Текст книги "Александр Македонский. Гениальный каприз судьбы"

Автор книги: Геннадий Левицкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Гордиев узел

Все же лучше умереть от преступления другого (человека), чем от собственного страха.

Руф Квинт Курций. История Александра Македонского

После битвы при Гранике Александр с легкостью овладел многими азиатскими городами. Среди прочих власть македонского царя признал Эфес. Царь лично прибыл в этот город и позаботился о его государственном устройстве. Здесь Александр предстает перед нами как справедливый реформатор, принесший в Азию свободу – он вернул в город тех, кого изгнали за расположение к нему, уничтожил олигархию и восстановил демократию. Народ Эфеса, избавившись от страха перед олигархами, бросился убивать прежних властителей. Несколько человек вытащили из святилища и побили камнями. Что касается остальных, то, по свидетельству Арриана, Александр запретил их разыскивать и наказывать – ведь народ, если ему позволить, убьет не только виновных, но и невинных: по злобе или грабежа ради. А потому, удовлетворенно замечает Арриан, доброй славы заслуживает Александр за свое поведение в Эфесе.

Однако великий поход продолжался, и в Александре происходили перемены. Это обычное явление: как заметил китайский философ Конфуций, все люди меняются в процессе жизни – только самый великий мудрец и последний глупец никогда не меняются. Но изменения не всегда носят положительный характер. Очень скоро Александр будет походить на человека, против которого яростно боролся сам, кого мечтал победить, то есть на восточного деспота Дария.

Александр еще мог после Граника реально оценивать свои силы и возможности, несмотря на то, что имел своей целью захватить весь мир. Парменион предлагал ему вступить в битву с персидским флотом и даже сам выразил желание взойти на корабль и принять участие в сражении.

Хотя знамения предрекали морскую победу македонянам, Александр не принял совет Пармениона. По Арриану, Александр решил, что было бы глупо, если бы его маленький флот вступил в сражение с большим флотом, и его неопытные моряки пытались бы одолеть искусных в морском деле киприотов и финикийцев.

Решение вроде бы разумное, если учесть, что Александр обладал непобедимой на суше македонской фалангой. Впрочем, скоро будет вызывать удивление, почему Александр мог вступить в битву и отказался от нее. Пройдет немного времени, и он перестанет рассуждать о целесообразности той или иной битвы, штурма какого-то города, случайно оказавшегося на пути…

Пока еще Александр не утратил способности мыслить разумно и даже «решил распустить свой флот: у него на ту пору не хватало денег, и он видел, что его флоту не сладить с персидским, а рисковать хотя бы одной частью своего войска он не хотел». Между тем, когда прочтешь дальнейшую историю похода Александра, напрашивается другое объяснение: Александр не мог одновременно побеждать на суше и на море, а он хотел быть первым везде; морская победа Пармениона не была бы победой Александра. И очень удивительно, что состарившийся в битвах Парменион, считавшийся лучшим полководцем Филиппа, мог предложить морскую битву, если бы она была бессмысленной и заведомо проигрышной.

Александр пытается быть великодушным в отношении побежденных врагов. Так, македоняне взяли штурмом город Милет, отказавшийся им подчиниться. Часть защитников города бросилась в море и на перевернутых щитах доплыла до небольшого островка.

Александр, завладев городом, сам пошел к острову, где сидели беглецы; он распорядился поставить на носу каждой триеры лестницы, чтобы взобраться с кораблей, как на стену, на отвесные берега острова. Когда он увидел на острове людей, готовых стоять насмерть, его охватила жалость к этим людям, обнаружившим такое благородство и верность. Он предложил им мир на условии, что они пойдут к нему на службу. Были это наемники-эллины, числом до 300. Милетян же, которые уцелели, он отпустил и даровал им свободу.

Доброта Александра закончилась довольно скоро: следующий крупный город – Галикарнас – оказал ему серьезное сопротивление, и немало македонских воинов нашло смерть под его стенами. Александр приказал сравнять город с землей.

Пользуясь тем, что Дарий был занят сборами войска для борьбы с ним, Александр, словно путешественник, бродил по его владениям. Казалось, Александр совершает непростительную глупость, что не преследует врага, ошеломленного и повергнутого в уныние битвой при Гранике. Однако Плутарх заметил: даже в детстве «он любил не всякую славу и искал ее не где попало». Александру нужны грандиозные небывалые победы, и ресурсы Персидского царства еще способны выставить силы, разбив которые, он обретет невиданную славу.

Надо только подождать… А пока… Он достиг Фригии и вступил в город Гордий. Здесь он держал в бой с древним суеверием и вышел победителем весьма простым способом.

В храме Юпитера стояла ничем не примечательная по своему убранству колесница, которая являлась одной из самых почитаемых реликвий в тех краях. По преданию, на ней ездил Гордий – отец царя Мидаса, прекратившего кровопролитную междоусобицу во Фригии. Но даже не тем была знаменита колесница; «примечательным было ярмо, стянутое многочисленными узлами, спутанными между собой и скрывающими связи». Узел, согласно Арриану, был завязан из лыка дикой вишни, и в нем не видно было ни конца, ни начала.

Вот что рассказывает Курций Руф:

Когда жители города сообщили Александру, что, по предсказанию оракула, Азию покорит тот, кто развяжет этот запутанный узел, им овладело страстное желание выполнить то, что предсказано. Вокруг царя собралась толпа фригийцев и македонцев: первые напряженно ждали, а вторые испытывали страх из-за безрассудной самоуверенности царя. И действительно, ремень был так плотно связан узлами, что невозможно ни рассчитать, ни разглядеть, где начинается и где кончается сплетение. Попытки царя развязать узел внушали толпе опасение, как бы неудача не оказалась плохим предзнаменованием. Долго и напрасно провозившись с этими запутанными узлами, царь сказал: «Безразлично, каким способом будут они развязаны», и, разрубив все узлы мечом, он тем самым не то посмеялся над предсказанием оракула, не то выполнил его.

Чтобы никто не сомневался, что пророчество исполнится, Александр на следующий день «принес жертву богам, явившим знамения и указавшим ему, как развязать узел».

В этой ситуации ярко проявился характер македонского царя: он безрассудно берется за самые безнадежные дела и находит выход из самой запутанной ситуации. Вот в случае с узлом Гордия мировая слава Александру практически ничего не стоила, но в дальнейшем за свои многочисленные авантюры македонскому царю придется платить немалую цену.

В Киликии весьма досадным способом едва не закончился поход Александра, именно здесь его ждал настоящий гордиев узел. Арриан сообщает интересную подробность:

Александр, по словам Аристобула, заболел от усталости; другие рассказывают, что он весь в поту, разгоряченный, кинулся в реку Кидн, желая поплавать и охладиться.

Скорее всего, сказались оба фактора: непрерывные войны, длительные переходы стоили огромного нервного напряжения Александру и сделали его уязвимым перед любой непривычной для организма средой. Холодный Кидн, несущий воды из горных ключей Тавра, стал для него опаснее многих тысяч персов при Гранике. Об этом же случае рассказывает Курций Руф. Усталость усталостью, но ясно, что причиной опасной болезни явилось также и обычное бахвальство Александра.

Сняв одежду на виду у войска, полагая, что будет пристойно показать своим воинам, как мало нужно ему для ухода за своим телом, он вошел в реку. Но едва он ступил в воду, как его члены, охваченные дрожью, начали цепенеть, затем он побледнел, и жизненное тепло почти покинуло тело. Слуги подхватили его на руки, полуживого и почти потерявшего сознание, отнесли в шатер. В лагере распространилось беспокойство и почти уже траур; со слезами все скорбели о том, что славнейший царь всех времен и преданий в самом расцвете успеха и славы был поражен не врагом, не в сражении, но вырван из их рядов смертью тогда, когда омывал водой свое тело.

Положение Александра казалось безнадежным, и все врачи считали, что он не выживет. Вопреки самым неутешительным прогнозам к Александру вернулось сознание, но двигаться он не мог. Тем временем опасность подкралась с другой стороны: огромнейшее войско Дария находилось в пятидневном переходе от Киликии.

Врачи, наконец, взялись вернуть царю здоровье, но ни один не вызвался поставить Александра но ноги в пятидневный срок. Это совершенно не устраивало больного.

Созвав своих друзей и врачей, он сказал:

– Мое положение не допускает медленно действующих средств и осторожных врачей: для меня лучше сразу умереть, нежели поправиться слишком поздно. Поэтому если у врачей есть возможность и умение, то пусть они знают, что мне нужно средство не для спасения жизни, а для продолжения войны.

Это пылкое безрассудство царя внушило всем большое беспокойство. И каждый в отдельности начал уговаривать его не увеличивать опасности поспешностью, но подчиниться воле врачей. У войска, мол, есть основания опасаться неиспытанных лекарств, ибо враг может даже среди его близких подкупить кого-нибудь, чтобы погубить его. Действительно, Дарий объявил, что всякому, кто умертвит Александра, он даст тысячу талантов. Поэтому полагали, что никто не осмелится применить лекарство, которое может показаться подозрительным из-за своей новизны.

И все же нашелся врач, взявшийся в кратчайший срок вылечить Александра, – звали его Филипп. Лечение уже началось, когда Александр получил весть от Пармениона с предупреждением не доверять свое здоровье Филиппу. Военачальник сообщал, что этого врача подкупил Дарий тысячей талантов и обещанием выдать за него свою сестру.

Письмо встревожило Александра, но, по словам Курция, он недолго взвешивал в уме страх и надежду:

– Решиться ли мне принять лекарство? Ведь если в него положен яд, то окажется, что я заслужил случившееся. Заподозрить ли преданность врача? Допустить ли, чтобы я был убит в своей палатке? Все же лучше умереть от преступления другого, чем от собственного страха.

Доверие Александра Македонского к врачу Филиппу (Картина Г. Семирадского. 1870 год)

Александр привык к постоянной опасности, и рисковать жизнью очень скоро станет его любимым занятием. Он бесстрашно принял чашу с лекарством из рук Филиппа и осушил ее до дна; затем дал врачу письмо Пармениона и наблюдал за его реакцией. Гораздо логичнее сделать это до приема лекарства, но таков Александр – он и врага побеждал вопреки всякому здравому смыслу. И как ни странно, именно череда безрассудных поступков Александра, по воле случая имевших счастливый конец, заставила окружающих поверить в его сверхъестественные силы – конечно, делает вывод древний историк, все были убеждены, что царь ничего не предпринимает без помощи богов, и если кому-то постоянно везет, того даже безрассудство приводит к славе.

И еще: сомневаешься в полезности лекарства – польза от него будет минимальной, а внушишь себе, что обычный продукт является ядом, – можно умереть.

Курций Руф рассказывает, что Филипп, прочитав письмо, больше разгневался, нежели испугался. Он бросил перед постелью письмо и плащ:

– О царь, мое дыхание всегда зависело от тебя, но теперь я убедился, что оно выходит из твоих свято почитаемых уст. Обвинение в убийстве, направленное против меня, будет опровергнуто твоим выздоровлением, спасенный мною, ты дашь мне жизнь. Прошу и заклинаю тебя, отбрось всякий страх, позволь лекарству проникнуть в твои вены, облегчи на некоторое время душу, которую твои друзья, несомненно, преданные, но слишком осторожные, смущают неуместной заботливостью.

Интересно, что Филипп был не только искусным врачом, но и великолепным психологом. Некоторые моменты лечения Александра описаны Курцием Руфом, и мы можем получить представление о психологических приемах древних врачей.

Сила напитка была столь велика, что последующие события как будто подтвердили обвинения Пармениона: дыхание царя стало прерывистым и затрудненным. Но Филипп не упустил ни одного средства: он применил горячие припарки, возбуждал бесчувственного ароматом то пищи, то вина. Как только он замечал, что Александр пришел в себя, он не переставал напоминать ему то о матери и сестрах, то о приближающейся великой победе. Когда же лекарство растеклось по венам и его целительная сила стала ощущаться во всем теле, сначала дух, а затем и тело Александра обрели прежнюю силу даже быстрее, чем ожидалось; ведь уже через три дня, проведенные в таком состоянии, он появился перед солдатами.

Скиталец Диоген

Поздоровавшись, царь спросил Диогена, нет ли у него какой-нибудь просьбы: «Отступи чуть в сторону, – ответил тот, – не заслоняй мне солнца».

Плутарх. Александр

В Киликии на пути Александра встретился город Анхиал. Основал его, по рассказам, ассириец Сарданапал. Недалеко от стен города находился памятник основателю. Описание находим у Арриана.

Он стоит во весь рост, держа руки так, как их держат обычно, хлопая в ладоши; под ним находится надпись по-ассирийски. Ассирийцы говорили, что это стихи; содержание же их было такое: «Сарданапал, сын Анакиндаракса, в один день построил Анхиал и Тарс. Ты же, путник, ешь, пей и забавляйся. Все остальное в жизни не стоит этого».

Александр не был готов воспользоваться советом мудрого ассирийца. Хотя год назад он страстно желал познакомиться с мудрецом, очень малого желавшим от жизни. Как ни странно, человека, мечтавшего владеть всем, привлекали люди, отказавшиеся от всего. Он не мог понять их образ жизни и мысли, но все непонятное, всякая загадка вызывает интерес, манит к себе своей таинственностью.

Встреча Александра с Диогеном (Барельеф работы Пьера Пюже. XVII век)

Историю знакомства Александра с одним великим отшельником рассказывают Плутарх и Диоген Лаэртский. Дело было до великого похода Александра. Молодого наследника Филиппа греки только-только провозгласили своим вождем и решили вместе с ним идти на персов. Плутарх пишет:

В связи с этим многие государственные мужи и философы приходили к царю и выражали свою радость. Александр предполагал, что так же поступит и Диоген из Синопы, живший тогда возле Коринфа. Однако Диоген, нимало не заботясь об Александре, спокойно проводил время в Крании, и царь отправился к нему сам.

Философ был весьма замечательной личностью; его тезка Диоген Лаэртский, греческий писатель II–III веков н. э., оставил нам немало забавных историй об этом самом известном отшельнике в мире. Оказывается, славы можно добиться не только кровавыми битвами и громкими победами; надо всего лишь быть не таким, как все, мыслить не так, как остальные.

Жизнь Диогена полна приключений, хотя правильнее сказать – злоключений. Когда философ плыл на корабле, его захватили пираты, увезли на Крит и продали в рабство. Менипп в книге «Продажа Диогена» рассказывает: Диоген попал в плен и был выведен на продажу; на вопрос, что он умеет делать, философ ответил:

– Властвовать над людьми, – и попросил глашатая: – Объяви, не хочет ли кто купить себе хозяина?

Ксениаду, когда тот его купил, Диоген сказал:

– Смотри, делай теперь то, что я прикажу!

Ксениад воскликнул:

– Вспять потекли источники рек!

Тогда Диоген сказал:

– Если бы ты был болен и купил себе врача, ты ведь слушался бы его, а не говорил, что вспять потекли источники рек?

В знаменитой битве при Херонее Диоген сражался против отца Александра. Как известно, греки потерпели поражение, и философ опять попал в плен. Его доставили к Филиппу, и на вопрос, чем он занимается, Диоген ответил:

– Слежу за твоей ненасытностью.

Изумленный таким ответом, царь отпустил его.

В любой жизненной ситуации Диоген хранил спокойствие, хладнокровие и не чувствовал никакого страха перед опасностью – это его и спасало. На вопрос, что дала ему философия, он ответил:

– По крайней мере, готовность ко всякому повороту судьбы.

На вопрос, откуда он, Диоген произнес:

– Я – гражданин мира.

Кто-то корил Диогена за его изгнание.

– Несчастный! – ответил он. – Ведь благодаря изгнанию я стал философом.

Кто-то напомнил:

– Жители Синопа осудили тебя скитаться.

– А я их – оставаться дома, – ответил Диоген.

Когда у него убежал раб, ему советовали пуститься на розыски.

– Смешно, – сказал Диоген, – если Манет может жить без Диогена, а Диоген не сможет жить без Манета.

Говорил он также, что судьбе он противопоставляет мужество, закону – природу, страстям – разум. Диоген Лаэртский излагает философию своего тезки:

Он говорил, что никакой успех в жизни невозможен без упражнения; оно же все превозмогает. Если вместо бесполезных трудов мы предадимся тем, которые возложила на нас природа, мы должны достичь блаженной жизни; и только неразумие заставляет нас страдать. Само презрение к наслаждению благодаря привычке становится высшим наслаждением; и как люди, привыкшие к жизни, полной наслаждений, страдают в иной доле, так и люди, приучившие себя к иной доле, с наслаждением презирают самое наслаждение. Этому он и учил, это он и показывал собственным примером; поистине это было «переоценкой ценностей», ибо природа была для него ценнее, чем обычай.

Свои философские изыскания Диоген претворял в жизнь, бесстрашно кидаясь в самые последние крайности, ежедневно удивляя мир своими причудами.

Однажды в письме он попросил кого-то позаботиться о его жилище, но тот промешкал, и Диоген устроил себе жилье в глиняной бочке при храме Матери богов. Желая всячески закалить себя, летом он перекатывался на горячий песок, а зимой обнимал статуи, запорошенные снегом.

Увидев однажды, как мальчик пил воду из горсти, он выбросил из сумы свою чашку, промолвив:

– Мальчик превзошел меня простотой жизни.

Он выбросил и миску, когда увидел мальчика, который, разбив свою плошку, ел чечевичную похлебку из куска выеденного хлеба.

Феофраст в своем «Мегарике» рассказывает, как Диоген определил для себя образ жизни. Однажды, увидев пробегавшую мышь, он понял: надо жить вот так, подобно мыши, которая не нуждается в подстилке, не боится темноты и не ищет никаких мнимых наслаждений. Диоген стал складывать вдвое плащ, потому что не только носил его, но и спал на нем. Имелась у него сума (сумка), и в ней он хранил какую-то пищу. А где поесть, посидеть, поспать – проблемы не было: всякое место считалось одинаково подходящим. Диоген пытался есть сырое мясо, но пришлось отказаться – не мог переварить. Зато он ходил босиком по снегу. Диогену сказали:

– Многие смеются над тобой.

Он ответил:

– А над ними, быть может, смеются ослы. Но как им нет дела до ослов, так и мне – до них.

Добродетельных людей Диоген называл подобиями богов, любовь – делом бездельников. На вопрос, что есть в жизни горестного, он ответил:

– Старость в нищете.

На вопрос, какие звери опаснее всего кусаются, он ответил:

– Из диких – сикофант, из домашних – льстец.

На вопрос, есть ли у него раб или рабыня, он ответил, что нет. Тогда последовал вопрос, кто же его похоронит, когда он умрет.

– Тот, кому понадобится мое жилище.

Ко всем окружающим людям Диоген относился с язвительным презрением.

Когда кто-то привел его в роскошное жилище и не позволил плевать, он, откашлявшись, сплюнул в лицо спутнику, заявив, что не нашел места хуже. Однажды, прокричав: «Эй, люди!», он набросился с палкой на сбежавшийся народ:

– Я звал людей, а не мерзавцев.

На вопрос, где он видел в Греции хороших людей, Диоген ответил:

– Хороших людей – нигде, хороших детей – в Лакедемоне.

Особенно Диоген не любил женщин. Увидев женщин, удавившихся на оливковом дереве, он воскликнул:

– О если бы все деревья приносили такие плоды!

Его спросили, в каком возрасте следует жениться, и он ответил:

– Молодым еще рано, старым уже поздно.

Впрочем, все желания и чувства философ в себе не убил. Удовлетворял он их столь же бесхитростно и цинично. Диоген Лаэртский рассказывает, что «рукоблудствуя на глазах у всех», Диоген весело кричал:

– Вот кабы и голод можно было унять, потирая живот!

Тем не менее афиняне любили Диогена. Когда мальчишка разбил его бочку-жилище, то его высекли, а Диогену дали новую бочку.

Александр, явившись к Диогену, представился:

– Я – великий царь Александр.

– А я – собака Диоген, – ответил философ.

– За что же тебя зовут собакой?

– Да вот за что: кто бросит кусок – тому виляю, кто не бросит – облаиваю, кто злой человек – кусаю.

В разговоре Александр спросил, является ли смерть злом, и получил ответ:

– Как же может она быть злом, если мы не ощущаем ее присутствия?

– Ты не боишься меня? – спросил Александр философа.

– А что ты такое – зло или добро?

– Добро.

– Кто же боится добра?

Желая что-нибудь сделать для нищего мудреца, Александр осведомился, нет ли у него какой-нибудь просьбы.

– Отступи чуть в сторону, – ответил тот, – не заслоняй мне солнца.

Диоген и Александр Македонский (Копия с картины Джованни Тьеполо. XVIII век. Эрмитаж)

Плутарх утверждает, что слова Диогена произвели на Александра огромное впечатление, и он был поражен гордостью и величием души этого человека, отнесшегося к нему с таким пренебрежением. Когда на обратном пути товарищи Александра, вспоминая о странной встрече, шутили и насмехались над философом, царь сказал им:

– Если бы я не был Александром, я хотел бы стать Диогеном.

Что же влекло Александра к этому нищему бродяге? Если присмотреться внимательнее, то в обитателе глиняной бочки и в царе можно найти много общих черт: оба презирали смерть, были равнодушны к женщинам, непритязательны в быту и в еде… Но главное, Диоген имел огромную власть над умами соотечественников, философа окружала небывалая слава, его имя и странные поступки были на слуху у греков и давали повод для анекдотов. Александр, несомненно, завидовал ему и пытался постичь механизм влияния на человеческие души, чтобы обрести высшую власть. Видимо, за этим царь и пришел к сумасбродному философу.

После встречи с Диогеном Александр направился в Дельфы. Там находился знаменитый храм Аполлона, построенный в IX веке до н. э., но не древностью и богатством был он знаменит. Из расселины скалы, над которой возвышался храм Аполлона, поднимались одурманивающие испарения.

Прорицательница, избиравшаяся из девушек (ее называли пифией), некоторое время вдыхала дурманящие пары и затем произносила слова, которые жрецы толковали, как пророчества. За словом пифии ехали цари и военачальники не только Греции, но и самых дальних стран античного мира; пророчества ее чрезвычайно ценились. Если они были благоприятными, то самые радужные мечты казались высокопоставленным просителям уже сбывшимися.

Александру не повезло: его приезд совпал с одним из несчастливых дней, когда закон не позволял давать предсказания. Однако после беседы с Диогеном молодой царь не собирался обращать внимание на условности, он потерял страх не только перед людьми, но и перед богами.

Плутарх говорит, что сначала Александр послал за прорицательницей, но та, ссылаясь на закон, отказалась прийти; тогда царь пошел за ней сам, чтобы силой притащить ее в храм. Что оставалось делать жрице? Конечно, пришлось уступить его настойчивости.

И она воскликнула:

– Ты непобедим, сын мой!

На это Александр ответил, что он не нуждается в прорицании, так как уже услышал то, что хотел.