называют отцом хирургии– был первым, кто усомнился в этом.

Глава 33 НОЖ В ЖЕЛУДКЕ

До нас дошел любопытный документ – описание операции, выполненной в 1635 году на медицинском факультете одного из университетов Северной Германии.
В жаркий летний день к воротам университета, громыхая, подъехала крестьянская телега. В ней сидел бледный, перепуганный человек. Час тому назад он проглотил… нож.
Никто не понимал, как это могло произойти. Крестьянин уверял, что хотел поковырять в зубах. Вертел нож так и
сяк. Потом сунул нож рукояткой вперёд, держа его за открытое лезвие. Неожиданно нож выскользнул из пальцев и в одно мгновение исчез в пищеводе.
Учёные медики совещались три недели, не зная, что предпринять. Листали старинные книги. В книгах ни о чём таком не говорилось.
Наконец решение было принято. Оно было неслыханным. Врачи решились на отчаянную попытку спасти больного.
Огромная толпа собралась в сумрачном актовом зале, где под высокими сводами, на круглых скамьях в торжественном молчании восседали члены медицинской коллегии, одетые в парадные мантии. Был отслужен молебен. Пациента заставили выпить чашу с опьяняющим питьём и привязали его ремнями к столу.
Декан факультета, в пурпурном одеянии, с золотой цепью на груди, провёл углем полосу на животе больного. По этой линии хирург Даниэль Швабе сделал разрез. Он рассек брюшную стенку, кое-как остановил кровотечение и стал искать желудок…
В зале стояла мёртвая тишина. Больной лежал не шевелясь: он был в глубоком обмороке.
Швабе долго копался в ране. С большим трудом ему удалось подцепить крючком желудок и вскрыть его. Потрясённые зрители не спускали глаз с хирурга, низко склонившегося над столом.
И вдруг он выпрямился, держа в руках узкий длинный предмет. Поднял его над головой, чтобы все видели. В зале загремели аплодисменты. Зрители вскочили с мест. Они не верили своим глазам…
Рану зашили. Крестьянин выздоровел.
Когда теперь читаешь эту историю, трудно удержаться от улыбки. Достали нож из живота. Эка невидаль! Даже в XIX веке такая операция, как гастротомия (рассечение желудка), уже никого бы не удивила.
Дело в том, что к XIX веку в медицине произошли большие перемены. Были разгаданы многие тайны человеческого организма. Стало ясно, как работает сердце, для чего нужна кровь, как совершается пищеварение. Врачи-хирурги в совершенстве изучили анатомию человеческого тела и уже не оперировали наугад. Они научились работать хладнокровно, уверенно, а главное – быстро. Всего семь минут требовалось прославленному хирургу Николаю Ивановичу Пирогову, чтобы сделать сложную операцию – ампутацию бедра.
Но тут произошла странная и на первый взгляд непонятная вещь. В век великих достижений медицинской науки развитие хирургии неожиданно затормозилось. Хирургия точно упёрлась лбом в стену.
Что умели делать хирурги? Вскрывать гнойники, вырезать поверхностно лежащие опухоли, лечить всевозможные раны. Ну и конечно, оперировать повреждённые конечности. Но, разработав с блеском несколько операций, хирурги перестали изобретать что-либо новое. Они словно разочаровались в своём ремесле.
Что же произошло?
Тут нам придётся сделать небольшое отступление. Давайте пороемся у себя в памяти. Припомним трагический эпизод, который произошёл в знаменательный для нашей страны день – 26 августа (7 сентября по новому стилю) 1812 года.


Глава 34 СМЕРТЬ БАГРАТИОНА

В этот день над полем близ деревни Бородино, в ста двадцати километрах от Москвы, гремела канонада. Армия французского императора Наполеона сошлась для решительного сражения с русской армией, которой командовал Кутузов.
Перед рассветом во всех французских войсках был прочитан приказ Наполеона:
«Солдаты! Вот бой, которого мы так долго ждали. Победа зависит от вас! Пусть самые отдалённые потомки вспоминают с похвалой о вашем поведении в этот день; пусть они скажут о вас: они были в великой битве под Москвой…»
И ровно в шесть часов утра огнём французской батареи был подан сигнал к сражению.
Семь раз полки императорской конницы, пехота и кирасиры пытались взять штурмом Багратионовы флеши – вытянутые наподобие стрелы укреплённые позиции на левом фланге русских войск. Одна за другой все атаки были отбиты.
Обороной руководил смуглолицый горбоносый генерал, человек необыкновенного мужества, чьим именем были названы укрепления, – князь Пётр Багратион.
Наступил полдень, а французы так и не добились успеха. Отчаявшись, гренадеры побежали в атаку со штыками наперевес; одновременно с обеих сторон загремело семьсот пушек. В эту минуту Багратион был ранен.
Ординарцы вынесли его из гущи боя. Военный врач осмотрел генерала. Осколок снаряда раздробил левую ногу ниже колена.
К ночи битва закончилась. Армия Кутузова отступала к Москве по Смоленской дороге, а в это время измученного Багратиона везли в повозке в далёкий тыл. Он слабел с каждым днём. Но не от потери крови: кровотечение было остановлено. И не оттого, что получил тяжёлое повреждение: рана голени, как бы ни была она серьёзна, сама по себе не угрожает жизни. Но вокруг раны появились зловещие лиловые пятна. Нога распухла. Началась лихорадка. Врачи с ужасом следили за ходом событий; они слишком хорошо знали, что всё это Значит. Бороться с этим они не умели. Прошло несколько дней, и Багратион скончался.

Глава 35
ЧИСТОТА, КАК ЕЕ ПОНИМАЕТ ХИРУРГ

Заражение крови – вот как это называлось.
Вот что было кошмаром хирургов, что уничтожало плоды их труда, сводя на нет результаты самых блестящих операций, и губило тысячи больных.
За операционным столом хирург уверенно делал своё дело. Искусно обходя кровеносные сосуды и нервные стволы, он быстро и ловко соединял ткани, зашивал рану, накладывал повязку. А потом проходило немного времени, и рана начинала гноиться. Больной метался и бредил. Он становился опасным для окружающих: если на соседней кровати лежал другой оперированный, то заболевал и он. И целые эпидемии сепсиса – гнойного заражения крови – косили подряд людей, опустошали госпитали и приюты для рожениц. У хирургов опускались руки…
Словно какой-то незримый недруг подстерегал оперированного больного, и едва только хирург заканчивал свою работу и, усталый, отходил от стола, чтобы вымыть руки, невидимка набрасывался на несчастного пациента!
Вероятно, вы догадались, в чём тут был секрет. Секрет, разгаданный во второй половине прошлого века, после того как великий бактериолог Луи Пастер доказал, что гниение органических веществ вызывают микроскопические организмы – микробы.
В том-то и дело, что хирург мыл руки после операции, а не перед ней! Его пальцы, как и салфетки, бинты, инструменты, кишели болезнетворными бактериями, и целые полчища их устремлялись в глубь раны, пока хирург оперировал.
После открытий Пастера стало очевидным, что крохотные существа совсем не так безобидны, как о них думали раньше.

[4]4
  Хирурги не говорят: вымыть руки. Они говорят: помыться. Это гораздо сложнее, чем вымыть наскоро руки перед едой. Мыла тут нет, да и вода не такая, как из-под крана.


[Закрыть]

Список их преступлений рос буквально с каждым годом. Выяснилось мало-помалу, что и чума, и холера, и туберкулёз, и сифилис, и скарлатина, и рожа, и великое множество других заразных болезней возникают по их вине, потому-то они и заразны.
И крупозное воспаление лёгких, та самая «грудная лихорадка», от которой, помните, в нашем рассказе чуть не погиб король Фердинанд, тоже не обходится без участия микробов.
Выяснилась и причина опустошительной заразы, перед которой в ужасе разводили руками хирурги.
В один прекрасный день Пастер получил письмо из Шотландии. Это было в 1874 году. Некий доктор Листер, шеф хирургической клиники в городе Эдинбурге, сообщал Пастеру, что он прочёл его статью о микробах. Статья произвела на Листера такое впечатление, что он решил учредить у себя в клинике «антисептическую систему». Антисептический – значит противогнилостный.
Он велел поставить в операционной «спрэй» – нечто вроде большого пульверизатора. Из этого пульверизатора в воздухе разбрызгивали раствор едкой карболовой кислоты. Сам Листер, прежде чем приступить к операции, долго мыл
и тёр этой кислотой руки. То же самое должны были делать его помощники – врачи, сёстры милосердия, санитары и вообще все, кто входил в операционную. Все инструменты кипятились в карболовой кислоте. Вся операционная провоняла карболкой.
Острый запах карболки ударял в нос каждому, кто переступал порог больницы. В палатах лежали оперированные больные с повязками из марли, пропитанной карболовым раствором.
Над Листером потешались, было у него и немало врагов. В его операционной врачам приходилось нелегко: от едких карболовых паров слезились глаза и першило в горле. Многие отказывались у него работать. Но он стоял на своём.
И вот что удивительно: как только антисептическая система была претворена в жизнь, раны у больных перестали гноиться. Мы-то с вами понимаем, что в этом не было никакого чуда: карболка убивала микробов. Но в то время это произвело сенсацию. К доктору Листеру приезжали хирурги из разных стран; маститые профессора, морщась от запаха, ходили по палатам, с недоверием заглядывали в операционную. Факт оставался фактом: в отделении, которым заведовал этот чудак, не было ни одного случая заражения крови. Лишь постепенно, с большим трудом Листер добился признания, и теперь в любом учебнике хирургии вы можете увидеть его портрет.
С тех пор врачи поняли, как важно защитить больного от инфекции. Забота о чистоте стала их главной заботой. Врачи надели белые халаты. Белый цвет стал цветом медицины.
Что же касается хирургии, то карболка и мыло произвели в ней, можно сказать, целую революцию. Круг хирургических вмешательств необычайно расширился: ведь теперь хирурги уже не боялись осложнений и стали вторгаться в такие области, о которых прежде никто и думать не смел.
Правда, спрэй доктора Листера, над которым когда-то столько смеялись, спрэй, оказавший неоценимую услугу человечеству, ныне сдан в музей. Антисептическая система несла гибель бактериям, которые попадают в операционную;
для этого и рану поливали едким раствором. Это имело свои недостатки: карболовая кислота вызывает сильное раздражение. И сейчас вы уже не услышите в операционной запаха карболки. На смену антисептике пришла асептика – это слово означает умение оперировать так, чтобы вообще не пустить в рану никаких микробов. Как это делается, вы сейчас увидите.
…Войдём на цыпочках в операционный блок, попросим разрешения постоять во время операции.
Как здесь чисто! Нигде ни пылинки.
На длинной блестящей ноге в углу стоит кварцевая лампа. Ею облучают операционную, чтобы ультрафиолетовые лучи убили микробов, которые могут оказаться в воздухе.
В соседней комнате, засучив рукава, врачи долго трут руки щётками и моют в обеззараживающем растворе. Затем протирают руки спиртом. Этого мало: они ещё надевают стерильные перчатки. В операционную входят в масках и стерильных халатах.
На столе спит больной. Он покрыт стерильной простынёй. Лишь в том месте, где будет сделан разрез, оставлено окошко. Кожу больного протирают спиртом и йодом.
С какой осторожностью операционная сестра разворачивает стерильную пелёнку, в которую завёрнуты инструменты! Они ещё тёплые. Перед этим их два часа продержали под сухим горячим паром в стерилизационном котле – автоклаве. Длинным, похожим на клюв корнцангом сестра достаёт из банки со спиртом мотки шёлковых ниток.
Сестра вручает хирургу скальпель. Присмотритесь: хирург держит нож по-особому, не так, как вы держите в руках перочинный ножик, чтобы очинить карандаш. И не так, как берутся за нож, чтобы отрезать ломоть хлеба. Он держит его, как смычок. Напротив стоит ассистент. В правой руке у него раскрытый наготове кровоостанавливающий зажим, в левой – зажим с шариком из стерильной марли: осушать рану. Налево от ассистента стоит за своим столиком операционная сестра, у изголовья – врач, который даёт наркоз.
Никто не произносит ни одного лишнего слова: разговоры запрещены. Никто не делает ни одного ненужного движения.
И так на каждом шагу. В операционной царит жестокая дисциплина, о которой и понятия не имеет тот, кто там никогда не бывал. Там особые правила, железные законы, к которым безжалостно приучают каждого, кто выбрал для себя эту профессию. Хирург не имеет права отойти от стола ни на шаг. Ему не разрешается утереть пот со лба, поправить на голове шапочку. Он не должен дотрагиваться ни до чего постороннего. Ведь его руки погружаются в рану, куда ни при каких обстоятельствах не должна проникнуть инфекция.
 
 

Глава 38 СТОИТ ЛИ ХВАСТАТЬСЯ

Мы, люди двадцатого века, привыкли к успехам медицины, считаем их чем-то само собой разумеющимся, и, например, никого не удивляет, что человек, страдающий аппендицитом, выписывается через восемь дней после операции здоровым. Вот если бы он застрял в больнице на месяц, все бы удивились. Все сказали бы: что это там за врачи!
Существует предание о том, как предводитель западных готов Аларих велел призвать к себе врачевателя, о котором шла молва, будто он владеет некоторой великой тайной.
Врачеватель явился; это был дряхлый старик, с трудом волочивший ноги. Его вели под руки двое слуг.
 

– Слушай, ты! – сказал Аларих. – Ты видишь перед собой самого могущественного царя на земле. Мои воины покорили Рим. Я владыка мира. Но я уже немолод и чувствую приближение смерти. Говорят, ты знаешь секрет, как продлить жизнь.

– Верно, – ответил кудесник. – У меня есть волшебный напиток. Если бы я не пил его, то умер бы совсем молодым человеком. А так я дожил до старости. Ведь мне уже шестьдесят восемь…

– Сколько? – переспросил Аларих.

– Шестьдесят восемь. И я надеюсь прожить еще лет пять, – прошамкал кудесник. – А сколько лет тебе?

– Семьдесят четыре! – прорычал Аларих.

То, что врачевателю казалось великим достижением, в его глазах не имело никакой цены. И он приказал слугам отрубить врачевателю голову.

А мы? Ведь мы тоже часто ждём от медицины больше, чем она может нам дать. И каких бы высот она ни достигла, её успехи всегда будут казаться незначительными по сравнению с тем, что нам хотелось бы от неё получить.

Медицина научилась излечивать страшные болезни, а нам хотелось бы вовсе не болеть.

 
Медицина способна продлить человеческую жизнь, а мы хотим жить вечно.
Мы склонны больше восхищаться чудесами техники; нас поражает красота и совершенство электронных устройств, люди, которые их создают, кажутся нам подлинными кудесниками. А ведь ни один аппарат, ни одна кибернетическая машина не могут даже отдалённо сравниться по своей сложности с человеческим организмом.
Две машины одной и той же марки одинаковы. Среди людей «марок» не существует: сколько людей – столько и разных судеб и характеров и столько же различных организмов. На каждом шагу врача подстерегают неожиданности; он поистине имеет дело с самым изменчивым материалом в мире. У каждого больного есть свои, только ему свойственные особенности. Каждый болеет на свой лад. И можно сказать, что сколько людей – столько и разных недугов.
Но медицина никогда не стала бы наукой, если бы она не сумела подметить у разных людей общие черты. Существуют общие для всех законы организма, и оттого все люди болеют всё-таки одними и теми же болезнями. Чтобы лечить их, нужно знать эти законы.
Но ведь человека нельзя, как диковинный механизм, разобрать на части и поглядеть, что там внутри. На больном человеке нельзя ставить эксперименты. Ему надо помочь – помочь во что бы то ни стало, даже если не всё известно о его болезни. И медицина всегда старалась это делать. Она ухитрялась помогать даже тогда, когда подлинная наука о человеке ещё только зарождалась.
Недостаток знаний медицина восполняла опытом. Поколения врачей передавали друг другу этот опыт. Оттого, быть может, медицина развивалась медленнее других наук: каждый новый шаг был сопряжён с риском. Каждое новое завоевание дорого стоило. Вот почему даже самые простые, самые обыкновенные достижения медицины надо уметь ценить.
Надо понять, какой ценой они были оплачены.
Взять хотя бы тот же аппендицит. С рассказа о нём я начал эту книжку. Аппендицит – это, как говорится, не бог весть что. Самая обыкновенная болезнь, о которой все слыхали. Которая никого не пугает.
А между тем семьдесят лет назад от этой обыкновенной болезни умирали. Гнойный аппендицит был равносилен смертному приговору.
Вдумайтесь: семьдесят лет – это ведь не какая-нибудь древность. Семьдесят лет назад уже существовало радио. В домах появилось электрическое освещение. Уже был изобретён беспроволочный телеграф. По железным дорогам мчались локомотивы, к морским причалам пришвартовывались могучие океанские корабли. А операция аппендицита, которую сейчас доверяют делать начинающим врачам, ещё только осваивалась в двух-трёх клиниках мира, и знаменитые, убелённые сединами хирурги со страхом и трепетом брались за скальпель, чтобы впервые в жизни осуществить это дерзкое, опасное, неслыханное предприятие – удалить червеобразный отросток.
Аппендицит – болезнь, известная давно. Ещё в XVI веке, когда вскрытия умерших делались очень редко, итальянский анатом Карпи, разглядывая кишечник, наткнулся на странный. отросток, похожий на синего червяка, отходивший книзу от слепой кишки. «Отросток» – по-латыни «аппендикс».

[5]5
  Помылись, теперь облачаемся в стерильный халат. Одеться помогают операционная сестра (она справа) и операционная санитарка.


[Закрыть]

Потом хирург Гейстер в Германии вскрывал труп казнённого преступника и увидел у него аппендикс, наполненный гноем.
В 1848 году в Лондоне был такой случай. Одного врача пригласили к 30-летней даме. У неё сильно болел живот. Её лечили разными лекарствами, но ничего не помогало. Под конец больная впала в беспамятство; на лице выступила зловещая «маска Гиппократа». Ощупывая живот, врач обнаружил справа, ниже пупка, что-то твёрдое. Терять было нечего, и он решился на отчаянный шаг: дал женщине наркотическое средство и проткнул ножом живот с правой стороны. Брызнул гной. А потом произошло чудо: больная начала медленно поправляться.
Первая операция удаления червеобразного отростка была произведена в июне 1902 года.
Было это тоже в Лондоне. Весь город был украшен флагами по случаю коронации короля Эдуарда VII. Королю было 60 лет. Он ехал в открытой карете в Букингэмский дворец, на улицах стояла толпа. У короля был неважный вид. Заметили, что он держится за живот.
Вечером накануне торжественной церемонии в Вестминстерском аббатстве происходила репетиция. Снаружи стучали молотки плотников, воздвигавших деревянные трибуны для зрителей, а внутри, в соборе, престарелый настоятель, завёрнутый в пёструю ткань, сидя в резном кресле, изображал короля, и перед ним низко кланялись епископы и вельможи. Гремел хорал. Всё было как сотни лет назад. Вдруг кто-то вошёл в собор. Все обернулись. Вошедший – это был нарочный из дворца – подошёл к настоятелю и вручил ему записку.
Хор запнулся на полуслове. Настоятель, привстав на троне, слабым голосом объявил, что ввиду неожиданных событий завтрашняя коронация отменяется.
На другой день в городе были расклеены объявления. В них говорилось о том, что Эдуард опасно занемог. У него обнаружено воспаление отростка слепой кишки. Положение крайне серьёзное, и в качестве последнего шанса на спасение консилиум медиков рекомендовал операцию. Операцию сделал доктор Тревз. Он вскрыл живот, удалил лопнувший червеобразный отросток и очистил брюшную полость от гноя. Неделю после этого старый король был на грани жизни и смерти, но потом, вопреки ожиданиям, поправился.
Дело, конечно, не в короле. Ведь болезнь короля ничем не отличается от болезни любого из его подданных. Дело в том, что после этого случая операция удаления отростка перестала пугать врачей. И вскоре аппендицит был вычеркнут из списка неизлечимых болезней.


Глава 37 СПЯЩИЙ В  ДОЛИНЕ

С тех пор как хирурги занимаются своим ремеслом – а теперь вы знаете, что хирургия существует почти так же давно, как и вся медицина, – с тех пор им приходится решать, в сущности, одни и те же задачи.
Как уберечь рану от загрязнения?
Как избавить больного от боли?
Как остановить кровотечение?
Вот три вопроса, которые стоят перед хирургом. И ещё задолго до того, как появилась антисептика, раны промывали водой, прижигали, даже заливали кипящим маслом. Тысячелетиями применялись наркотические дурманящие зелья – прообраз современного обезболивания. Но, пожалуй, самым насущным делом во все времена оставалась борьба с потерей крови.
Всякое кровотечение опасно. Должно быть, поэтому кровь у всех народов считается символом жизни. С кровью связано много легенд. Красный цвет крови издавна служит сигналом опасности. Но это также цвет героизма, отваги и самопожертвования.
Потеря крови грозит смертью. К счастью для нас, кровь обладает способностью свёртываться. Сгусток крови, как пробка, затыкает ранку, и кровотечение прекращается. Если бы не это спасительное свойство, человек каждую минуту рисковал бы истечь кровью от любого случайного укола, от ничтожной царапины. Но если повреждён крупный сосуд, особенно артерия, напор рвущейся наружу струи настолько велик, что кровь не останавливается.
Вместе с алой струйкой из раны уходит жизнь. С незапамятных времён охотники и воины знали, что происходит с человеком, теряющим кровь. И тот, кто видел это хоть раз в жизни, никогда не забудет.
Человек, который потерял много крови, не кричит, не жалуется. Он спокоен. Только это спокойствие страшнее самых отчаянных криков и слёз.
С каждой минутой раненый слабеет, он становится бледным, как бумага. Ему холодно, даже если вокруг июльская жара. Взгляд его устремлён куда-то вдаль, он безразличен ко всему, что происходит вокруг, и почти не отвечает на вопросы. Он только просит пить и время от времени облизывает сухим языком свои белые, бескровные губы. Если сейчас же, не медля, не оказать ему помощь, будет поздно.
Вот отрывок из стихотворения французского поэта Артюра Рембо, написанного во время франко-прусской войны в 1870 году. Оно называется «Спящий в долине».
«В густой траве, где поёт ручей, спит юный солдат. Из цветов торчат его сапоги… Он спит и улыбается, точно малое дитя: ему что-то снится. Природа, согрей его, – он озяб! Он бледен, хоть солнце и льёт на него ослепительный свет. Ноздри его не трепещут от запаха трав; он лежит на самом солнцепёке, положив руку на бездыханную грудь. В правом боку у него – две красных дыр^».


Глава 38
ВЫСТРЕЛ НА ЧЕРНОЙ РЕЧКЕ

Как остановить льющуюся кровь? Люди научились этому очень давно. Зажать рану, замотать её лоскутом одежды, тряпкой, бинтом. Перетянуть руку или ногу выше того места, откуда течёт кровь.
Но тот, кому приходилось оказывать помощь раненым, знает, что при тяжёлых кровотечениях этих мер недостаточно. Кровь остановится, а раненый умрёт. Он умрёт оттого, что потерял слишком много крови.
Около ста сорока лет назад в окрестностях Петербурга произошло роковое событие. В лесу возле Чёрной речки, вблизи заброшенной комендантской дачи, встретились два врага. Их сопровождали секунданты. Условия поединка были очень просты. Каждый из двух противников имел право сделать навстречу другому пять шагов. Тогда дистанция между ними сократится до десяти шагов. Если с этого расстояния они не попадут друг в друга, дуэль будет возобновлена. Она будет длиться до тех пор, пока один из них не будет убит.
Секундант махнул шляпой. Враги двинулись навстречу
друг другу. С одного конца снежной поляны шёл, подняв свой пистолет, усатый гвардеец. С другого конца шёл невысокий, курчавый человек в штатском, со смуглым лицом и яркими голубыми глазами. Грянул выстрел. Человек с курчавыми бакенбардами споткнулся и упал лицом вперёд на шинель, лежавшую на снегу.
Все бросились к нему. Но раненый был жив. С трудом приподнявшись, он опёрся левой рукой о снег и выстрелил в своего врага. Тот упал на колени. «Браво!» – крикнул раненый и подбросил кверху пистолет. В следующую минуту он потерял сознание.
Пришлось сломать изгородь, мешавшую подъехать саням. В них уложили раненого. Лошадь медленно пошла вперёд по глубокому снегу, за санями в молчании шли секунданты. Возле дачи ждала карета.
Всё было кончено. Короткий зимний день померк. Посреди опустевшей поляны на снегу чернело широкое пятно крови. Этой крови не было цены. Человек, которого увозила, подпрыгивая на ухабах, наёмная карета, был величайший поэт, когда-либо живший в России, – Александр Сергеевич Пушкин, раненный насмерть на дуэли с Дантесом в пятом часу дня 27 января 1837 года.
Было уже темно, когда карета подъехала к дому на Мойке. На крыльце столпились домочадцы. Старый дядька Никита взял Пушкина на руки, как ребёнка, и внёс в дом. В кабинете его переодели – всё бельё и одежда были пропитаны кровью.
Трусливый Дантес, убийца Пушкина, хотя и был военным по профессии, оказался плохим стрелком. С расстояния в одиннадцать шагов – меньше чем с восьми метров – он попал Пушкину в низ живота. Пуля повредила крупный кровеносный сосуд и раздробила кости таза.
Пушкин умирал. Ниточка пульса на руке билась часто и слабо – «как при внутреннем кровотечении», вспоминал врач Владимир Иванович Даль, днём и ночью дежуривший возле поэта. И действительно, Пушкин умирал от кровотечения. которое никак не могло остановиться. К кровотечению присоединилось воспаление брюшины.
Врачи старались облегчить его состояние. Ему давали кусочки льда, чтобы остановить или хотя бы ослабить кровотечение. Давали болеутоляющие средства, успокоительное питьё, прикладывали к животу пиявки. Всё это было без пользы. Меньше чем через двое суток после того, как старый Никита с раненым на руках переступил порог его дома, Пушкин скончался.
Впоследствии возник спор: правильно ли его лечили? Говорили, например, что не следовало ставить пиявки; что больному давали не те лекарства. Однако нет смысла винить врачей. Они делали всё, что могли; не их вина, что медицина в то время не умела излечивать такие раны. И всё-таки горько сознавать, что Пушкина можно было спасти.
Он был молод – ведь ему не исполнилось ещё и тридцати восьми лет. У него был крепкий организм: за свою жизнь он почти ничем не болел. Пуля не повредила кишечник, не задела жизненно важных органов. Но он умер.
Смешно задавать вопрос – что было бы, если бы всё это произошло в наше время. В наше время этого не могло бы случиться. Не было бы дуэли. Но всё-таки: что было бы, если бы вот сейчас Пушкина, раненного, истекающего кровью, привезла карета «скорой помощи»?
А было бы вот что. Автомобиль с красным крестом подъехал бы к приёмному покою. Санитары вынесли бы носилки. В мгновение ока скоростной лифт доставил бы раненого в операционную. Ярким светом вспыхнула бы над столом бестеневая лампа, и дежурная хирургическая бригада спокойно и быстро приступила бы к операции.
Хирург нашёл бы перебитый сосуд и перевязал его; брюшную полость очистили бы от сгустков крови и промыли лекарствами. Но ещё до этого, перед операцией, сестра-анестезист в течение пяти минут определила бы у раненого группу крови. И тотчас, не теряя времени, ему начато было бы спасительное переливание крови.
И он жил бы и жил до глубокой старости.


Глава 39
ПУТЕШЕСТВИЕ КРАСНЫХ ШАРИКОВ

Если взглянуть на каплю крови под микроскопом, то увидишь, что всё поле зрения усеяно розовыми кружочками: это красные шарики крови – эритроциты.
День и ночь сердце гонит по жилам красную, как сок граната, кровь.
Крупные кровеносные сосуды разветвляются на мелкие, те в свою очередь делятся на ещё более мелкие, и так до самых тоненьких, тоньше паутинки, капилляров, которые проникают во все уголки нашего тела.
Но сначала кровь проходит через лёгкие. Лёгкие похожи на мехи, которые то раздуваются, то опадают. Чтобы жить, нужно дышать. В воздухе, который мы вбираем в себя с каждым вздохом, находится кислород, без которого не могут существовать ни животные, ни люди. Лёгкие состоят из ячеек. Каждая ячейка оплетена кровеносными сосудиками.
И вот когда кислород попадает в ячейки, он просачивается в эти сосуды. Крохотные эритроциты, плывущие в крови, жадно глотают его. Нагрузившись кислородом, они спешат дальше.
Из лёгких сердце перекачивает кровь в аорту. Это самая главная артерия организма. В толстой, как шланг, аорте маленькие эритроциты, теснясь и обгоняя друг друга, бегут густой толпой – представьте себе толпу людей, выходящую из метро. В тончайших капиллярах эритроциты не спеша пробираются один за другим, как пешеходы в узеньких переулках. И вот тут, в капиллярах, происходит то, ради чего эритроциты совершили свой длинный путь: они отдают кислород клеткам и органам. Груз доставлен по назначению. Захватив ненужную углекислоту, кровь возвращается в лёгкие. Там всё начинается сначала: ни на секунду кровь, струящаяся в артериях и венах, не прекращает свой бег. И так всю жизнь.
В теле взрослого человека находится приблизительно семь литров крови – немного больше, чем полведра. У десятилетнего ребёнка – три-четыре литра. Не так уж много.
Как же всё-таки спасти человека, потерявшего часть своей крови?
А вот как: перелить кровь. Одолжить немножко у другого, здорового, и влить в жилы умирающему. Простая и в то же время головокружительно смелая мысль! Когда и кому она пришла впервые в голову?
Рассказывают, что в XV веке престарелого римского папу Иннокентия Восьмого попробовали лечить эликсиром, приготовленным из крови двух мальчиков. Лечение не помогло. Дряхлый папа скончался.
Но это известие, скорее всего, является легендой. А вот достоверный факт, происшедший на два столетия позже. В 1667 году парижский врач Жан Дени соединил серебряной трубкой вену на руке у больного с сонной артерией ягнёнка. Таким путём ему удалось перелить пациенту полтора стакана крови животного.
Всё это происходило в торжественной обстановке, при большом стечении народа. Пациент был юноша шестнадцати лет, малокровный и страдавший психическим заболеванием. Во время процедуры его держали. Но едва лишь закончилось переливание, как он повалился без чувств со стула. Придя в себя, он спросил слабым голосом, где он. Оказалось, что к нему вернулся рассудок!
Дени поздравляли, у него тотчас нашлись подражатели. Тем временем душевнобольной вновь впал в буйство. Дени снова перелил ему баранью кровь. Но, как и следовало ожидать, на сей раз счастье ему изменило. Дело кончилось плохо: юноша умер. Врач предстал перед судом. После этого французский парламент издал указ – пороть розгами всякого, кто осмелится повторить опыты с переливанием крови.
Прошло ещё полтораста лет. Мысль, однажды возникшая, не оставляла врачей. В начале XIX века – во времена
Пушкина – в Англии в первый раз было произведено переливание крови от человека человеку. Сделал это акушёр Бланделл при помощи особого насоса, который он сам же придумал. Успех был полный! Женщина, умиравшая от кровотечения в родах, была спасена.
Увы, за первым успехом последовали неудачи. Так нередко бывает в медицине. Когда вслед за Бланделлом переливать кровь начали другие врачи, они столкнулись с неожиданными и непонятными осложнениями. Ни с того ни с сего, без видимой причины у больных начинались судороги. Иной раз это кончалось смертью. А иногда всё сходило гладко, и переливание крови замечательно помогало больным. Никто не понимал, в чём дело.


Глава 40
О ТЕХ, КТО ДАРИТ КРОВЬ

На вид кровь у всех людей одинакова, да и под микроскопом эритроциты одного человека ничем не отличаются от эритроцитов другого. Поэтому врачи считали, что больному можно без опаски переливать любую кровь, лишь бы она была человеческой.
Однако в 1900 году было сделано важное открытие. Венский врач Карл Ландштейнер обнаружил в красных кровяных шариках особые вещества – он назвал их агглютиногенами. Эти агглютиногены бывают двух видов. У одних людей в эритроцитах один вид, у других другой, у третьих – оба вместе, а у четвёртых агглютиногенов вообще нет. Причём тут не имеет никакого значения ни возраст человека, ни его национальность, ни раса, неважно, мальчик он или девочка. Просто у одних одно, у других другое. Четыре сорта эритроцитов – четыре разных группы крови.
Ландштейнер смешивал на стёклышках капельки крови разных людей. И оказалось, что если смешать две капли крови одной и той же группы, то ничего не будет: кровь останется такой же, как была. Если же соединить две разные группы, то эритроциты собьются в кучу, начнут склеиваться, а затем погибнут. Всё это отлично видно под микроскопом. Только одна группа крови – она называется группой номер один – безопасна для всех остальных: это та группа, где в эритроцитах совсем нет агглютиногенов. Такие эритроциты можно смело подливать к любым другим эритроцитам: они уживаются с кем угодно.
Тогда стало ясно, почему в прежние времена переливание крови иной раз заканчивалось плачевно. Потому что больным переливали кровь неподходящей группы. А когда всё проходило благополучно, значит, кровь, которую переливали, оказалась случайно той же группы, что и у больного. Или же это была кровь первой группы.
И вот уже полвека гемотрансфузия – переливание крови – широко используется в медицине. Причём не только для восстановления кровопотери, но и для лечения разных болезней. И ещё одно: под защитой переливания крови стали менее опасны крупные и кровавые операции. Поэтому ни одно хирургическое отделение, ни один родильный дом в наши дни не могут работать, не имея в запасе драгоценных ампул с живительной кровью.
Помните, в сказках вы читали о живой воде? Прилетал ворон и кропил мёртвого витязя живою водой. И витязь открывал глаза…
В больнице это происходит чуточку сложней. Сестра собирает «систему»– так называется полный набор приспособлений для гемотрансфузии. Само собой разумеется, что при этом соблюдаются все правила асептики. Ампула с кровью подвешена на штативе. От ампулы тянется резиновая трубка, к трубке присоединена капельница. Это стеклянный пузырёк, внутри него впаяно нечто вроде стеклянной пипетки. Выше капельницы трубка пережата зажимом. Стоит повернуть колёсико зажима – и густая вишнёвая жидкость начнёт капать из пипетки в капельницу. От капельницы идёт
другая трубка, которая заканчивается иглой. Игла введена в вену.
И сейчас даже трудно подсчитать, сколько витязей оживил чудодейственный алый сок. Во время войны с фашизмом переливание крови спасло жизнь многим тысячам раненых бойцов. Раненых вылечили военные медики. Но не они одни. Подобранных на поле боя и истекающих кровью солдат спасли доноры.
Слово «донор» в переводе значит «тот, кто дарит». Так называется человек, который добровольно отдаёт для переливания свою кровь. Раз в два или три месяца донор приходит на станцию переливания крови. Его осматривают врачи. Донор должен быть абсолютно здоров, и каждый здоровый человек может быть донором. За один раз донор сдаёт сто пятьдесят миллилитров крови; эта потеря не вредит здоровью и восстанавливается сама собой.
Быть донором почётно, во всех странах люди, которые дарят свою кровь раненым и больным, окружены любовью и уважением. Во Франции доноров награждают медицинским орденом, который ценится выше ордена Почётного легиона. В Советском Союзе доноров – сотни тысяч.
В светлой операционной донор, укрытый стерильной простынёй, лежит на операционном столе. Его рука покоится на отдельном столике, и кровь медленно, по каплям вытекает из вены.
Но если её собирать просто так в стакан, она быстро свернётся. Вместо жидкости будет малиновый студень. Поэтому кровь консервируют. К ней прибавляют раствор лимоннокислого натрия, который не даёт крови свернуться. Кроме того, добавляются вещества, убивающие микробов.
Кровь готова. Бесценный алый сок налит в ампулу; на этикетке указаны группа крови и фамилия донора. Отсюда, со станции переливания крови, запечатанные склянки с кровью будут разосланы по больницам. Машины с красными крестами повезут их на сельские медицинские пункты, санитарные вертолёты доставят кровь донора в глухие высокогорные районы, на дальние острова, на корабли, плывущие в море. Туда, где она может понадобиться врачам.


Глава 41 «МЕДИЦИНА МИЛИТАРИС»

Примерно через два года после того, как французская армия была изгнана из России, Наполеон в последний раз решил померяться силами со своими противниками. Кто учил историю, тот знает, что это произошло летом 1815 года в Бельгии, недалеко от деревушки под названием Ватерлоо.
В этой битве счастье окончательно изменило императору. У союзников было 210 тысяч солдат. У Наполеона– 125 тысяч. Солдаты не успели отдохнуть после долгого похода. С фланга на усталую армию бросилась тридцатитысячная прусская кавалерия, а в центре в лоб французам ударила отборная пехота англичан.
С высокого холма, откуда хорошо просматривалась окрестность, английский фельдмаршал Веллингтон наблюдал за ходом сражения. Он сидел в кресле, как полагалось главнокомандующему, и держал перед глазами подзорную трубу, а кругом стояла его свита.
Вдруг фельдмаршал нахмурился. Адъютант вопросительно склонился над ним.
Веллингтон указал шпагой на лесную опушку. Там находились французы. Как раз в эту минуту из-за деревьев выехал четырёх колёсный санитарный фургон, его тащили две лошади. За ним скакал всадник в сером гренадерском мундире без эполет.
Дым и комья земли от взрывов то и дело застилали от глаз главнокомандующего вражеский санитарный отряд. Опушка обстреливалась английской артиллерией. Казалось, ещё минута, и от всадника и от фургона не останется ничего. Но дым рассеивался, и опять было видно, как санитары бегают с носилками по поляне. Командир спрыгнул с лошади и шагал от одного раненого к другому.
 

– Кто этот смельчак? – спросил главнокомандующий, не отрывая глаз от трубы.