Текст книги "Необыкновенный консилиум"

Автор книги: Геннадий Шингарев

 
Такой ответ повергает моих коллег в крайнее изумление.
Они прямо-таки ошарашены этим моим заявлением. И должно быть, я кажусь им безнадёжным тупицей. Древнегреческий лекарь с состраданием глядит на меня. Суровый магистр не скрывает своего презрения. Врач XIX века язвительно улыбается.
 

– Сколько же времени, – говорят они, – вам требуется, чтобы осмотреть пациента?

 
Тут я наконец овладеваю собой и говорю:
 

– Столько же времени, сколько и вам. Но, видите ли, мы, медики двадцатого века, не доверяем своим глазам и ушам. Вернее, не можем полностью на них положиться. У нас есть другие глаза и другие уши. Как бы это вам объяснить? У нас есть глаза, которые видят больше, чем ваши глаза. Уши, которые слышат то, чего не в силах уловить ни одно человеческое ухо, даже такое, как ваше, о мой мудрый учитель из Греции, и ваше, многоуважаемый доктор… У нас есть электрический ток, микроскоп, невидимые лучи; мы владеем тайной, в которую вы ещё не проникли, о благородный и высокоучёный магистр!

Но здесь, пожалуй, придётся прервать нашу беседу. Как это ни жаль, нам придётся окончательно распрощаться с тремя консультантами, ибо я сильно опасаюсь, что с этой минуты мы вовсе перестанем понимать друг друга. Ведь даже третий доктор, живший всего полтораста лет назад и, в общем-то, очень похожий на нас, теперешних врачей, даже он онемел бы от изумления и растерялся, случись ему в самом деле очутиться в современной больнице.

Двадцать три столетия, начиная от Гиппократа, врачи исследовали больных, пользуясь только собственными руками, собственными глазами и ушами, и тут же, не отходя от больного, ставили диагноз и назначали лечение. Но прошёл ещё один век, и многое переменилось. Медицина призвала к себе на помощь химию и технику. Конечно, и мы не отказываемся от простейших методов. Но теперь болезни распознаются уже не только путём простого осмотра.

Вот почему я ответил моим простодушным коллегам, что не успел ещё обследовать Мишу по всем правилам науки. Ведь оно, это обследование, только начинается. Нам пред стоит заняться такими вещами, о которых почтенная компания, увы, даже не подозревала.

Мы начнём с того, что позовём лаборанта. Девушка в белом халате подсядет к Мише, попросит его зажмуриться. И тихонько уколет его крохотным, в четверть пальца, копьём.

Тогда на кончике пальца выступит алая бусинка крови. Не бойтесь, её сотрут ваткой, и всё заживёт. Но прежде сделают отпечаток. Лаборант размажет каплю на стёклышке. Врач посмотрит под микроскопом. Анализ крови скажет многое: насколько тяжело протекает болезнь, скоро ли человек поправится.

Затем назначается электрокардиограмма. Не так-то просто произнести это длинное, учёное слово. Означает оно вот что. Есть такой металлический ящик, от него тянутся к человеку разноцветные провода. Человек лежит и ничего не чувствует. А в это время из ящика бежит бумажная лента, и автоматическое перо, похожее на мышиный коготок, торопливо рисует на ней замысловатую линию. Аппарат записывает сигналы сердца. Вы, может быть, не знали, что в сердце вырабатывается электрический ток?

Этот ток очень слабый. Однако его можно уловить, усилить и записать. Красивый, ритмично повторяющийся узор на узкой полоске бумаги – так выглядит электрокардиограмма. Посмотрит на неё специалист и скажет, хорошее у вас сердце или так себе.

 

Глава7
ЖИВАЯ ТЕНЬ

Между тем в коридоре слышится мерное поскрипывание. Распахиваются половинки дверей. В комнату въезжает кресло-каталка.
Мы усаживаем Мишу, укрываем его одеялом, кресло
катится мимо палат. Мы шагаем следом. Старик лифтёр поджидает в конце коридора.
Внизу, на первом этаже, есть особенный кабинет. В самом конце длинного и гулкого пролёта, точно кровавый глаз, виден издалека сигнальный огонь над дверью: стоп! Без вызова не входить.
Дверь толстая, тяжёлая. За дверью глухая портьера.
Постепенно глаза привыкают к темноте, и вы начинаете различать фигуру человека, который сидит перед экраном, облачённый в тяжёлые доспехи. Это врач-рентгенолог. На нём фартук из просвинцованной резины и резиновая шапочка, руки – в толстых резиновых перчатках. Свинцовый щит прикрывает его снизу до половины груди. Всё это нужно для защиты от невидимых лучей.
За экраном стоит больной. Мы видим сверху только его голову. Он стоит в узком проходе между экраном и гладкой стенкой из дерева, а за стенкой смутно поблёскивает какая-то громадина из свинца с подвешенным к потолку толстым кабелем.
Пациенту не нужно снимать рубашку. Что значит рубашка для рентгеновых лучей, которые проходят сквозь деревянную доску толщиной в два пальца так же легко и просто, как луч солнца через оконное стекло! Техник включает ток. В ту же минуту как бы неслышный ветер пронизывает больного. И экран оживает.
Несколько мгновений перед глазами клубится тусклая мгла. Постепенно вырисовываются очертания грудной клетки… И вот, точно за стеклом аквариума, в зыбком, дымно-зеленоватом мерцании рентгеновского экрана перед доктором возникает мир живых теней. Он видит косо идущие рёбра, они ритмично двигаются: вверх-вниз. «Вдохнуть! – командует рентгенолог. – Задержите дыхание». Рёбра останавливаются.
«Дышите». Дугообразные тени снова начинают ходить вниз-вверх.
А что это за комок, сужающийся книзу, колышется там за рёбрами, сжимается и разжимается? Причём не весь сразу: сначала сожмётся верхушка, потом основание.
Вы угадали. Это сердце.
Вот оно, перед вами.
Шутка ли – увидеть живое сердце! Руками в толстых перчатках рентгенолог бережно поворачивает стоящего за экраном человека. Гудит аппарат, глаза врача впились в экран. Со всех сторон осматривает он волнующееся, живое, таинственное и обыкновенное человеческое сердце.


Глава 8 «СМОТРИ ЖИТИЯ ЕГО…»

Как работает врач? Странный вопрос. Разве только что мы не толковали об этом?
И всё-таки: откуда он может знать, что происходит в организме больного?
Как-то раз мне посчастливилось встретить знахаря. Это был старик весьма внушительного вида, с густой нечёсаной бородой. Он жил на краю деревни, куда я приехал, когда окончил медицинский институт.
Мы познакомились. Старик этот торговал тайком каким-то отваром.
Я говорю «посчастливилось», потому что в наши дни увидеть живого знахаря не так-то легко. Вместе с неграмотностью, нищетой, суевериями исчезли из нашего быта и самозванные целители – знахари.
Чем знахарь отличается от врача? Тем, что он не так лечит? Нет. Ведь и знахарь порой прибегает к средствам народной медицины, многие из которых обладают подлинным лечебным действием. Я уж не говорю о таких находках, как наперстянка.
Кто читал «Таинственный остров» Жюля Верна, тот, наверное, помнит, как капитан Немо спас мальчика, который
умирал от тропической малярии. Он принёс ему хинин. Это лекарство имеет свою историю. Оно было добыто из коры хинного дерева, которую европейская наука заимствовала из жреческой медицины индейцев Южной Америки; они называли её «кина-кина», то есть «волшебная корочка». Индейцы знали, что эта корочка излечивает лихорадку.
Таких примеров можно привести очень много. Опийный мак, ромашка, столетник, весенний горицвет, ландыш, валерьяна, кукурузные рыльца, маточные рожки, индийская конопля, дальневосточный «корень жизни» женьшень… Да мало ли ценнейших лекарственных средств взято из народной крестьянской медицины разных стран, получено из рук лекарей-самоучек!
Так что дело не в лекарствах, хотя само собой разумеется, что невежественный знахарь не знает и десятой части тех средств, которые известны врачу. Дело в том, что знахарь назначает свои снадобья наугад, надеясь на счастливый случай и на то, что болезнь, быть может, пройдёт сама собой. Врач же выбирает лекарство сознательно, руководствуясь тем, что он обнаружил у больного. Врач исследует больного, чего знахарь никогда не делает и не умеет делать.
В книге, написанной во II веке нашей эры греческим врачом Руфом Эфесским, говорится: «Я начинаю с того, что задаю страждущему вопросы».
А в древнерусском сборнике медицинских наставлений лекарю, осматривающему больного, дан такой совет:
«Смотри жития его, хожения, едения, и всего обычая его пытай».
С этих вопросов – с разговора – и начинается наше исследование. Потому что врач не может судить по-настоящему о болезни, если он не познакомился с больным.
Совет древнерусского автора надо понимать так: узнай, в каких условиях живёт пациент, кем он работает, как питается. Выясни подробности его быта.
обо всем, что касается его болезни. А затем расспроси
Именно так врач и поступает. Он терпеливо расспрашивает своего подопечного, иногда тратит на эти беседы долгие часы. И хотя далеко не каждый человек как следует
может рассказать о себе, опытный врач сумеет выведать у него нужные сведения.
Очень многие болезни распознаются главным образом по тому, что сообщает о себе больной. Если бы человек,

[2]2
  У писателя Николая Лескова есть повесть о том, как тульский мастер подковал блоху. Глазной хирург чем-то похож на этого мастера. Приходится работать тончайшими инструментами, под мощной бинокулярной лупой


[Закрыть]

заболевший аппендицитом, не сказал, что у него болит справа внизу живота, поставить правильный диагноз было бы почти невозможно.
 
 
А что сказать о хронических больных, которые болеют годами? У кого, как не у самого больного, узнаешь, когда и отчего он захворал?
Но люди встречаются разные. Один не в меру словоохотлив; другой молчалив – каждое слово нужно вытягивать из него чуть ли не клещами. Один мнителен и малейшее недомогание принимает за опасный недуг; пятнышко на лице, прыщик вызывают у него панику. Другой, напротив, небрежен к своему здоровью и не замечает у себя даже явных признаков болезни. Один замкнут, другой откровенен; один толково и ясно, без лишних слов отвечает на заданные ему вопросы, другой нерешителен, робок, забывчив, путается и противоречит самому себе. Сколько людей – столько и характеров.
А кроме того, редко когда больной человек не имеет собственного мнения о своей болезни. Один считает, что он отравился недоброкачественной пищей. Другой всё сваливает на простуду. Тот уверен, что все болезни происходят «от нервов», этот всё приписывает больному сердцу. Своё мнение больной стремится навязать врачу. Ему кажется, что он помогает доктору разгадать его болезнь, а на самом деле он только запутывает его. Потому что врачу нужны не мнения, а факты.
Словом, люди бывают разные, но врач должен уметь разговаривать со всяким. Может быть, вам покажется странным, если я скажу, что разговор с больным – большое искусство. Но настоящего врача узнают по тому, как он беседует с людьми. С любым человеком, старым и молодым, умным и глупым, образованным и не очень, – с любым больным доктор должен уметь найти общий язык. Иначе это не доктор, а…
Рассказывают, что однажды германский канцлер Бисмарк заболел и вызвал к себе врача. Тот принялся обстоятельно расспрашивать больного. Канцлер заворчал:
«Надоели мне ваши вопросы. Лечите, а не разговаривайте!»
Тогда доктор – фамилия его была Швенингер – ответил своему именитому, но не очень вежливому пациенту:
«В таком случае, ваше сиятельство, обратитесь лучше к ветеринару. Это единственный врач, который ни о чём не спрашивает своих пациентов».
 
 

Глава 9 «МАСКА ГИППОКРАТА»

Впрочем, если быть точным, исследование больного начинается даже не с той минуты, когда, усевшись перед врачом, он приступает к рассказу о своих невзгодах, а ещё раньше.
Скрипнула дверь, и на пороге появилась женщина. Медленно, переваливаясь с боку на бок, каким-то утиным шагом она подошла к столу и села, оправляя платье.
 

– Вот, – сказал доктор, обращаясь ко мне.

А я был тогда студентом и в первый раз пришёл в поликлинику, чтобы поучиться, как принимать больных. Я думал, что он начнёт сейчас долго и нудно выспрашивать больную, допытываться, что с ней.

 
Вместо этого доктор сказал:
 

– Обратите внимание на её походку. Это бывает при врождённом вывихе бедра.

Ещё не успев расспросить больную, едва бросив на неё беглый взгляд из-под очков, он поставил безошибочный диагноз.

Прежде, когда я не занимался медициной, меня удивляла и даже немножко пугала эта необычайная зоркость врачей. Казалось непостижимым, как это по ничтожным мелочам– по походке, по каким-то еле заметным пятнышкам на коже – врачи умеют догадываться о скрытом недуге, который гложет больного, проникнуть в тайну его жизни или прочесть на лице его близкую смерть.

Что-то пророческое и сверхъестественное мнилось мне в этом даре, и в памяти возникала легенда о кудеснике, который предсказал будущее князю Олегу:

 
«Грядущие годы таятся во мгле; но вижу твой жребий на светлом челе».
Но вот не легенда, а факт. В самом начале прошлого столетия знаменитый врач того времени, лейб-медик Наполеона барон Корвизар, написал книжку под названием «Трактат о болезнях сердца». В этой книге, между прочим, описана внешность больного, страдающего заболеванием сердечных клапанов:
«Он сидит, спустив на пол отёчные ноги. Губы его синюшны, на щеках – фиолетовый румянец…»
Как! – скажете вы. Да ведь это же наш мальчик, Миша Баранов! Откуда же этот Корвизар знал?..
Я отвечу: он описал это характерное лицо сердечного больного (кстати, оно так и называется: «лицо Корвизара»), потому что обладал огромным опытом и незаурядной наблюдательностью. Дар наблюдательности позволил ему связать черты внешнего облика пациента с определённой болезнью, так что теперь мы можем узнать эту болезнь, взглянув на лицо.
Врачам известно немало таких характерных лиц, как бы масок, которые болезнь надевает на больного человека. Существует лицо диабетика, лицо больного нефритом, «аортальное» лицо – у людей страдающих недостаточностью клапанов аорты. Существует «маска Гиппократа» – бескровное серое лицо с застывшими и заострившимися чертами, лицо больного с воспалением брюшины. Оно знакомо каждому врачу и впервые было описано в Древней Греции почти 2500 лет назад.
Наблюдательность необходима врачу не меньше, чем охотнику и следопыту. Она даёт ему возможность быстро ориентироваться в обстановке, а это иногда очень важно.
Обстановка может быть такова, что у врача остаётся для размышления буквально одна минута. Больной при смерти. Он не только не в состоянии отвечать на вопросы – он не может открыть глаза. Раздумывать некогда, нужно действовать. Решение должно быть молниеносным. Но оно не может быть принято наугад. Врач должен действовать безошибочно, это тот случай, когда исправить сделанное уже невозможно. Врач обязан уподобиться Цезарю: прийти, увидеть и победить.
Между прочим, дар наблюдательности помогает не только угадать болезнь, но и предсказать её исход. И подобно тому, как наблюдательность выручает врача в экстренных случаях, когда подробно исследовать больного невозможно, так она помогала медикам и в те далёкие времена, когда ещё не существовало медицинской науки.
Вот рассказ, который приведён в древнерусском сборнике «Пчела». Дело происходит в XIV веке. Одна женщина болела «огнём». Так когда-то называли тяжёлые лихорадочные заболевания. Муж женщины, ожидая самого худшего, спросил у лекаря, долго ли она ещё протянет. К удивлению близких, врач заявил, что больная поправляется. Поражённый муж спросил: но откуда, собственно, он об этом знает? И тогда лекарь ответил:
«Прикоснухся к жилам ея».
То есть пощупал пульс!


Глава 10
ПАЛЬЦЫ, КОТОРЫЕ СЛЫШАТ, И УШИ, КОТОРЫЕ ВИДЯТ

Разговор окончен. Пациент снимает рубашку.
Теперь нам предстоит, можно сказать, особо ответственная часть работы. Что ни говори, а осмотр – это самое главное. Какие бы важные сведения мы ни выудили у нашего пациента, одного рассказа недостаточно. Нужно поглядеть самому – пощупать, так сказать, его болезнь собственными руками.
А как её пощупаешь? Допустим, рана, язва, какое-нибудь кожное заболевание видны снаружи. А если болит внутри?
Мы не видим сердца, не видим лёгких, печени, почек. Все важнейшие органы тела, от которых зависит жизнь,
укрыты от посторонних глаз, надёжно спрятаны за решёткой из рёбер, за толстым слоем мышц живота или, как мозг, в непроницаемой черепной коробке. И однако, их можно исследовать, их тайную жизнь можно подслушать.
Предположим, вы не можете войти в дом. Но вы слышите голоса людей. Из открытых дверей падает свет. В окнах движутся силуэты. Всё это помогает вам догадаться, что происходит внутри.
Когда-то в детстве меня осматривал доктор. Помню, он обхватил меня ладонями с боков справа и слева и велел считать вслух: раз-два-три!
Я сказал:
 

– Раз, два, три.

– Громче! – приказал он. – Ну-ка: р-раз, два, три! Пио-неры мы!

Сбитый с толку, я повторял за ним эти слова. А дело вот в чём: звуки голоса отдаются в груди, и если лёгкие больны, опытная рука почувствует это на ощупь.

Если приложить к грудной клетке палец, а другим пальцем постучать по нему, как молоточком, получится высокий прозрачный звук. Это оттого, что в лёгких находится воздух. Если постучать по тому месту, где сердце, звук получится низкий и тупой: в сердце воздуха нет, оно наполнено кровью. Если же тупой звук появится над лёгкими, то есть там, где его не должно быть, значит, что-то там не в порядке.

А ещё можно выслушать лёгкие трубкой. Если движения воздуха не слышно, значит, лёгкое в этом месте не дышит.

А когда у человека плеврит, можно услышать, как трутся друг о друга воспалённые плёнки: хруп-хруп, точно кто-то хрустит валенками по снегу.

А если услышишь звук лопающихся пузырьков, значит, это не плеврит, а другая болезнь – воспаление лёгких.

А если… Но таких «если» можно было бы перечислить ещё добрых три десятка. Я хотел лишь на нескольких примерах показать вам, как исследуют лёгкие. Теперь поговорим о сердце.

Сердце издавна считается средоточием жизни. Это потому, что от него зависит кругообращение крови во всём организме. Вот оно пульсирует, бьётся под пальцами с левой стороны между пятым и шестым ребром. (Встречаются люди, у которых сердце расположено справа, но это большая редкость.) Сожмите руку в кулак. Вот такой примерно величины ваше сердце. По форме сердце напоминает грушу, которая перевёрнута верхушкой вниз. Эта груша покачивается на толстых, в два пальца, кровеносных сосудах. Верхушка то сожмётся, то разожмётся и стучит в рёбра.

Работу сердца можно сравнить с насосом. Насос сначала набирает воду, потом выбрасывает. Так он перекачивает воду из одного бассейна в другой. Сердце тоже перекачивает кровь – перегоняет её из вен в артерии, чтобы она струилась по всему телу.

В сердце у нас четыре камеры: два предсердия, два желудочка. Они работают по очереди. Сначала разжимаются предсердия, и в них набирается кровь. Потом предсердия сжимаются, а желудочки разжимаются, – кровь переливается в желудочки. Потом резко сжимаются желудочки. Куда теперь пойдёт кровь? Назад в предсердия? Нет: обратный путь ей преграждают сердечные клапаны. Они, как двери, открываются только в одну сторону. И кровь выбрасывается в артерии: из правого желудочка в лёгочную артерию, из левого – в аорту.

Всё это получается быстро, слаженно и ритмично. Причём сердце умеет соразмерять свою работу с деятельностью всего тела: оно делает это точно и мгновенно, не ожидая напоминаний. Пока вы спокойно сидели и читали эту книжку, сердце билось не спеша – шестьдесят раз в минуту. Но стоит вам вскочить и помчаться на улицу, и оно заработает в два раза быстрее. А когда вы спите, оно работает совсем медленно, раз пятьдесят, а то и сорок в минуту. Но работает. Сердце никогда не спит.

Ни одна машина, ни один механизм не могут без перерыва, не останавливаясь ни на минуту, работать подряд восемьдесят, даже девяносто и больше лет. А сердце может.

Теперь попросите приятеля снять рубашку и приложите ухо к его груди. Вы услышите глухое ритмичное постукивание. Говорят, что сердце работает, как часы, но это сравнение неудачно. Часы тикают непрерывно, а сердце стучит с промежутками. Тук-тук – и коротенькая пауза. Тук-тук – опять пауза.

Когда я ещё учился в медицинском институте, к нам в аудиторию однажды принесли магнитофон. И вдруг раздался торжественный бой, похожий на звук огромного метронома. Это был стук человеческого сердца, многократно усиленный. Его записали на магнитофонную ленту.

Чтобы узнать, жив ли человек, прикладывают ухо к сердцу. Пока оно бьётся – человек живёт.

Но для исследования сердца этого мало. Мало услышать голос сердца: необходимо разобраться в его звуках. Надо понять, о чём твердит этот неустанно звучащий голос.

 
Оказывается, просто так, одним ухом, сделать это невозможно.


Глава 11
ДЕРЕВЯННАЯ ДУДОЧКА И БАРОН МЮНХАУЗЕН

Сто пятьдесят лет назад французский врач Лаэннек сделал одно открытие. На первый взгляд оно может показаться скромным, но в действительности оно было по-своему не менее замечательным, чем, например, открытие электромагнитной индукции, совершённое примерно в это же время.
Вот как рассказывал о нём сам Лаэннек:
«Меня пригласили к одной молодой особе, у которой были общие признаки болезни сердца, но обычное исследование давало мало данных… Тогда я взял тетрадь и скрутил её в трубку. Один конец трубки я приложил к сердцу больной, а к другому концу приложил своё ухо. Я был поражён, услышав биения сердца, гораздо более ясные и отчётливые,
нежели я когда-либо это наблюдал, непосредственно прикладывая ухо».
Так появился на свет простенький прибор – стетоскоп. Бывают разные стетоскопы – деревянные, металлические и из пластмассы. Есть особый акушерский стетоскоп, которым выслушивают сердце у ребёнка ещё до того, как он родился.
Деревянную дудочку можно заменить резиновой трубкой, а в чашечку, которая прикладывается к телу, вставить усиливающую звук мембрану, – получится фонендоскоп. Можно сделать две трубки – по одной в каждое ухо – и соединить их с пружиной, удерживающей трубки в ушах. Все эти усовершенствования не меняют сути дела. Суть же эта проста: мы выслушиваем ухом звук захлопывающихся сердечных клапанов и шум крови, струящейся сквозь них. Причём можно выслушать каждый клапан отдельно: надо только знать, куда прикладывать чашечку
Помните ли вы в «Приключениях Мюнхаузена» то место, где говорится о человеке, который слышал, как растёт трава? Незабвенный барон был, конечно, большой выдумщик. Но верьте мне, у хорошего доктора-терапевта слух отличается почти такой же чуткостью.
Неопытному человеку звуки сердца, слабые, глуховатые и, пожалуй, немногим более отчётливые, чем шелест травы, не скажут ничего или почти ничего. Врач, вникая в биение сердца, услышит очень многое. В течение нескольких минут он определит характер ритма, оценит сердечные тоны, а иногда услышит и ещё кое-что.
Дело в том, что при некоторых болезнях клапаны сердца не смыкаются. Тогда часть крови попадёт не туда, куда нужно. Вместо того чтобы выплеснуться из левого желудочка в аорту, кровь хлынет через плохо пригнанный клапан назад – в предсердие. (Это называется «пороком» сердца.) Вдобавок отверстие между предсердием и желудочком может зарасти. Конечно, не совсем, но всё же настолько, что кровь уже не льётся свободно, а с трудом просачивается через суженное отверстие. Всё это можно определить на слух, потому что во всех таких случаях в сердце появляются по
сторонние, необычные звуки. Врачи называют их сердечными шумами.
При этом слове представляешь себе что-нибудь грозное и могучее: бурное море или лес, гудящий перед грозой. Но вы, наверное, будете удивлены, узнав, что шум в сердце редко бывает громче, чем звуки, которые производит жук, ползущий по листу бумаги. И всё же натренированное ухо его различит. Вот это и есть тот самый шум, который услыхал в сердце у мальчика врач XIX века, – услыхал, потому что в отличие от своих коллег уже умел пользоваться стетоскопом. Поэтому он и поставил верный диагноз. У нашего мальчика был порок сердца.
Полтора столетия миновало со времени открытия Лаэннека, а его немудрёный прибор и по сей день лежит в кармане у каждого доктора. Несколько лет назад на Международном конгрессе врачей была присуждена награда лучшему в мире кардиологу – специалисту по болезням сердца. Награду вручал президент общества кардиологов американец Пол Уайт. А награждён был советский врач, академик медицины А. Мясников. Он принял из рук Уайта красивую чёрную коробку, пожал руку председателю, поклонился публике. Потом поднял крышку футляра, чтобы всем было видно, что там внутри. В футляре лежал золотой стетоскоп.


Глава 12
ЗАЧЕМ АППАРАТЫ, ЕСЛИ И ТАК ВСЕ ЯСНО

Быть может, кто-нибудь спросит:
 

– Если врач так уверенно может разобраться в работе сердца, пользуясь обыкновенной деревянной или резиновой трубкой, то зачем ему нужен сложный, мудрёный аппарат – электрокардиограф?

Зачем нужен рентген, если можно обойтись и так – осмотреть и ощупать больного, выстукать и выслушать его лёгкие?

 
К чему измерять температуру? Можно просто пощупать лоб.
Для чего анализы?
Между прочим, современное оборудование стоит немалых денег, да ещё нужно устраивать особые кабинеты и нанимать специальных людей. Вдобавок на все эти исследования уходит уйма времени. Так стоит ли огород городить?
Ответить на все эти и подобные им вопросы легко.
Хотя глаза и уши врача говорят ему много, аппараты могут обнаружить то, чего никогда не увидишь глазами и не услышишь ушами. Потому что это то же самое, что сравнить обыкновенное зрение с биноклем: без глаз, конечно, не обойтись, но в бинокль видно гораздо дальше.
Представьте себе хотя бы такой случай. Вы находитесь в медицинской комиссии, которая отбирает лётчиков для выполнения особо трудного и ответственного задания.
К вам подходит ладный, румяный, ясноглазый крепыш. Никогда ничем не болел. Ни на что не жалуется.
Вы прослушиваете лёгкие: они работают, как хорошие мехи. Слушаете сердце: ясные, звучные, ритмичные тоны. Всё в порядке. Ни к чему не придерёшься.
Но вот вы приглашаете его прилечь, присоединяете электроды. Вы смотрите на бегущую ленту электрокардиограммы. И парень, к своему разочарованию, замечает, как на лбу у вас пролегла недовольная складочка. На бумажной ленте появились неправильные зубцы.
Эти зубцы-предатели докладывают о том, что где-то глубоко, на задней стенке сердца, есть крошечный участок, который недостаточно хорошо снабжается кровью. Жить с ним можно и работать можно. Но в трудную минуту этот маленький недостаток может подвести.
Электрокардиографический аппарат может обнаружить такие повреждения сердца, которые никаким другим способом найти невозможно. Он умеет улавливать самые первые,
незаметные признаки болезни – ухо не в состоянии их услышать.
Луч рентгена проникает в лёгкие, точно луч света в тёмный аквариум. И то, о чём мы могли лишь подозревать, становится ясным. Видны глубокие очаги воспаления, опухоли, рубцы. У человека, когда-то страдавшего туберкулёзом, видны следы его болезни. У старого солдата виден осколок снаряда, застрявший в двух сантиметрах от сердца…
Можно сфотографировать грудную клетку, и получится портрет человека. Но какой портрет! На нём будут видны не только лёгкие, но и сердце, и рёбра, и позвоночник, и даже крупные кровеносные сосуды.
В старинной итальянской рукописи XII века есть рисунок: врач в длиннополой одежде рассматривает на свет колбу с мутной жидкостью. Так в далёком прошлом производился «анализ» мочи. Уже в те времена люди поняли, как важно осмотреть выделения больного. Но что бы мы сказали о враче, который и сегодня ограничился бы подобным исследованием?
Сегодня к его услугам имеется лаборатория. Маленькую порцию жидкости наливают в пробирку. Пробирку ставят в центрифугу, и она начинает крутиться. От этого на дне пробирки собирается белый осадок. Капельку осадка наносят на стёклышко, ставят под микроскоп, и в этой капле можно увидеть такие вещи, по которым сразу становится ясно: у больного воспаление почек. А ведь почки расположены у человека так глубоко, что ощупать их невозможно. И выслушивать их бесполезно.
В капле крови под микроскопом крупно и чётко, словно разноцветные пуговицы, разбросанные по белой скатерти, видны кровяные тельца – лейкоциты и эритроциты. Попробуй-ка увидеть их невооружённым глазом.
В организме больного человека живут болезнетворные микробы. Они плавают в крови, гнездятся в органах, выходят наружу с выделениями. Микробов можно выловить, собрать, осторожно размазать на стёклышке. И вот в круглом окошечке микроскопа перед вами возбудители туберкулёза, брюшного тифа, дизентерии – точно преступники, которых поймали с поличным и высадили на скамью подсудимых.
Можно даже увидеть вирусы – мельчайшие живые существа, невидимые в обычные микроскопы. Для них придуман особый микроскоп – правда, очень сложный.
Медицина перестала бы развиваться и топталась бы на месте, если бы на подмогу ей не пришла техника. С помощью техники, аппаратов, можно осуществить то, о чём раньше никто и мечтать не мог: записать электрические токи мозга, измерить давление крови внутри сердца, проследить путь лекарств по организму. Можно заглянуть внутрь органов – например, осмотреть изнутри желудок. И всё это совсем не больно: пациент даже не почувствует, как вы его исследуете.


Глава 13
ЗАЧЕМ ГЛАЗА И УШИ, ЕСЛИ ЕСТЬ АППАРАТЫ

Но тогда возникает другой вопрос, на него ответить, пожалуй, труднее.
Зачем глаз, когда есть аппарат?
Выражаясь фигурально, зачем бесплодно напрягать зрение, вглядываясь в даль, когда можно взять бинокль и посмотреть.
Зачем, в самом деле, врачу тратить время на долгие разговоры с больным, на утомительный осмотр, зачем старательно и долго выстукивать пальцами грудную клетку, а потом пытаться в ней что-то услышать, когда можно просто поставить человека перед рентгеновским аппаратом и сразу увидеть, что там у него не в порядке.
К чему выслушивать сердце? Сделал электрокардиограмму– и дело в шляпе: надёжный прибор скажет всё, что нужно.
Соблазнительно, правда? Ни забот, ни хлопот. И врачи становятся вроде как бы и не нужны: ведь лечиться можно по справочнику. Заглянул в справочник, там всё написано: при такой-то болезни принимать такие-то порошки.
А кроме того, врачи ведь бывают разные. Один скажет вам одно, другой – что-нибудь другое; один услышит, другой не услышит – можно и ошибиться. А машина не ошибается: на то она и машина.
Да и вообще согласитесь, что в наш век бурного развития техники врач с его примитивными приспособлениями, с какими-то старомодными трубками в ушах выглядит по меньшей мере странно. Не пора ли, в самом деле, заменить его электронной машиной?
Да, такие рассуждения опровергнуть не так-то просто. Пожалуй, лучше я расскажу вам одну историю. В этой истории я участвовал уже не как врач, а как больной.
Как-то раз я проснулся утром от сильной головной боли. За окошком лил дождь. Настроение было скверное. Измерил температуру, но она оказалась нормальной.
Всё же я чувствовал себя настолько разбитым, что пришлось позвонить на работу и предупредить, что я сегодня не приду. Кое-как одевшись, я побрёл в поликлинику.
Поликлиника от нас в двух шагах, но даже это расстояние показалось мне бесконечным. Свернув за угол, я оторопел. На месте знакомого кирпичного дома сверкающим пузырём блестело в потоках дождя диковинное сооружение из стекла и металла. Я толкнул прозрачную дверь. Сейчас же в вестибюле зажглась надпись:
ВНИМАНИЕ! СОБЛЮДАЙТЕ ЧИСТОТУ. МОЙТЕ РУКИ ПЕРЕД ЕДОЙ. ПЕЙТЕ РЫБИЙ ЖИР. КУРИТЬ – ЗДОРОВЬЮ ВРЕДИТЬ.
Пожав плечами, я отправился искать регистратуру, но никого не нашёл. В огромном вестибюле не было ни души. Немного спустя засветилась другая надпись:
ВНИМАНИЕ, ПРИЕМ НАЧАЛСЯ. ПОДАЙТЕ ЗАЯВКУ.
Прошла ещё минута, и страшный голос, очевидно не надеясь, что я, умею читать, прокаркал то же самое из громкоговорителя.
Тут только я заметил в углу столик, а на нём стопку чистых бланков. На цыпочках, стараясь не поскользнуться на зеркальном полу, я подкрался к столу и только протянул руку…
«ВАШЕ ИМЯ, ФАМИЛИЯ?» – грозно спросил голос.
Я скорей нацарапал на листочке фамилию.
«НА ЧТО ЖАЛУЕТЕСЬ?»
Теперь наконец мне стало ясно, куда я попал: очевидно, это была поликлиника, где вместо врачей работали аппараты. Я написал:
«На всё. Ужасно болит голова. Ломота во всём теле».
Подумал немного и добавил:
«Не могу работать».
Внезапно что-то зажужжало, и бумажка исчезла, точно её сдуло ветром. Заиграла бодрая музыка. Разошлись в стороны стеклянные двери. Под звуки весёлого марша я поплёлся по коридору, миновал длинный ряд застеклённых кабин, где за пультами приборов сидели озабоченные люди в синих спецовках. Никто не обратил на меня никакого внимания.
А в это время каркающий голос в вестибюле снова объявлял начало приёма: очевидно, там пришёл следующий ‘ пациент.
И вот я очутился в полутёмном зале: голубоватый сумрак, как пар, поднимался над тусклой гладью пола.
Вспыхнули жёлтые прожектора. Осветились нацеленные, точно жерла орудий, тубусы диагностических приборов, со всех сторон замигали разноцветные лампочки и ожили, задрожали экраны электронно-лучевых трубок.
Голос из репродуктора, похожий на голос мёртвого великана, командовал:
«ОТКРОЙ РОТ, ПОКАЖИ ЯЗЫК. ЗАКРОЙ. ДЫШИ. НЕ ДЫШИ».
Ошеломлённый, не смея противиться, я высовывал язык, дышал, не дышал, поворачивался, поднимал руки и подставлял то один, то другой бок невидимым и всевидящим лучам. Наконец, обливаясь потом, в полном изнеможении упал в кресло…
 
 
Минут через пятнадцать в вестибюль, где я ждал ответа, вышел техник и молча протянул мне листок.
Я взглянул и не поверил своим глазам.
Это был длинный список органов и исследований. Снова и снова я перечитывал его:
«Лёгкие. Прозрачны. Функционируют нормально.
Сердце. Нормальных размеров. Тоны ясные и ритмичные, шумов нет.
Желудок. Обычной формы и нормальных размеров.
Печень. Работает нормально. Нормальных размеров…»
И так далее в этом роде. Всё у меня было нормальных размеров, все органы функционировали прекрасно, и все анализы были в полном порядке. Вот только сам я был не в порядке, но, кажется, этим машинам не было до меня никакого дела.
Единственное нарушение, которое они обнаружили, был след от операции аппендицита, сделанной в детстве. Да ещё нашли у меня мозоль на левой ноге.
Но, боже мой, при чём тут мозоль!
«Послушайте, – обратился я к технику, – я, честное слово, болен. У меня голова раскалывается на части. Я еле хожу. У меня…»
«Ничего не могу поделать, – сказал техник. – Вы здоровы».
Повернулся и пошёл.
Неожиданно раздался треск репродуктора.
«СОБЛЮДАЙТЕ ТИШИНУ, – прокаркал голос. – МОЙТЕ РУКИ ПЕРЕД ЕДОЙ. КУРИТЬ – ЗДОРОВЬЮ ВРЕДИТЬ».
«Я не курю», – сказал я.
Голос ответил:
«ПЕЙТЕ РЫБИЙ ЖИР».
Я закричал: «Постойте!» – и бросился за техником. И… проснулся.
В окна барабанил дождь. Часы показывали половину
 
 
восьмого. Вся эта необыкновенная поликлиника мне приснилась.
Однако я действительно был нездоров. Все кости ныли, ломило в висках… Видимо, я простудился. Измерил температуру. Температура была нормальной, но чувствовал я себя так скверно, что решил не ходить на работу и вызвал по телефону врача.
Врач приехал, поглядел на меня и сказал:
 

– Голубчик, да у вас самый обыкновенный грипп. Лежите в постели, напейтесь чаю с малиной, а на ночь примите пирамидон.