Текст книги "Третий экипаж (сборник)"

Автор книги: Геннадий Прашкевич

Соавторы: Алексей Гребенников
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

ИЛЛЮМИНАЦИЯ ДЛЯ ПРИНЦЕССЫ

Кукушку не спугнул даже вертолет, зависший утром над набережной.

Солнце вставало. Толкнулся в дверь Алекс. «Никаких новостей. И майор молчит. Может, повинился перед начальством».

Поднял палец, и мы услышали голоса.

Под балконом. Строители, наверное.

Я даже подумал: утренняя планерка, но строителей интересовали более общие вопросы. Наслушались по ящику о массовых самоубийствах китов у южных берегов Австралии. Теперь кто-то по-русски, но с южным акцентом, спрашивал, есть ли у кита, ну, эта штука… сами догадываетесь… Женский, неуловимо знакомый голос утверждал, что она точно не знает, как у китов, а вот у дельфинов эта штука точно есть. Потому и лезут дельфины к людям, особенно к молодым девушкам.

«Почему только у дельфинов-то?» – «Потому что они млекопитающие».

«Да ну, – возразил третий. – Они в воде живут, значит, рыбы. А зачем рыбам архитектурные излишества?» – «Да затем, что дельфины – единственные твари, кроме человека, которые занимаются любовью для удовольствия. А про китов я такого не слышала. Хотя они тоже не рыбы». – «А кто?» – «Млекопитающие». – «Странно это, Анна. Ты вот тоже млекопитающая, а разве у тебя эта штука есть?»

Они там приглушенно засмеялись. «Девушки недостойны звания млекопитающего».

Оказывается, с рабочими Анара спорила Аня. Скромница, умница, и гороскоп у нее с утра лег удачно. Никаких внезапных зачатий. Настоящая принцесса. Не боялась опускаться до народа. Пожаловалась, что по телику всё время говорят про луну, а она луну уже три месяца не видела. «Мне ночью Колесников звонил, – сообщила она кому-то там, без особой связи с луной и с млекопитающими. Наверное, Анар стоял рядом, а она, конечно, уже обратила внимание на его взгляды. – Один мой бывший… Одноклассник… Сказал, скучает…»

«Как млекопитающее», – уточнил кто-то.

Анна засмеялась вместе со всеми: дразнила Анара.

Неважно, что ее только что лишили звания млекопитающего, разговаривала она с людьми смело. Например, сама предположила, что гастарбайтеры тоже… ну, в какой-то степени… не млекопитающие… Им же ведь не разрешается то, что разрешается дельфинам…

«А монголы – млекопитающие?» – «Откуда такие недостойные сомнения?» – «А я только что из Монголии». – «Граница же закрыта». – «Да ну». – «Что да ну?»

«Да я вчера только из Монголии. Возил рис по договору. Когда уезжал, мне сказали, что граница закрыта и очередь будто бы стоит от самого Кош-Агача. А мне что? Прокачусь. Рис в сухом воздухе не портится. А в степи пусто. Везде пусто. И на пропускном пункте никаких очередей. Разогнали, думаю, всех по домам, надо и мне возвращаться. А погранец в зеленой форме кричит: «Проезжай!» Я газ выжал, но стою, сцепление не отпускаю. Мы ученые, знаем, когда дергаться. А погранец кричит: «Проезжай!» Вот задачка: не двинусь с места, накажет, а двинусь, накажет вдвойне. Что-то, думаю, не то. Погранец разоряется: «Проезжай!» – и монголы с той стороны машут, рису хотят. Ноги у них короткие, кривые, уверенные. Ну, я довез рис до склада, разгрузился. Эх, Монголия… Кругом камни да песок… Правда, табун лошадей видел… В сторону России движется…»

Мы с Алексом вышли на балкон.

Веяло чудесной прохладой, чистотой, уверенностью прозрачного воздуха.

Сосны и лиственницы взбегали по склонам, волшебно отсвечивала река – черной гладью и серебром. Бормотала про луну, которую никто уже несколько месяцев не видел. Только в таком месте и можно найти сбежавший вещдок или подброшенного ребенка. «коля чепоков кумандинец помогите родился в январе». Бывшие жены Анара негромко перекликались в комнатах первого этажа, – птичий базар. А на западной террасе вели жаркий спор выпестыши Венька, Якунька, Кланька и Чан.

«Подохнет ведь», – жалела Кланька кукушку.

«Да почему подохнет?» – не верил Якунька.

«Кукует, а жрать надо», – сурово сказал Чан.

«Ну, покукует себе и снова полетит червяков искать». – «Нет, теперь не полетит. Теперь никуда больше не полетит». – «Да почему это так?» – «Она чокнулась».

Дети перешли на китайский.

А внизу, невидимые, разогнав гастарбайтеров, Аня и Анар – уже вдвоем – обсуждали то, что случилось в мире за ночь.

Закрыли границы ЮАР, Бельгия, Япония…

Вокруг России границы вообще везде замкнулись. Шофер, возивший рис в Монголию, или пьян был, или не разбирался в границах…

Не летали самолеты…

У таможенных пунктов скопились тысячи машин…

В мировых столицах кипели демонстрации, пока, к счастью, без насилия…

«А в буфете, – добавил к сказанному Анар, – микроволновка заговорила…»

«Ты чё? – испугалась Аня. – Человеческим голосом?»

«А других у микроволновок быть не может. Их же делают люди».

«Ага», – согласилась Аня. Чувствовалось, что она немного испугана. Зато я успокоился. Раз уж в буфете микроволновка заговорила, значит, и мой мини-бар мог излучать новости.

«Теперь вести можно слушать, не включая телевизора», – сказал внизу Анар.

«Вот здорово. Ты теперь сэкономишь на электроэнергии!» – обрадовалась Аня.

«Но ты особенного значения этому не придавай, – предупредил Анар. – Тут у нас всегда так. Алтай – место чудес. Я так скажу, это для тебя место, Аня. Я как увидел тебя в окне, так всё понял. В пазырыкское время тут тоже всякое бывало. Видела на портрете принцессы Укока тату – волшебных олешков? Они красивые… Как на твоем плече… Мне шаман говорил…»

«Ой, что шаман говорил?» – «Да ничего такого…» – «Нет, ты скажи!» – «Да что его слушать?» – «Нет, Анар, ты скажи, скажи!» – «Ну, нес всякое… Говорил, что я однажды принцессу Укока встречу…»

«Ты что, Анар! – испугалась Аня. – Она же селькупка?»

«Ты только алтайцам такого не скажи».

«Ой, – испугалась Аня. И, снимая испуг, забормотала в сторону далекой, уже давно охрипшей кукушки: – Икота, икота, перейди на Федота, с Федота на Якова, а с Якова на всякого…»

Я с наслаждением потянулся.

В небе плыли нежные облака, медленные долгие караваны.

«Мне в детстве хотелось прыгать по таким облакам», – донесся снизу голос Анара.

«А я всегда люблю смотреть на облака с самолета, – тут же отозвалась Аня. Она всё-всё понимала, и голос у нее был медовый. – Они как снежные».

«А помнишь сахарную вату?»

«Нет, Анар, облака не сахарные».

«Ну, ладно, пусть снежные. – К моему изумлению, Анар не проявлял свойственную ему твердость. – Ты, Аня, – оказывается, они уже перешли на ты, – могла всё это видеть в пазырыкское время…»

Я обалдел. Неужели Аня и это понимает?

«Мне почему-то кажется, что никто теперь уже никогда не умрет, Анар, – произнесла она счастливым голосом. – Вот Буковский говорит, что все умрут, что долго ни один долгожитель не протянет, только мучиться будут. Он всех реднеками называет, красношеими. По-английски это что-то вроде крестьян. Буковский говорит, что все вообще умрут, он всем напишет веселые некрологи, даже твоим бывшим женам, – зачем-то вставила Аня, видимо, чтобы Анар не забывался. – А ты как считаешь?»

«Хочешь, я прямо сегодня выгоню Буковского из гостиницы?»

«Ты чё? Куда ему идти, Анар? У него же никого нет!»

И спросила: «А зачем люди умирают, Анар?»

«Ну, это просто, – ответил бывший командир, явно довольный, что разговор перешел на тему, в которой он был силен. – Один шел по железнодорожной линии, случайно попал под поезд. Другой гнал машину, вылетел на обочину. Третьего на сплаве засосало в воронку. Да мало ли…»

«А те, кого не засосало?» – «У тех свои причины. Болезни, голод, зависть, всякое такое. У каждого найдутся уважительные причины. А еще специалисты говорят, что в определенном возрасте в каждом живом организме включается особая программа и существо начинает медленно усыхать». – «Как принцесса Укока?»

«Нет, – мягко возразил Анар. – У принцесс иначе. Мы с тобой сейчас говорим про обычных людей. Шлаки, клеточный мусор, закупорка сосудов, желез, мозгов. Принцессы тут не при чем. Они – особая стать. Вообще, Аня, в мире много такого, о чем думать интересно».

«Ты про птиц, про облака, про озера с реками? – умно спросила Аня. – А чего это пишут, что в морях рыбы свихнулись, плывут, куда не надо? И с птицами, пишут, не лучше. У Буковского в голове гуси, даже они вырвались на свободу. Он ругается часто. Я когда в личной анкете в графе «не заполнять» написала «ладно», Буковский очень ругался».

«Ну, разреши, я его выгоню!»

Солнце высветило видимую длину реки, вода нежно дымилась.

Алекс вернулся к себе в номер, но влюбленные млекопитающие под моим балконом никак не умолкали. Узкий лучик проник в окно, пронизал фужер с недопитым красным вином, на блюдце тревожно заплясало алое лазерное пятнышко.

«Нет, ты скажи, почему человек живет так недолго?»

Вместо ответа наплыла с юга туча, какая-то неправдоподобно низкая, широкая, рваная, как грязное и мокрое верблюжье одеяло. Свет в комнате и на террасе погас, стало совсем темно. На соседний балкон вышел Алекс в спортивном халате, почесался с наслаждением: «Вечно у Анара темно». Лохматую тучу, оставляющую на соснах влажные клочья, изнутри распирало бесшумными синеватыми вспышками. Она плыла, расширялась, садилась ниже, еще ниже, совсем близко к кипящей, как в чайнике, воде. Окончательно погас свет. То есть теперь везде погас. И в селе, и на набережной, и вдали над Чемальской ГЭС. Суматошно взревел в подвале резервный генератор, в баре и на кухне «Дарьиного сада» желтовато вспыхнули аварийные лампы и тут же погасли, будто поперхнулись. Обреченно взревел второй генератор, сиплый и низкий, но тоже ненадолго…

«Слышишь?» – «Это чё? Гром?» – «Да нет же, нет!» Анар слушал кукушку.

Так долго, как предсказывала кукушка, люди всё равно не живут, даже в пазырыкское время так долго не жили, но, кто знает, может, теперь Смирнову-Суконину повезет? Тем более что снова вспыхнули электрические огни. И там, где до того горели, и там, где до того были выключены. На столбах, в коридорах, в пустых и в занятых номерах, в пустой бане (я видел, как осветилось ее окошечко). Я щелкнул выключателем, но свет в номере не погас, даже настольная лампа с проводом, выдернутым из розетки, радостно светилась.

– Анар! – крикнул я. – Ты сколько платишь за такую иллюминацию?

Хозяин «Дарьиного сада» поднялся на нижнюю веранду:

– Не знаю. Счетчики не крутятся.

– Может, они сломались?

– Сразу все?

Анар чего-то не понимал.

– Вы посмотрите, свету сколько, – обвел он рукой окружающее: три коттеджа, баню, телеграфные столбы, сидящую на скамье бронзовую Катерину Калинину. На нее свет, кстати, падал сверху – от неподключенного к линии фонаря, и Катерина почти не отбрасывала тени. Вблизи и вдали сквозь влажную влагу нежного тумана сияли, слезились, лучились искусственные солнца. Самые потрясающие, кстати, на веранде – там горкой лежали принесенные монтером лампочки. Целая пирамида светляков. Они сияли в полную мощь, хотя не были даже распакованы. А за поворотом реки во влажную темную мглу били лучи света, узкие, как зенитные прожектора.

– Это ГЭС заработала?

– Она работает с прошлого века.

– Ну, мало ли. Может, вода поднялась в Чемале?

Да нет. Какая вода? Просто тучу несло уже совсем низко над рекой, лохматило, рвало на клочья. Кипела, пузырилась вода. Мы почти не видели сосен и лиственниц, они исчезли, как во влажном дыму, серебряно крутились воронки, и вдали, над ГЭС, бесшумно метались узкие лучи прожекторов.

«Я потому и живу здесь, – сказал Анар, – что не могу привыкнуть».

А еще вышла на нижнюю террасу Карина. Она сияла как елка под рождество, а всего-то был на ней голубенький халатик на узком пояске. Но она вся светилась. Она вышла на террасу в собственном облаке света, как отдельное мировое светило, и остановилась у перил, с любопытством рассматривая бурную реку. Катерина Калинина на бронзовой скамье тоже светилась. Я знал, что Карина написала о Катерине Калининой целую книгу, но я ее не читал, говорят, интересная книга. Кипела бешеная река. Халатик ничего не скрывал. Карина выглядела почти голой, да и на Катерине бронзовое платье ничего не скрывало. Вот и задумаешься. Зачем таким красивым женщинам мужья, они любую тварь приручат.

– Анар! – крикнул Алекс.

– Чего тебе? – отозвался Анар.

Алекс явно хотел привлечь внимание Карины, но генеральская дочка смотрела на темную, рыхлую, на глазах разваливающуюся тучу, сотканную из влажной и грязной туманной шерсти. Она всё так же бесшумно и бесконечно спускалась и спускалась низко над рекой вниз к водохранилищу Чемальской ГЭС. Округлое нежное лицо Карины омывал лунный свет. Конечно, никакой луны в небе не было, просто она вся была в электрическом коконе.

Прикоснись, убьет.

СБЕЖАВШИЙ МЕРТВЕЦ

В первый раз доктор Валькович умер в Церне.

В пультовой. Под экранами, блоками включенными в сеть.

В пультовой стоял круглый стол, перед ним несколько крутящихся кресел. Доктор Валькович проводил перед экранами много времени. Обычно компанию ему составлял немец Хеллер. А вот Джон Парцер не любил засиживаться, шагал вдоль свободной от экранов стены, спорил с корейцем Кимом. Но именно американец в день отъезда заметил случайно выхваченного камерой слежения человека в рыжей робе. Неизвестный влез в рабочий отсек из аварийного колодца, прихватил чей-то плеер и нырнул обратно в колодец.

«Вызовите охрану, – сказал доктор Ким. – Ыйса пулло чусэйо».

«Никаких пулло, никаких чусэйо, – цинично ответил американец. – Мы следим не за ворами, а за аппаратурой».

Ким спорить не стал. Вносить происшествие в «Рабочий журнал» тоже не стали.

«У нас и так приборы обнуливает вторую ночь подряд, – пожаловался Парцер доктору Вальковичу. – Вот Ким и нервничает».

Доктор Валькович кивнул. Информация с датчиков, в несколько слоев покрывающих детектор ускорителя, в последнее время поступала на экраны непрерывно. Интересная информация. И споры шли интересные. Когда в последнее общее дежурство доктор Валькович полез в настенный шкафчик за медом, доктор Ким вдруг произнес: «Чонбу ильсан сочжипум-имнида».

Вроде как возражал.

Но доктор Валькович вынул из шкафчика баночку из-под алтайского меда.

Кто-то ради смеха оклеил ее свинцовой фольгой и выдавил на фольге звезду с извивающимися лучами. Это значило: «Чыльгоун ёхэныль. Счастливого пути».

И они улетели.

Ким улетел, американец улетел.

И немец покинул Церн. И англичанин.

«То маннапсида!» – «В следующем году увидимся!»

Доктор Валькович остался в пультовой один. Его манило удобное кресло.

Но, когда он заваривал чай, свет внезапно мигнул. Может, из-за внеплановых работ: техники монтировали магниты на нижней галерее коллайдера. Валькович сунул оклеенную фольгой баночку в сумку (через несколько часов он тоже уезжал в аэропорт) и открыл «Рабочий журнал». Он помнил, что несколько часов назад американец делал записи и ворчал на непонятные иероглифы корейца.

Но записей в журнале доктор Валькович не нашел.

Он даже перегнул «Рабочий журнал». Точно! Один лист был выдран, торчали неровные обрывки. Странно… Странно… Доктора Вальковича охватила непонятная сумеречность, голова отяжелела. Он даже задохнулся на секунду, зачастило сердце, пошли перебои. Кажется, он упал на кафельный пол. В сущности, ничего особенного не произошло, ну, короткий обморок, со всяким может случиться, но каким-то образом доктор Валькович понял, что знакомый мир кончается.

Всё кончается.

Абсолютно всё.

Деньги, мёд, время экспериментов.

Вечером в самолете он попытался сосредоточиться и понять, что же с ним произошло в пультовой, но разумного объяснения не нашел. Усталость… Неслышно подошла улыбчивая стюардесса: «Простите, месье, у вас в сумке фонарь не выключен». Доктор Валькович удивился: какой фонарь? Нет у него фонаря! Но стюардесса не отставала: «Позвольте, мсье, я помещу вашу сумку в камеру хранения?»

В Париже доктор Валькович провел день.

Не было у него в Париже никаких специальных дел.

Ну, посидеть часов пять в Национальной библиотеке или посетить серую заизвесткованную громаду Сакре-Кёр, возвышающуюся над городом. Эти места возвращали доктора Вальковича в молодость, в те годы, когда он еще ничего не знал ни о корейцах-физиках, ни тем более об адронных коллайдерах. Ах, Сакре-Кёр, базилика Святого Сердца! Ты стоишь на вершине Монмартра, и я, наверное, уже никогда, никогда, никогда не поднимусь к твоим цветным витражам!

Так доктор Валькович подумал.

Он никак не мог понять, что изменилось в мире.

Ну да, если прислушаться к бормотанию телевизоров, то многое.

Например, много говорили про Луну, якобы изменившую орбиту, но подобными слухами мир полнится… Говорили про плавающее магнитное поле, но что в этом удивительного, если полюса время от времени меняются местами… Но вот почему город, погруженный в сиреневую дымку, город, который он всегда любил, неожиданно показался ему чужим? Каждый камень, каждое стекло, каждый балкон над бульварами, которые раньше он ощущал как собственное продолжение, отдавало холодом, шептало: нас нет… нет… и ты, доктор Валькович, умер… И птички на каштанах умерли, нет их… И задохнувшаяся шарманка…

Кто и зачем выдрал лист из «Рабочего журнала»?

Доктор Валькович отчетливо помнил ряд цифр, вклеенную цветную схему, аккуратные иероглифы и коротенькую приписку, сделанную рукой Джона Парцера. До американца из Парижа он не сумел дозвониться, и Ким был уже далеко. Зато в Москве доктору Вальковичу удалось попасть на лекцию астрофизика Сюняева. «Наше место во Вселенной с точки зрения астрофизики и космологии». Доктор Валькович с удовольствием поаплодировал своему старому другу, но, в общем, ничего принципиально нового не услышал. Черные дыры, темная материя, звуковые волны Большого Взрыва… Встречные пучки протонов. Силы взаимодействия – слабые и сильные… Протон сталкивается с протоном, рождается новая частица. Давайте назовем ее – эквидистон. Здорово звучит! Hello, World! Что-то должно, наконец, заполнить зияющий интервал между известными силами физических взаимодействий…

Эквидистон.

Равноудаленный.

Звучало здорово, но Сюняев всё испортил.

Он взял и прокрутил под занавес тот скандальный видеоролик.

Ну да, тот самый, снятый с безымянного сайта. Энергии, энергии, энергии!

Ничего удивительного. В Новосибирске на вопрос генерала Седова, можно ли верить этому ролику? – доктор Валькович раздраженно ответил: «Вечными двигателями не занимаюсь».

А лето выдалось дождливое, тусклое.

Странное ощущение, пережитое в Церне, постепенно забывалось.

Но вдруг пришло сообщение из Берлина: физик Курт Хеллер попал в тяжелую автомобильную аварию. Столкновение по дороге в аэропорт. То ли с ремонтным грузовиком, то ли с пустым автобусом. Жертв нет, только пострадавшие, – так сказал диктор. У них ведь свои оценки…

А еще через неделю доктор Валькович узнал о смерти Джона Парцера…

А еще через неделю генерал Седов сообщил ему о гибели Обри Клейстона…

Вообще-то с генералом Седовым доктор Валькович редко говорил о физике и физиках. Предпочитал обсуждать боевую раскраску ихтиозавров или, на крайний случай, всякие смешные истории. «Вот выхожу из вагона на станции «Октябрьская», а на скамье спит темнокожий…»

«А как вам такой русский хайтек? – понимающе усмехался генерал. – У нас как-то в секретном отделе установили навороченный замок со сканером лица. Как-то вижу, стоит перед входом сотрудница, напряженно пялится в сканер, а он ее признавать не хочет. И так она повернется, и так головку наклонит, и улыбку пустит, и прядку на виске подберет, а всё без толку. Наконец, постучала в дверь и ей открыли…»

А мир точно сошел с ума.

Изменился ритм приливов-отливов…

В Южной Атлантике обнаружились мели, не значившиеся на картах…

Границы закрыла даже Андорра, даже Люксембург выкинул тот же фокус…

Луна продолжала уменьшаться…

Бушевали наводнения…

Горели леса…

А на террасе генерала Седова появился младший лейтенант Смирнов-Суконин.

Он припёр генералу стеклянную банку с загадочной этикеткой «NIVI». Своим ходом припёр, дурак! Даже в метро спускался. Доктору Вальковичу, появившемуся на террасе, младший лейтенант, конечно, дал добрый совет по поводу немецких покрышек, а потом откинул ногой оставленный ремонтниками кабель. А тот находился под напряжением. И удачно свалился на металлическую растяжку. И над крылечком открытой, закапанной унылым дождичком веранды внезапно расцвело томное сияние, будто всех втянуло в погасающую радугу.

Очнувшись, доктор Валькович услышал:

«У тебя, наверное, невеста есть?» – «Так точно, товарищ генерал!» – «Когда обещал невесте вернуться со службы?» – «Ровно через сто сорок девять дней, товарищ генерал!»

Прислушиваться дальше доктор Валькович не стал. У него всё еще плыла перед глазами томная пелена, пронизывали тьму лиловые силовые линии. Понятно, доктор Валькович не знал, как чувствуют магнитное поле электрические скаты или некоторые виды птиц, но почему-то решил, что перед его глазами плывут именно силовые линии. Трахнуло его по полной, потому что только через минуту сквозь плывущую пелену проявилась закопченная стена коттеджа. Любимый велосипед стоял у стены, даже краска с него не слезла. В кожаном кармане под рамой хранился талисман – баночка из-под алтайского меда, оклеенная свинцовой фольгой.

Раздумывать было некогда…

Всю дорогу до Чемала доктор Валькович умирал.

Что-то мешало ему чувствовать себя обыкновенным человеком.

Руки-ноги двигались, глаза видели, но в ушах шумело и немецкие покрышки невыносимо грелись. Он это чувствовал. На него жаром несло. Но мысленно доктор Валькович не уставал аплодировать себе. Вот надо же, он умер! Он еще в Церне умер! – а летит на велосипеде, не останавливается.

Конечно, посты, рьяные гаишники…

«В роте семь разгильдяев, а ты волосы на пробор носишь».

Ясно, что гаишники уже подняли тревогу и генералу Седову доложили, что сбежавший покойник мчит по Бердскому шоссе. Они и раньше-то не могли за мной уследить, мысленно поаплодировал себе доктор Валькович. Профессиональные помощники любителя палеонтологии тайно рылись в вещах, просматривали компьютерные файлы. Думают, я не видел, не замечал…

До Ташанты от Новосибирска примерно тысяча километров.

На хорошей скорости доктор Валькович миновал Вшивую горку, гаишники на выезде из Академгородка свистками проводили одинокого велосипедиста. В их руках появились рации. «Да, в шортах… Да, армейская рубашка… Да, мчит как угорелый…» Мелькнул указатель, перечеркнутый жирным крестом, по правую руку проглянуло плоское Обское море с зелеными островами – сквозь пелену облачного дня, как сквозь пелену затмения…

«Живые раки».

«Уголь для мангалов, веники».

Мир изменился. Он здорово изменился.

Вот человек умер, а катит на любимом велосипеде.

Вот генерал Седов посчитал его покойником, а он катит по трассе М 52.

И дорога, в общем, неплохая, только разметка необычная. На спусках – одна полоса и две встречных, а на подъемах наоборот. За безликим селом Безменово начались участки холодного асфальта – смесь мелкой щебенки и гудрона. Проходящие машины стрелялись камешками, перли на север огромные фуры с фруктами из южных республик, военные тягачи. Доктору Вальковичу ничто не мешало, он крутил педали, не чувствуя никакой усталости. Он не понимал, как это у него получается, но дважды умудрился на подъемах обойти мощную иномарку. Такое впечатление, что дорога всё время шла вниз.

Позже доктор Валькович так и сказал нам.

Алекс не поверил: «Всё время вниз?» – «Ну да. Я так чувствовал». – «Даже там, где дорога шла в гору?» – «И там, где шла в гору. Без разницы».

Была и неприятная сторона: покрышки грелись.

Мелькали речки, обрывистые скалы прижимали суживающуюся дорогу к реке, иногда капал дождь, а покрышки грелись. Получалось, что в среднем доктор Валькович делал на велосипеде не менее ста километров в час. Где-то за Манжероком обошел кавалькаду байкеров. Пять рычащих машин на хорошей скорости шли в подъем, но самый обыкновенный велосипедист в защитной армейской рубашке пролетел мимо них так, будто они стояли. Напружив руки, пригнувшись к рулям, байкеры звенели на скорости, как осы. Злобные глазища, лиловые тату на голых плечах. «Искалечат», – мысленно поаплодировал Валькович. У них настоящие байки, они могут развивать запредельную скорость, а он их обошел! И оторвался километров на двадцать! Думал уже – совсем, но на каком-то подъеме воздух странно сгустился. Множество необычных звуков с какой-то особенной силой окружило доктора Вальковича.

Тут его и достали байкеры.

Один вышел вперед, двое пристроились по бокам.

Еще двое замкнули процессию. И так в рёве, в грохоте, в молчаливом восторге байкеры вывели странный велосипед доктора Вальковича на полянку под отвесной известняковой скалой, круто исписанной именами неизвестных счастливчиков.

Юля и Гоша…

Егор, Натка и Пелемень…

А об Иришке было сказано, что она из Тюмени…

Счастливые, свободные люди. Они по собственной воле когда-то ползали тут по скалам. Их нисколько не пугали отвесные зеркала скольжения и рыхлые кружевные языки осыпей…

«Крутишь педали?» – поинтересовался байкер в кожаном жилете без рукавов, руки по плечи в страшных сизых наколках. Остальные смотрели молча, только единственная девушка всё время дергалась: «Чего ты с ним разговариваешь?»

Но вожак выдержал стиль, попинал горячую резину:

«Немецкая?» – «Исключительно». – «На таких скоростях не выдержит».

И спросил:

«К какому клубу приписан?»

Доктор Валькович не сразу понял:

«Какой еще клуб? Я просто катаюсь».

«Ладно, – всё еще сдерживаясь, кивнул байкер. – Просто катаешься. Почему нет?»

И посмотрел в глаза доктору Вальковичу:

«Только раньше нас на великах не обходили».

И тяжелой рукой полез в подвесной карман под рамой велосипеда:

«А ну-ка, ну-ка! А это что тут у нас?»

«А это что тут у нас?» – тянулась, переспрашивала девушка.

«А это тут у нас остатки меда, – вежливо понюхал вожак. – Чего это ты баночку фольгой обернул? Какая-то звезда. И мед, наверное, в Сростках брал?»

Доктор Валькович согласно кивнул.

«Ну ты и дурак! Какой мед в Сростках?»

Байкер запустил баночку в кусты под отвесной скалой.

И добавил с неопределенной угрозой: «Ты мед бери в Манжероке, не будь гусем».

Доктор Валькович так и не понял, почему он гусь, если берет мед в Сростках.

Понять это было трудно еще и потому, что он опять умирал. Уже в третий раз в этом году. Всё как всегда, ни облачка на небе, тишина, запахи трав, а солнце потускнело, потянуло сухим туманом, всё вокруг казалось странным, как на цветных срезах. Так, наверное, выглядят модели кристаллов – вроде тетюхинских кальцитов. Мир щетинился, грани отблескивали, пускали цветных зайчиков. И сквозь тяжелые вспышки медленно остывающего железа летела и летела в воздухе пустая стеклянная баночка, обернутая свинцовой фольгой. «Муо?.. Что?..» – спросил бы кореец Ким. И ответил бы: «Борёссымнида… Потерял…»

И пока баночка так летела – сквозь сухой туман, сквозь сгущающуюся солнечную тьму, сгущающиеся нежные запахи, вожак байкеров свистнул. Ревущие машины одна за другой пронеслись мимо доктора Вальковича, а баночка всё падала и падала, стреляла цветными мальтийскими крестами. Hello, World! Единственная девушка, проносясь мимо, торжествующе подняла руку. Топик узкий, доктор Валькович с восторгом увидел грудь, нежное загорелое всхолмие. Но в глазах девушки пылало густое презрение.

«Олень плюшевый!»

Это ничего, что я олень, подумал доктор Валькович.

И что плюшевый – это тоже ничего, ведь баночка не разбилась.

Такие интеллигентные, поаплодировал доктор Валькович байкерам и аккуратно упрятал подобранную баночку в сумку. С одного уголка свинцовая фольга отклеилась. В необозримых пепельных глубинах баночки пылал ужас горячей вселенной, может, начало какого-то другого мира.

Но разглядывать было некогда.

Доктора Вальковича снова несло по силовым линиям.

Минут через пять он нагнал несущуюся по шоссе кавалькаду.

Байкеры шли под сто пятьдесят, волосы девушки стояли горизонтально, она знала, что они не олени плюшевые. Доктор Валькович на отечественном велосипеде (ну, правда, рама сварена на Тайване и покрышки немецкие) лихо подрезал вожака. Покрышки плавились, доктору Вальковичу что-то кричали, но разве услышишь что-нибудь на такой адской скорости? Догадывался: байкеры хотели бы его убить. За армейскую рубашку цвета прогорающего неба, за шорты, за мысленные аплодисменты, за то, что слишком небрежно откидывается в позорном велосипедном седле. А девушка даже завизжала, как коза, и доктор Валькович испугался, что она прямо в седле оп исается.

Теперь он опять всё время катился вниз.

Реальный рельеф местности не имел значения.

Он катился и катился – вниз, вниз. Вдруг открывалось впереди старое алтайское село – серый шифер крыш между сосен и лиственниц. Седые лишайники на голых придорожных скалах смотрелись, как пролитая простокваша. Козы, как дуры, спали на деревянном крылечке. Рядом сочная молодая трава, а они разлеглись на грубых щелястых досках. Несколько раз Валькович попадал в стадо переходящих шоссе коров. Рябой бык тяжело дышал, пускал стеклянную слюну, рассматривал физика красным глазом. Около придорожного сарайчика – «Шиномонтаж» – доктор Валькович остановился, наконец, полил покрышки водой из колонки. Хозяин, рябой, как давешний бык, сплюнул:

«Давно торопишься?» – «Да почти с утра». – «Ну, если так…»

В «Дарьином саду» доктор Валькович нашел хозяина.

На вопрос Анара: «А деньги есть?» – показал пучок долларов.

Сговорились на тихую мансарду. «Только велосипед с собой не тащи».

Никогда раньше доктор Валькович не спал так крепко. Снизу доносилась какая-то музыка, совсем не из его номера, но всё равно утром до него достучались. Злобный, почти нечеловеческий голос проорал: «Если ты, сука, не выключишь свой сраный рэп, я притащу пятисотваттную стереосистему и буду тебе до утра транслировать мультик про Келе».

Доктор Валькович все понял правильно.

Вынул стеклянную, обклеенную фольгой баночку из мини-бара (сперва это место казалось ему чрезвычайно надежным), и спустился на пустую набережную. Солнце вставало. По карнизу третьего этажа крался серый кот, намыливался разорить одинокое птичье гнездо. Баночка удобно лежала в ладони доктора Вальковича. Он остановился у кедрового щита.

«В этом месте вы можете снять напряжение, очистить свое сознание…

Встаньте лицом к реке, положите руки, смоченные водой, на резные столбики…

Медленно покрутите по часовой стрелке шар-мандалу…

Ощутите ауру горной реки…»

Мысленно поаплодировав, доктор Валькович поднял голову.

Крадущийся по карнизу третьего этажа серый кот как никогда был близок к птичьему гнезду. Но какой-то придурок гаркнул с мансарды: «Брысь!» Кот, конечно, остался на месте, зато сорвалась со скамьи какая-то тихая ранняя бабка, каркнула ворона… такая тоска, блин… снова весь мир пришел в неявное движение…

Доктор Валькович уронил баночку в реку…