Текст книги "Александр Македонский. Гениальный каприз судьбы"

Автор книги: Геннадий Левицкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

В столице разврата

Царь задержался в этом городе дольше, чем где-либо, но ни в каком другом месте он не причинил большего вреда военной дисциплине. Нет другого города с такими испорченными нравами, со столькими соблазнами, возбуждающими неудержимые страсти.

Руф Квинт Курций. История Александра Македонского

После поражения Дарий бежал в Мидию, надеясь укрыться в гористой части своих владений и собрать новое войско. С ним оставалась часть бактрийской конницы и его родственники. В пути к беглецам присоединились, как сообщает Арриан, 2 тысячи наемников-чужеземцев, которыми командовали Патрон фокеец и Главк этолиец. Странное дело: греки, которых Александр пришел освобождать в Азию, хранили верность персидскому царю в самые трудные для него времена; наемники следовали за беглецом, лишившимся не только войска, но и казны, и, следовательно, не могли рассчитывать на выплату жалованья.

Александра немного волновало то, что цели его похода расходятся с желаниями тех, ради кого он появился в Азии: он даже отпустил на свободу некоторых пленных наемников и вернул Афинам статуи, вывезенные персами чуть ли не 200 лет назад. Впрочем, он отложил на некоторое время и месть персам за то, что те пытались завоевать когда-то Грецию, и даже не стал преследовать Дария, ради которого оставил одного Пармениона сражаться под Гавгамелами.

Македонский царь решил воспользоваться плодами победы; возможно, его принудили это сделать македоняне, которые привыкли обладать реальными вещами и все меньше желали добывать для царя мифическое мировое господство.

Александр направился в Арбелы – здесь находилась основная база миллионного войска Дария, и, естественно, добыча досталась неплохая. Там он нашел «великое изобилие съестных припасов, немало драгоценностей и варварскую сокровищницу, в которой находилось 3 тысячи талантов серебра».

Надолго Александр в Арбелах не задержался по причине того, что его македоняне изрядно пошалили в городе и окрестностях. Юстин пишет, что «он снялся с места и со всей армией направился в Вавилон», поскольку сообразил: от множества трупов распространится зараза.

Древний Вавилон был одним из самых укрепленных городов Персидского царства. Его опоясывали стены высотой в 50 локтей, а ширина их была такая, что на поверхности стен могли свободно разъехаться две колесницы. Вавилоняне все предусмотрели на случай длительной осады: в черте города находились даже продовольственные поля, предназначенные для того, чтобы кормить защитников и горожан в случае внешней опасности.

Однако вавилоняне знали о безумном упорстве Александра, известна была и жестокость его воинов. Им оставалось только одно: сразить непрошенных гостей небывалым радушием.

Городом управлял Мазей, который весьма неплохо сражался с Александром при Гавгамелах, после поражения бежал в Вавилон, но лишь для того, чтобы сдать его как можно торжественнее. Едва Александр приблизился к городским стенам, как Мазей широко распахнул ворота и вышел навстречу со своими сыновьями. Курций Руф рассказывает:

Приход его был приятен царю, иначе предстояла бы трудная осада столь укрепленного города. Казалось также, что столь знатный, столь опытный и прославленный в недавних сражениях муж может своим примером побудить к такой же сдаче и других…

Много вавилонян стояло на стенах, ожидая скорее увидеть нового царя, еще больше их вышло навстречу. Среди них был и хранитель крепости и царской казны Багофан; чтобы не отстать в усердии от Мазея, он устлал весь путь цветами и венками, поставил с двух сторон серебряные алтари и возжигал на них не только фимиам, но и всякие другие благовония. За ним следовали подарки: стада мелкого скота, табуны лошадей, в клетках везли львов и барсов.

Вавилон сдался Александру без боя, но город завоевал его войско соблазнами. Больше месяца не мог царь вытащить македонян из этой развратной западни. Курций Руф описывает нравы вавилонян:

Царь задержался в этом городе дольше, чем где-либо, но ни в каком другом месте он не причинил большего вреда военной дисциплине. Нет другого города с такими испорченными нравами, со столькими соблазнами, возбуждающими неудержимые страсти. Родители и мужья разрешают здесь своим дочерям и женам вступать в связь с пришельцами, лишь бы им заплатили за их позор. Пиршества и забавы по душе царям и их придворным во всей Персиде; вавилоняне же особенно преданы вину и всему, что следует за опьянением. Вначале вид у пирующих женщин бывает скромный, потом снимается верхняя одежда, понемногу обнажая тело, а под конец – не знаешь, как и сказать, – они сбрасывают с себя и нижние одежды. И этот позор в обычае не только у распутниц, но и у матрон и девушек; предоставление своего тела считается у них любезностью. Войско, покорившее Азию, пробыв среди такого распутства в течение 34 дней, конечно, оказалось бы слишком слабым для предстоящих ему испытаний, если бы перед ним был настоящий враг.

Развлечения Александра в Вавилоне были несколько другого рода. Здесь он познакомился с нефтью и был поражен ее свойствами. Желая показать природные особенности этого материала, горожане провели по улице, где остановился Александр, дорожку из этой вязкой жидкости. Когда стемнело, нефть зажгли, и мгновенно посреди улицы возникла огненная полоса.

Въезд Александра Македонского в Вавилон (Работа Шарля Лебрена. XVII век)

Плутарх рассказывает еще одну историю, как Александра позабавили с помощью этого дара природы:

Среди тех, кто обычно омывал и умащал царя, забавляя его разными шутками и стремясь привести в веселое расположение духа, был некий афинянин Афинофан. Однажды, когда в купальне вместе с царем находился мальчик Стефан, обладавший прекрасным голосом, но очень некрасивый и смешной, Афинофан сказал:

– Не хочешь ли, царь, чтобы мы испробовали это вещество на Стефане? Если даже к нему оно пристанет и не потухнет, то я без колебаний признаю, что сила этого вещества страшна и неодолима!

Стефан сам охотно соглашался на это испытание, но, как только мальчика обмазали нефтью и огонь коснулся его, яркое пламя охватило его с головы до пят… Не случись там, по счастью, нескольких прислужников, державших в руках сосуды с водой, предназначенной для омовения, остановить пламя не удалось бы вовсе, но даже и эти прислужники лишь с большим трудом потушили огонь на теле мальчика, который после этого находился в очень тяжелом состоянии.

Плутарх, бурно выражающий симпатии к Александру в своем произведении, добавляет, что когда Стефана охватило пламя, Александр пришел «в крайнее смятение и страх». Однако к тому времени македонский царь прекрасно знал, что произойдет с мальчиком, и дал согласие на чудовищный эксперимент.

За месяц македоняне изрядно поиздержались на любовниц, и царь попросту выкупил своих солдат у державшего соблазнами города. Из казны, переданной Александру в Вавилоне, каждый македонский всадник получил по 600 денариев, чужеземные всадники – по 500, пехотинцы – по 200. То есть Александр выдал трехмесячное жалованье только за то, чтобы солдаты покинули понравившийся им Вавилон. Вдобавок обещал их повести на богатейший город Сузы.

Войско настолько обленилось, что переход от Вавилона до Суз занял 20 дней. Город, считавшийся второй столицей персидских царей, также сдался без боя. Более того, правитель Суз сохранил нетронутой и передал в руки Александра всю казну. Чтобы оценить ее размер, достаточно сказать, что в Сузах персидские цари с давних пор хранили неприкосновенный запас «на случай, если судьба переменится».

Так как судьба переменилась слишком быстро, Александр стал обладателем 40 тысяч талантов золота и серебра в слитках, а также 9 тысяч талантов чеканной монетой – дариками. Плутарх сообщает:

Кроме денег, во дворце персидских царей македоняне нашли различную утварь и бесчисленные сокровища. Обнаружили там и пять тысяч талантов гермионского пурпура, пролежавшего в сокровищнице сто девяносто лет, но все еще сохранявшего свежесть и яркость. Это было возможно, как полагают, благодаря тому, что краску для багряных тканей изготовляют на меду, а для белых – на белом масле, а мед и масло надолго придают тканям чистый и яркий блеск. Динон рассказывает, что персидские цари хранили в своей сокровищнице сосуды с водой, привезенной из Нила и из Истра, что должно было свидетельствовать об огромных размерах Персидской державы и могуществе власти, покорившей себе весь мир.

Александр с полным правом мог считать себя самым богатым человеком на земле, но богатства мало его прельщали. Из огромной добычи, как пишет Диодор, его заинтересовал лишь трон персидских царей, который он решил немедленно примерить. Диодор уточняет:

Царский трон, на который он сел, оказался ему не по росту: был слишком высок. Кто-то из прислужников, видя, что ноги царя совсем не достают до подножия трона, взял Дариев стол и подставил ему под ноги. Он пришелся как нельзя лучше, и царь одобрил находчивого слугу; тогда один из евнухов, стоявших около трона, потрясенный изменчивостью судьбы, залился слезами.

Александр спросил его:

– Какую беду ты увидел, что плачешь?

– Теперь я твой раб, – ответил евнух, – раньше был рабом Дария; любовь к господину врожденная у меня, и мне стало больно, когда я увидел, что вещь, которая у него была в особом почете, теперь утратила всякую честь.

Царь понял, что совершил поступок, исполненный пренебрежения не только по отношению к прежним властителям, но и к своим новым подданным. А ведь они без боя сдали два могущественных богатейших города и признали македонского царя своим господином по праву победителя. Александру совсем не хотелось ссориться с персами: они оказывали ему, сыну бога, гораздо больше почестей, чем македоняне. Царь позвал того, кто поставил стол, и велел его убрать.

И вдруг вмешался Филота, сын Пармениона:

– Не делай этого, царь, но прими за предзнаменование: столик, за которым пировал враг, подставлен под твои ноги!

Невольно Александру пришлось делать выбор, и не только между македонскими и персидскими традициями, но между старыми и новыми подданными.

Милость рыцаря

От верности и настроения пленника зависело спасение царя…

Руф Квинт Курций. История Александра Македонского

Дарий жив, еще не все земли признали власть Александра, а значит, нужно идти дальше. Его путь лежал в самое сердце Персии, к ее столице – Персеполю.

Македонянам понравилось брать без потерь и сражений богатейшие города, и они охотно пошли за царем, но на сей раз не обошлось без серьезных издержек.

Первые трудности начались, когда войско Александра вошло в горную область. Суровая местность, изрезанная теснинами, глубокими ущельями с нависающими сверху горами таила опасность за каждым камнем. Населявшие эти края уксии не подчинялись даже персидским царям, и за проход через их земли брали плату и с Дария. Подобный таможенный сбор предложили уплатить и Александру.

Денег у Александра было много, он щедро сорил ими (Олимпиада в письмах упрекала сына, что тот раздает огромные богатства друзьям или случайным людям), но платить он не мог. Ничтожная сумма, что запросили уксии, для Александра была бы признанием того, что этот горный народ сильнее его – сына Зевса.

После удачной битвы при Гавгамелах македонский царь окончательно поверил в свое божественное происхождение и только искал новых случаев подтвердить это, больше в глазах македонян, чем в собственных. Он был готов сразиться с кем угодно и немедленно. Но вот беда: вражеское войско под командованием Мадата – родственника Дария – спряталось в горной крепости; оставаясь недосягаемым, оно могло сыпать на головы бредущих по ущелью македонян что угодно.

Александр с бессильной злобой смотрел на крутые склоны гор, подрывающие его авторитет, и потому уцепился за соломинку, как только она появилась. По Диодору, «какой-то местный житель, уксий родом, хорошо знавший эти места, заявил царю, что он переведет войско по какой-то узкой и опасной тропе, и тогда они займут позицию, господствующую над неприятелем». Ни мгновения не раздумывая, Александр отправил отряд македонян вслед за ненадежным проводником. Очередную авантюру македонского царя описывает Курций Руф.

Местность была неровная, заваленная скалами и камнями: воины задерживались из-за многих ран, так как им приходилось сражаться и с врагами, и с условиями места; они все же продвигались, так как царь стоял в первых рядах и спрашивал, не стыдно ли победителям стольких городов задерживаться при осаде маленького и неизвестного укрепления. Ободряя их, он сам подвергался обстрелу с далекого расстояния; воины прикрывали его, сделав черепаху из щитов; убедить же его оттуда уйти, они не могли.

Защитники крепости поняли, что Александр не отступится, пока не возьмет их твердыню. Они выслали 30 парламентеров, чтобы обсудить условия сдачи, но Александр слишком разозлился на хозяев здешних мест. Ответ его был суров: «о пощаде не может быть и речи».

Осажденным оставалось только стоять до конца. Горная крепость держалась довольно долго: это видно из способа, которым Мадат воспользовался для спасения себя и своих людей.

Боясь предстоящих страданий, они тайным путем, неизвестным врагу, посылают людей к матери Дария Сисигамбис с просьбой, чтобы она смягчила гнев царя, ведь они знали, что он любит и почитает ее, как мать. Мадат же был женат на дочери сестры Дария и, таким образом, состоял с ним в близком свойстве. Долго Сисигамбис отказывала им, говоря, что просьба за них не соответствует ее положению; к тому же она опасается злоупотреблять милосердием победителя, ибо всегда помнит, что, будучи раньше царицей, теперь стала пленницей. Наконец, уступив, она написала Александру письмо, в котором, прося извинения за свое вмешательство, просила оказать милость не столько осажденным, сколько ей самой: она умоляла даровать жизнь только близкому и родному ей человеку, уже не врагу, а смиренному просителю. Сдержанность и милость, которыми царь в то время отличался, могло бы доказать одно это обстоятельство: он не только простил Мадата, но дал свободу и безопасность всем сдавшимся и пленным, город оставил нетронутым, поля обрабатывать позволил без дани. Мать не могла бы добиться большего и от самого Дария в случае его победы.

С милостью Александра мы уже познакомились при взятии Тира и Газы, и это, кажется, не тот случай… Курций жил в I веке, он не знал, что через много столетий появятся рыцари, готовые по желанию дамы совершить любой поступок. Александр был рыцарем большим, чем Айвенго и Дон Кихот. Очень скоро в Персеполе он совершит величайшее в мире безумство по просьбе гораздо менее достойной дамы.

Далее Александр разделил армию: он отправил Пармениона степью вместе с обозом, фессалийской конницей, союзниками, наемниками-чужеземцами и вообще всем тяжеловооруженным войском. Ничто не мешало Александру отправиться вместе со своим военачальником, тем более, как сообщают источники, они встретились в Персеполе. Но македонский царь, казалось, намеренно искал самый трудный путь. И нашел его.

Александр упрямо шел по ущельям заснеженных гор, пока не добрался до теснин, называемых Сузанскими воротами. Они оказались занятыми сатрапом Дария Ариобарзаном; по сведениям Диодора и Курция, персы располагали 25 тысячами пехотинцев, Арриан называет цифру в 40 тысяч пехоты и 700 всадников (что ж, Александр опять дал время врагу собраться с силами).

Персам не пришлось прилагать много усилий для борьбы с македонянами. Они терпеливо ждали на горных вершинах, пока войско Александра заползет в узкое ущелье.

Когда они увидели, что враг двигается, пренебрегая ими, они стали скатывать с высот огромные камни, которые, натыкаясь на другие, катились дальше с еще большей силой и давили не только отдельных людей, но и целые отряды. Летели в них также со всех сторон камни из пращей и стрелы. Но не это удручало храбрых воинов, а то, что их избивали неотомщенными, как диких зверей, пойманных в ловушку. Гнев переходил у них в ярость: они хватались за выступы скал и, поддерживая друг друга, старались подняться, чтобы настигнуть врагов. Но сами скалы, охваченные множеством рук, отрывались и обрушивались на тех, кто за них хватался.

Итак, они не могли ни стоять, ни лезть вверх, ни прикрываться щитами, потому что варвары сбрасывали на них камни огромного веса. Царь страдал не только от огорчения, но и от стыда, что так опрометчиво завел войско в это ущелье. Он был непобедим до этого дня, ничего не предпринимал напрасно; безнаказанно прошел ущелье Киликии, открыл новый путь по морю в Памфилию; теперь счастье его пошатнулось, не было другого спасения, как вернуться туда, откуда он пришел. Итак, дав сигнал к отступлению, он приказывает выходить из ущелья, сплотив ряды и подняв щиты над головами. Вернуться пришлось на 30 стадиев.

Александр был в полной растерянности: обходная дорога требовала много дней, а такую роскошь македонский царь позволить себе не мог. Он считал позором оставить мертвых без погребения, а просьбу о выдаче трупов рассматривал как непристойное молчаливое признание в своем поражении – поэтому приказал вывести всех пленных. Среди них нашелся ликийский пастух, который заявил, что есть горная тропа, которая выходит прямо к позициям персов, но она чрезвычайно трудна. Нашел чем пугать Александра! Он оставил часть войска во главе с Кратером в ущелье, а сам с другой половиной войска отправился вслед за пастухом.

Однако, помимо труднопроходимых скал и откосов, на которых внезапно терялся след, наступающим препятствовал снег, наметенный ветром, – рассказывает Курций Руф о трудностях маршрута, избранного Александром, – они увязали в нем, как в капкане, а когда кто-нибудь из товарищей помогал, то они скорее тянули к себе помогающих, нежели поспевали за ними. К тому же ночь, незнакомая местность и неизвестно, достаточно ли надежный проводник, – все это увеличивало страх: если бы он обманул охрану, то их можно было бы захватить, как диких зверей. От верности и настроения одного пленника зависело спасение царя и его самого.

Александру везло, как всегда; удача покровительствует смелым. Он вышел к вершинам, которые располагались прямо над позициями Ариобарзана. Внезапный удар побудил персов бежать еще до вступления в бой; снизу Александра поддержал Кратер.

Ариобарзан, в свою очередь оказавшийся в ловушке, нещадно рубил своих и чужих. Ему удалось вырваться из окружения с эскортом в 40 всадников и 5 тысяч пехотинцев. Разбитый сатрап торопился укрыться в Персеполе, но стража города отказалась его впустить. И тогда Ариобарзан принял бой с подошедшим войском Александра и погиб с честью.

Правитель персидской столицы не только распахнул ворота навстречу Александру, но и просил как можно скорее занять город, пока не подошло новое войско Дария. Он надеялся, что Персеполь разделит счастливую судьбу Вавилона и Суз, но жестоко просчитался.

По воле распутницы

…Он еще засветло садился за пиршества, на которых бывали и женщины, да не такие, которых нельзя было оскорблять, а распутницы, привыкшие жить с военными более свободно, чем полагалось. Из них одна, Таис, будучи во хмелю, внушает ему, что он вызовет глубокую благодарность у всех греков, если велит поджечь дворец персидских царей.

Руф Квинт Курций. История Александра Македонского

На следующий день после мирного занятия Персеполя Александр совершил поступок жестокий, противоречащий всем нормам морали. Персеполь, столицу Персидского царства, Александр объявил, согласно Диодору, самым враждебным из азиатских городов и отдал его, кроме царского дворца, на разграбление солдатам.

Действие крайне нелогичное, ведь Александр считал Персию своим царством даже больше, чем Македонию; он всячески стремился наладить отношение с местным населением, оставлял покоренные города и сатрапии за прежними правителями. И вдруг одним некрасивым поступком перечеркнул свою восточную политику.

Для оправдания Александра у античных авторов есть рассказ о том, как на пути к Персеполю македонянам повстречалась толпа изуродованных греков (по Диодору, их было 800 человек, Курций называет цифру в 4 тысячи). Диодор Сицилийский описывает несчастных.

Большинство из них были людьми старыми, и все они были искалечены: одни без рук, другие без ног, третьи без ушей и носа. Тем, кто знал какую-нибудь науку или ремесло и был мастером своего дела, оставили только те члены тела, которые были потребны для работы, – все остальные отрубили.

Видимо, эта история вымышленная, ибо малоазийским грекам очень неплохо жилось под властью персов.

Александра они не желали видеть в Азии и сражались в войске Дария гораздо лучше самих персов.

Указывается еще одна причина уничтожения несчастного Персеполя: якобы Александр отдал долг памяти предкам, отомстил персам за совершенные ими бесчинства в Греции в давние времена. Месть очень запоздала и обрушилась на головы людей, совершенно непричастных к тем делам, которые им инкриминировал Александр. Как мы помним, последним Грецию оккупировал Филипп, огнем и мечом прошелся по ней Александр, стерев с лица земли Фивы, и затем угрозами вырвал у эллинов согласие на поход в Персию. Получается, если Александр из благородных побуждений хотел отомстить за Грецию, то мстить пришлось бы самому себе и своим македонянам.

Самое интересное, в то время как Александр заботился о чести Греции пострадавшей более ста пятидесяти лет назад, нынешняя Эллада была охвачена пламенем восстаний и не протестовала бы владычеству персов. Как сообщает Юстин, «после отбытия Александра почти вся Греция взялась за оружие, чтобы вернуть себе свободу по примеру лакедемонян, которые одни только отнеслись с презрением к миру, установленному в Греции Филиппом и Александром, и законов их не приняли».

Гораздо разумнее предположить, что Персеполь пожелали разграбить македоняне, а царь не смог им отказать. Воины Александра были большими любителями грабежа, насилия и прочих бесчинств, а заниматься любимым делом в последнее время им доводилось нечасто. Кроме того, накануне они выдержали чрезвычайно трудный переход в горах, понесли большие потери и желали мести за свои неприятности гораздо больше, чем греки. Македонянам порядком надоел Александр со своими фантастическими планами; им хотелось реального – ради чего ведутся войны, и это все было в Персеполе. Александр стоял перед выбором: пожертвовать персидской столицей либо получить мятеж войска и отказаться от далекоидущих планов.

Увы! Чтобы не лишиться войска, македонский царь был вынужден утолять самые низменные его страсти, а рассуждения о том, как Александр принес на Восток высокоразвитую цивилизацию, – дело историков последующих эпох. Когда читаешь сцены разграбления богатейшего города мира, опять сомневаешься, правильно ли античные авторы называют персов варварами. Македоняне больше походили на варваров, и даже на диких обезумевших зверей. Обратимся к источникам. Курций Руф пишет:

Он уже завоевал и частью принял на сдачу много городов с обильными царскими богатствами, но сокровища этого города намного превзошли все остальные. Сюда варвары свезли богатства со всей Персии, золото и серебро лежало грудами, одежд было великое множество, утварь была предназначена не только для употребления, но и для роскоши. Поэтому вооруженные столкновения происходили между самими победителями: кто захватил более ценную добычу, считался врагом, и так как они не могли унести всего, вещи брались подороже. Царские одежды они разрывали на части, мечами разбивали дорогие художественные сосуды, ничего не оставляли нетронутым, не уносили в целости: тащили отломанные от статуй части, кто что ухватил.

Не только алчность проявлялась в городе, но и жестокость: отягощенные золотом и серебром, победители убивали пленных, с которых нечего было взять, все попадавшиеся им навстречу умерщвлялись, если казались ничтожными по своей стоимости. Многие из неприятелей своими руками подготовляли себе добровольную смерть: одевшись в дорогие одежды, с женами и детьми бросались со стен. Некоторые подкладывали под свои дома огонь, предполагая, что это будет делать в скором времени враг, и заживо сгорали со своим имуществом. Наконец царь отдал приказ своим воинам воздерживаться от насилия над женщинами.

Диодор Сицилийский пишет:

А был этот город самым богатым из всех существующих под солнцем, и в домах частных лиц с давних пор было полным-полно всякого добра. Македонцы, врываясь, убивали всех мужчин и расхищали имущество, которого имелось очень много: битком было набито и всякой утвари, и драгоценностей. Унесено было много серебра, немало золота; множество роскошных одежд, выкрашенных в пурпурную краску, добытую из моря, или расшитых золотом, стало наградой победителям. Огромный, по всему миру прославленный дворец был отдан на позор и уничтожение. Македонцы, целый день занимавшиеся грабежом, не смогли все-таки утолить ненасытную жажду обогащения. Жадность их за время этих грабежей так развилась, что они вступали в драку друг с другом. Многих погубило обилие присвоенного имущества: некоторые, разрубив мечом самые роскошные материи, забирали свою долю; некоторые, не помня себя в гневе, отрубали руки тем, кто хватался за вещи, бывшие предметом спора. Женщин в их уборах волокли силой, уводя в рабство. Насколько Персеполь превосходил прочие города своим счастьем, настолько же он превзошел их и своими страданиями.

Захваченные в царской сокровищнице богатства «перекрыли» все предыдущие трофеи, ибо собирались они со времен Кира – первого персидского царя. 120 тысяч талантов стало добычей Александра. Вот уж действительно, было от чего сходить с ума македонским пастухам, из которых и состояла прославленная фаланга.

Часть денег Александр решил взять с собой на военные нужды, остальные отправить на хранение в Сузы. Чтобы перевезти все золото и серебро, он, по Диодору, «потребовал из Вавилона, Месопотамии, а также из Суз караван мулов, ходивших под вьюками и в упряжке, и, кроме того, 3 тысячи вьючных верблюдов».

Кульминацией македонских бесчинств в Персеполе стало сожжение царского дворца. Причем это недостойное деяние все античные авторы приписывают лично Александру. Даже Арриан, повествующий с неизменной симпатией к Александру, недоволен безумным поступком своего героя. Интересно и еще одно замечание Арриана: оказывается, накануне произошел спор между Александром и его лучшим полководцем Парменионом – одним из немногих, кто осмеливался возражать неуравновешенному, вспыльчивому царю.

Дворец персидских царей Александр сжег, хотя Парменион и советовал ему сохранить его между прочим и потому, что нехорошо губить собственное имущество, а также потому, что население Азии примет его не как властителя Азии, твердо решившего удержать власть над нею, а только как человека, победоносно прошедшего по стране. Александр ответил, что он желает наказать персов за то, что, вторгшись в Элладу, они разрушили Афины и сожгли храмы; за всякое зло, причиненное эллинам, они и несут теперь ответ. По-моему, однако, Александр действовал безрассудно, и не было здесь никакого наказания древним персам.

Арриан не вдается в подробности поступка, которые способствовали бы формированию у читателя негативного отношения к его кумиру.

Впрочем, царь и не мог услышать здравые рассуждения Пармениона, ибо был в это время пьян. Великий завоеватель упорно скатывался к банальному алкоголизму. Видимо, действием горячительного напитка и можно объяснить его ненужные безумства в битвах, постоянное стремление рисковать собой и своими солдатами и, конечно же, множество недостойных поступков. Курций Руф замечает:

Прекрасные качества своей души, которыми он превосходил всех других царей: выносливость в опасности, быстроту в решении и исполнении задуманного, верность слову, данному сдавшимся ему, милость к пленникам, сдержанность в наслаждениях, хотя дозволенных и обычных, – все это он запятнал непреодолимой страстью к вину.

Не вняв совету старого боевого друга, царь легко поддался на уговоры женщины, отличавшейся не самым строгим поведением. Умной гетере ничего не стоило уговорить царя. Что ее подвигло на рискованный поступок, мы можем только догадываться: возможно, она хотела узнать силу своих чар, возможно, стремилась попасть в историю по примеру Герострата или просто желала посмотреть пылающую столицу персидских царей; скорее всего, великолепный дворец стал жертвой женского каприза… Она оказалась на страницах истории рядом с Александром лишь на миг, но этого оказалось достаточно, чтобы стать героиней известного романа «Таис Афинская».

На самом же деле имя Таис упоминается в исторических источниках только один раз, в одном предложении, у одного древнего автора – Курция Руфа. Диодор и Плутарх злого демона Персеполя называют другими именами: Фаида и Таида. Несомненно лишь одно: женщина рукой Александра сожгла дворец персидских царей, воспользовавшись тем, что разум царя помутнен вином.

Курций Руф так излагает это любопытное событие; по сути, оно не отличается от описаний Диодора и Плутарха:

В то время как враг и соперник его (Александра) царской власти продолжал упорно воевать, а недавно побежденные и покоренные им с пренебрежением относились к его новой власти, он еще засветло садился за пиршества, на которых бывали и женщины, да не такие, которых нельзя было оскорбить, а распутницы, привыкшие жить с военными более свободно, чем полагалось. Из них одна, Таис, будучи во хмелю, внушает ему, что он вызовет глубокую благодарность у всех греков, если велит поджечь дворец персидских царей: этого, мол, ожидают все, чьи города разрушили варвары. К мнению пьяной распутницы в таком важном деле присоединяются один за другим тоже упившиеся вином; царь проявил тут больше алчности, чем сдержанности:

– Почему бы нам в самом деле не отомстить за Грецию и не запалить город?

Все разгорячились от вина и бросились, хмельные, поджигать город, ранее пощаженный вооруженными врагами. Царь первым поджег дворец, за ним гости, слуги, наложницы. Обширный дворец был построен из кедра, он быстро загорелся, и широко распространился пожар. Когда это увидели в лагере, расположенном недалеко от города, воины, думая, что загорелось случайно, побежали, чтобы оказать помощь. Но подойдя к порогу дворца, видят, что сам царь все еще поддает огня. Вылив воду, которую принесли с собой, они сами стали бросать в огонь горючий материал.

Такую судьбу претерпела царская столица всего Востока: здесь столько народов раньше искало правосудия, здесь была родина стольких царей – некогда предмет исключительного страха для Греции: отсюда посылался флот в тысячу кораблей и полчища, наводнявшие Европу, завалившие море камнями, прорывшие горы и образовавшие в выемке проливы… Македонцы испытывали стыд из-за того, что такой славный город был разрушен царем, упившимся на пиру, но, серьезно обдумав это, они заставили себя поверить, что именно так и следовало разрушить город.

У Плутарха имеется ответ на вопрос: каким образом женщине легкого поведения удалось уговорить царя на глупейший поступок? «То умно прославляя Александра, то подшучивая над ним, она, во власти хмеля, решилась произнести слова, вполне соответствующие нравам и обычаям ее родины, но слишком возвышенные для нее самой». Лесть… Александр становился очень восприимчив к ней. Герой Македонский оказался слишком слаб, чтобы выдержать испытание славой и властью.