Текст книги "От 7 до 70"

Автор книги: Геннадий Разумов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Глава восьмая
ДИССЕРТАЦИЯ

ХОРОШЕЕ НАСТРОЕНИЕ

Все дни начинались одинаково. В семь утра под подушкой крикливо и назойливо вопил будильник. Я протирал глаза, зевал, бездумно-задумчиво разглядывал потолок. Потом мои ноги медленно сползали вниз, нащупывали тапочки, я потягивался, тер уши, чтобы проснуться, и плелся в совмещенный санузел нашей двухкомнатной хрущевки.

Перелом в утреннем ритме моего дня происходил после того, как я затягивал на шее галстук. Многие не любят этот непрактичный предмет мужского туалета – его трудно завязывать, он давит горло, мешает вертеть головой. Но меня галстук заводил, как шнурок заводит лодочный мотор. Едва я успевал затянуть узел на шее, мои движения становились быстрыми и решительными. Я сбрасывал пижамные брюки в угол дивана, выхватывал из шкафа костюм и торопливо скреб электробритвой щеки.

Потом на ходу заглатывал бутерброд, смахивал щеткой пыль с ботинок и сбегал вниз по лестнице. Затем была минутная задержка у почтового ящика и спринтерский бег в метро. Опаздывать на работу не рекомендовалось – у дверей института дежурили строгие девушки "Комсомольского прожектора", они брали опоздавшего "на карандаш", что могло грозить даже лишением квартальной премии.

Я любил метро. В роскошных подземных вестибюлях-дворцах всегда было празднично и уютно, тепло морозной зимой и прохладно жарким летом. И очень приятно было поболтать на скамеечке с приятелем или назначить нежное свидание с девушкой.

Самой красивой, несмотря на некоторую аляповатость интерьера, я считал станцию метро «Комсомольская», торжественные своды которой напоминали купола православных храмов – недаром ее архитектор Щусев был в свое время церковным зодчим. По пышости и изяществу не уступала ей «Арбатская», а по романтичности и тонкости «Пушкинская». Но сердце мое принадлежало «Маяковской» с ее уходящими ввысь серебристыми титановыми колоннами и яркими цветастыми мозаиками Дейнеки.

А была еще одна станция, которая отличалась от всех прочих своими многочисленными названиями, их смена четко отражала эволюцию революции.

Сразу же после открытия, правда, очень ненадолго, она получила свое первое имя – «Коминтерна». После разоблачения этого шпионского гнезда мировой буржуазии, она была переименована в «Дворец Советов». Затем по причине отказа от одиозной затеи возведения самого крупного памятника социализма станция метро была названа в честь революционера, анархиста, князя и географа Кропоткина. Впрочем, это название не очень-то входило в гармонию с задумавшимся напротив каменным Энгельсом, «как денди лондонский одетым».

Ныне, когда над стареньким неказистым зданием метро нависли яркие золотые купола храма Христа Спасителя, она снова поменяла свое имя.

Однако Кропоткинская отличилась передо мной еще кое-чем – под конструктивистской аркой ее входа я познакомился со своей будущей женой.

Хотя на берегу Москвы-реки и не появился архитектурный монстр, но созданное еще до войны УПРАВЛЕНИЕ ПО СТРОИТЕЛЬСТВУ ДВОРЦА СОВЕТОВ стало проматерью многих расположенных неподалеку будущих государственных проектных и научно-исследовательских институтов. На обломках пресловутого УПРАВЛЕНИЯ образовались и потом успешно прожили долгую жизнь такие мозговые гиганты, как ВНИИСТРОЙДОРМАШ, ВНИИОСП, ВОДОКАНАЛПРОЕКТ, ВОДГЕО.

В предпоследнем я начал свою первую проектную работу, а в последнем попытался с нею расстаться.

В Водоканалпроекте я был владельцем однотумбового канцелярского стола, он в художественном беспорядке содержал чертежные линейки, угольники, карандаши, кружку, ложку, кеды и пингпонговые ракетки. Рядом стоял кульман – второй мой рабочий станок, за которым я трудился в поте лица.

Я был Башмачкин и, как гоголевский чиновник, ежедневно ходил в Присутсвие, сидел за столом или стоял у чертежной доски. В свои 30 лет, я работал простым инженером, для большего мне нехватало, кроме всего прочего, апломба и самоуверенности.

Вместе со своими сослуживцами я подчинялся Патрону. У него была представительная внешность: большая седовато-серебристая голова, всегда гладко выбритые щеки, ладно сидящий костюм и безупречно белая сорочка. Каждое утро ровно в 9 он появлялся в отделе, обходил поочередно всех сотрудников и с каждым здоровался за руку.

Эта «обходительность» начальника многим, особенно дамам, очень нравилась. Эллочка Щукина, которая в отличие от той, ильфопетровской, знала намного больше разных слов, обычно восторженно смотрела ему вслед и громко шептала кому-нибудь на ухо:

– Вы только посмотрите, какие у него роскошные серебряные запонки! Кажется, это он их привез из Берлина.

Патрон просматривал чертежи, проверял расчеты и каждому давал важное ЦУ (Ценное Указание). Потом он надолго исчезал, у него всегда были дела в Главке, Министерстве, Тресте. После его ухода Эллочка Щукина удалялась в туалет начесывать волосы, а мой сосед Корней Иванович извлекал из портфеля яблоко и протирал его носовым платком.

В тот день я получил от Патрона нагоняй за мелкие, на мой взгляд, ошибки во вчерашних чертежах, которые он велел переделать. Но я упорно сопротивлялся, тщетно пытаясь избежать лишней работы. Когда Патрон отошел, нечуковский Корней Иванович склонил ко мне свою коленколысую голову.

– Надо, брат, знать старинный закон субординации, – тихо прошипел он, прикрывая рот рукой, – я начальник, ты – дурак, ты начальник, я – дурак.

Однако, несмотря на стычку с Патроном, у меня почему-то было приотличнейшее настроение. Я тихонько насвистывал модный мотивчик и водил карандашом по чертежному листу.

– Ты чегой-то размузицировался? – проворчал Корней Иванович. – Не с чего тебе сегодня веселиться.

Я умолк, ссутулился над чертежом. Действительно, чего это я?

В обед с Академиком мы пошли в Булочную, где нас поджидали тарелки с горячими пельменями, обильно сдобренными сметаной, маслом и уксусом, против которых пока кишечно-желудочный тракт не возражал.

После обеда все вкалывали. Эллочка Щукина сосредоточенно давила своими наманикюренными пальчиками клавиши пишущей машинки. Корней Иванович, подтянув до локтей синие нарукавники, низко склонился над пояснительной запиской к проекту, а я уткнулся в свои чертежи – их все же приходилось переделывать.

По ватманcкому листу извилистой лентой тянулась река, вдоль нее стройными рядами выстроились длинные прямоугольники заводских корпусов. К ним со всех сторон сходились полоски автомобильных дорог, стрельчатые линии электропередач и паутина коммуникационных сетей. А в правой части ватмана возле закрашенного зеленым лесного массива темнели косо заштрихованные квадраты будущего города.

Я был инженер Гарин, у меня были густые генсековские брови и высокий ленинский умный лоб. В противоположность тому, алексейтолстовскому, я, хоть и не создавал гиперболоид, но тоже был не каким-то там задрипанным служилой. За своим кульманом вместе с другими работниками карандаша и циркуля я решал судьбу тысяч людей, которые будут жить в этом новом казахстанском районе под Кустанаем и строить свою жизнь по нашим чертежам.

Здесь в диком пустынном крае поднимутся стеклобетонные корпуса обогатительных фабрик Соколовско-Сарбайского горно-обогатительного комбината, его металл даст жизнь сотням ракет, которые полетят к другим планетам, к другим мирам. Это благодаря моим трудам будут открыты новые инопланетные цивилизации, и загадочные гуманоиды раскроют нашим космонавтам тайны необьятной Вселенной.

Поэтому мне трижды плевать на Патрона с его монархистскими замашками и заграничными запонками.

Я снова стал насвистывать свою ритмичную мелодийку, и Корней Иванович опять укоризненно на меня посмотрел. В самом деле, чего это я так разрадовался?

И вдруг вспомнил. Утром, когда я спускался на эскалаторе в метро и по своему обыкновению разглядывал едущих навстречу пассажиров, какая-то незнакомая и очень симпатичная молоденькая девушка ни с того ни с сего приветливо мне улыбнулась.

Может быть, у нее было хорошее настроение, и ей, доброй душе, хотелось им с кем-нибудь поделиться.

А может быть, я ей просто понравился?

А НУЖНА ЛИ БЫЛА АСПИРАНТУРА?

Этот день мне так не запомнился бы, если бы он не был отмечен еще одной встречей, которая многое изменила в моей жизни, наполнила ее новым содержанием, новым смыслом и на долгие годы определила мою судьбу.

Но тогда я этого не понимал, тогда мне более важным казался праздный треп с Академиком и призывная улыбка случайной девицы на эскалаторе.

Это мое недомыслие обьяснялось, увы, не только глупостью молодости, но и просто природной дуростью. Кто-то из великих мира сего сказал, что не тот умен, кто много знает, и не тот, кто много умеет, а тот, кто, начиная то или иное дело, представляет себе, чем оно закончится. Так, вот я в этом смысле всегда был большим дураком, ничего не умея предвидеть и предугадать.

Поэтому в тот день, когда мы с Академиком шли от института к метро и повстречались с Николаем Николаевичем Веригиным, я не придал этому такого уж большого значения.

Мы проходили мимо троллейбусной остановки на Больших Кочках, когда я почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Я повернул в ту сторону голову и понял, что кто-то смотрит на меня внимательнее, чем мог бы смотреть незнакомый человек, поэтому и догадался, что нужно поздороваться.

– Здрасьте, – сказал я.

– А я вас помню, – он направил на меня большие круглые стекла очков, придававших его довольно простому крестьянскому лицу какую-то особую значимость и интеллигентность. – Вы учились в МИСИ на гидротехническом факультете, не так ли?.

– Да, в группе "Использование водной энергии", – ответил я и незаметно толкнул Академика в бок, чтобы тот перестал меня дергать за рукав.

– А теперь где работаете?

– В Водоканалпроекте, в гидротехническом отделе.

– Кажется, вы проявляли интерес к моему курсу, и на экзамене показались толковым студентом.

Он говорил, а я соображал, как бы повежливее от него отделаться и поскорее удрать с торопившим меня Академиком. Но вдруг я услышал нечто такое, что заставило меня насторожиться и посерьезнеть:

– Не хотели бы вы продолжить учебу? – сказал Веригин. – У нас в ВОДГЕО есть своя аспирантура, и я сейчас как раз набираю аспирантов. Подумайте. Вот мой телефон. Позвоните.

Он достал из внутреннего кармана пиджака блокнот, вырвал из него листок и, быстро написав на нем номер телефона, протянул мне. Я сложил его вчетверо и положил в свою записную книжку. Через несколько дней я позвонил.

Это был первый в моей жизни преподаватель, который не был преподавателем. Он тоже когда-то окончил МИСИ, стал инженером и ученым, сотрудником ВОДГЕО, а по совместительству с основной работой читал нам, третьекурсникам, лекции.

В отличие от всех других, он не "вел курс", как обычно делали профессиональные преподаватели, не придерживался строгого плана и методики, не диктовал формулировки, не заставлял записывать цифры, названия, имена. Вместо этого он в вольном стиле рассказывал о гидроузлах на Волге и Днепре, в проектировании и расчете которых сам принимал участие.

Держался он очень артистично, говорил легко, просто, сопровождал лекции интересными историями и веселыми байками – слушать его было одно удовольствие. И экзамены принимал соответствующе, скорее это были не экзамены, а беседы на заданную тему.

Поэтому он был всеобщим любимцем, и его лекции не пропускали даже самые последние лентяи. Наверно, именно ему я должен быть благодарен, что состоялся, как специалист, во всяком случае, только после общения с ним во мне тогда проснулся интерес к профессии. И поэтому я даже одно время был функционером СНО (Студенческого Научного Общества).

С тех пор прошло несколько лет, я уже накушался дерьма на Великой стройке коммунизма и теперь тянул лямку монотонной службы в Водоканалпроекте. А Николай Николаевич Веригин за это время стал доктором наук и скоро должен был получить от ВАК,а звание профессора. Вот для этого ему и нужно было иметь не менее пяти защитивших диссертацию учеников-аспирантов. В числе них, будучи не очень-то политически подкованным и не очень-то разборчивым, он захотел поиметь и меня.

А зачем я полез в эту воду, не зная броду?

Только ли из природного честолюбия, желания вскарабкаться повыше к солнцу, из стремления схватить за бороду судьбу?

Вряд ли. Скорее всего, просто захотелось молодому оболтусу вольной жизни, легкого житья.

Незадолго перед этим я встретил на улице одну свою бывшую однокурсницу, ставшую теперь аспиранткой нашего МИСИ. Она всегда была самой заурядной студенткой, ее можно было заподозрить в чем угодно, но только не в любви и привязанности к учебе.

– Как это тебя угораздило податься в науку? – спросил я.

– А что, плохо ли? – она поставила авоську с картошкой и луком на тротуар и сладко потянулась, расправив плечи. – Сижу дома, ребенок под присмотром, квартира прибрана. И степуха идет своим чередом – 90 рэ в месяц, столько же, сколько я в Гидропроекте получала. Так там ишачить надо каждый день, а тут на целых три года обеспечена спокойная жизнь. Блеск!

– Нужно же еще и диссертацию делать, – нерешительно выразил я сомнение. Но она с шаловливой улыбкой махнула на меня рукой:

– Нужно-то нужно, да не нужно. Во всяком случае, не обязательно. Можно проболтаться как-нибудь, потом сказать, что не получилось, не убьют же за это.

Этот разговор окончательно утвердил меня в немудреной мысли, что знания – не только пища, как хлеб и каша, но и удовольствие, как торт и мороженое. И я побежал в институт ВОДГЕО сдавать приемные экзамены.

С ПОДАЧИ ХРУЩЕВА

Однако в аспирантуру меня не приняли. Чиновник в министерском Главке, которому подчинялся институт, глядя в сторону и морщась, как будто ему на язык попал кусок лимона, медленно процедил сквозь зубы:

– Вам отказано. Вы не прошли по конкурсу.

– Как же так? – удивился я. – Ведь все приемные экзамены у меня сданы на отлично.

– Этого я не знаю, все решала комиссия. – Чиновник впервые взглянул на меня и, увидев мою расстроенную физиономию, добавил тихо: – Возможно, вы не прошли по анкетным данным.

Что было делать?

Подумав немного, я направился к Веригину. Он сразу насупился, помрачнел. Потом засуетился, занервничал.

– Очень это странно, – сказал он. – С отделом аспирантуры ведь было все оговорено. – Он встал из-за стола, походил по комнате, потом подошел к телефону, постоял возле него и нерешительно взял трубку: – Надо переговорить с начальством.

Однако директора в тот день не оказалось. Разговор с ним у Веригина состоялся позже.

Через пару дней я ему позвонил.

– Не знаю, обрадуетесь вы или нет, – сказал он. – Но почти все устроилось. Вы приняты к нам в институт в аспирантуру. Но только, к сожалению, в заочную, без отрыва от производства.

Конечно, это было далеко не то, чего я хотел, но все же...

«Все же» оказалось очень даже очень. Оно, и это, пожалуй, было для меня тогда самым главным, включало в себя ежегодный месячный оплачиваемый отпуск – его давали заочным аспирантам для сдачи экзаменов на кандидатский минимум. Обычно я первые полмесяца сдавал один из этих экзаменов, а вторую половину использовал для катания на лыжах в каком-нибудь подмосковном доме отдыха с компанией таких же молодцов, как я.

Нередко с нами ездил и Николай Николаевич Веригин, большой любитель лыж и всяческого оздоровления. Например, он многие годы посещал на Лужниковском стадионе занятия так называемой хладотерапией. Заключались они в том, что группа пожилых людей под наблюдением специального врача-тренера начинала с осени бегать по стадиону почти голыми, в одних плавках. В таком виде они встречали зиму, и рекордсмены из них выдерживали мороз с температурой до -15С по 15-20 минут.

Казалось бы, подумаешь, невидаль: моржи терпят еще большее охлаждение. А вот и нет. У них в воде температура ниже -4С почти никогда не опускается, а здесь – вон сколько.

Хладотераписты так обьясняли свое оздоровление: при резком охлаждении организма старые кровяные частицы умирают, а новые нарождаются, то-есть, возникает эффект переливания крови. Занимавшийся в Лужниках вместе с Веригиным знаменитый математик академик Колмогоров, бывший к тому времени глубоко в восьмом десятке, шутил по этому поводу:

– После наших процедур такое омоложение происходит, что, кроме жены еще и аспирантки требуются.

Николай Николаевич Веригин был очень незаурядным ученым.

Это он впервые успешно применил теорию теплопроводности для решения задач движения подземных вод. Это он создал расчетные методики, с помощью которых запроектированы сотни гидротехнических сооружений, плотин, водозаборов, водохранилищ. Это его книги и ныне не исчезают с рабочих столов научных сотрудников и проектных работников.

Он был очень требователен к себе и другим.

– Вот берите пример с корейских товарищей, – говорил он нам, шелопаям, не очень-то себя изматывавшим упорной учебой.

А те, действительно, вкалывали вовсю. Помню, два веригинских аспиранта из Северной Кореи даже отказались от стипендии, которую им платил Ким ир Сен (правда, советскую они все же получали).

– Зачем нам деньги? – говорили они. – Мы же в отличии от вас на девочек и на рестораны не тратимся. Мы приехали сюда учиться, а не гулять.

Я то думаю, они лукавили, и это было у них некое добровольно-принудительное мероприятие в рамках какой-нибудь очередной коммунистической кампании по "сбережению", "экономии" или еще чему-нибудь такому.

Кстати, некоторые из этих корейцов и на самом деле оказались потом большими хитрованцами. На защите диссертации, когда им задавали трудные вопросы, они делали вид, что не понимают из-за языкового барьера. Тогда поднимался со своего места научный руководитель Веригин и за них все отвечал.

К сожалению, несмотря на свою мировую известность Николай Николаевич Веригин выше профессора и доктора по иерархической лестнице советской науки так никуда и не поднялся. Он был даже выдвинут как-то в члены-кореспонденты Академии Наук, но его кандидатуру провалили. А как же? У него не было партийного билета, он не занимался общественной работой, и, главное, не умел, как другие, быть с нужными людьми «сю-сю, му-сю», а имел вместо этого трудный неуживчивый характер.

Кроме того, Николай Николаевич был до смешного меркантилен и скуп. Вот только один пример. В 1970 году у нас с ним была опубликована статья в журнале "Гидротехническое строительство". Я получил свою часть гонорара, а он нет. Дело в том, что по только что появившемуся тогда дурацкому постановлению, плата за статьи в специальных журналах полагалась только авторам, написавших их в нерабочее время. И подтверждено это должно было быть справкой от начальства.

А ее-то Веригину директор не давал – у них в то время из-за чего-то испортились отношения. Вот по этому-то поводу Николай Николаевич тогда всех и достал. Он многократно звонил в редакцию, жаловался в министерство, заставлял меня ходить к главному редактору журнала. Все над ним посмеивались и недоумевали – ведь речь шла всего-то о каких-то несчастных 17 рублях (это был по тем временам его часовой заработок!)

Поступление в заочную аспирантуру мало изменило мою тягомотную повседневность. Я продолжал по 8 часов в день гнуть спину над письменным столом: рассчитывал на логарифмической линейке длинные гидрологические ряды, сверял кальки с чертежами и злился на Патрона за его вечные замечания.

Вообще дисциплина в нашем Водоканалпроекте в то время была довольно строгая. Шляться по коридорам просто так не разрешалось. Хочешь потрепаться, бери сигарету и иди в "курилку", то-есть, на лестничную клетку. Так я начал курить.

Изменить образ жизни помог мне неугомонный Хрущев, очередной затеей которого была ликвидация Министерств и создание в провинции Совнархозов. Там нужны были молодые, не обремененные семьями работники с высшим образованием. Наш институтский комитет комсомола не нашел никого более достойного для направления на работу в Кустанай, чем я. Как молодой специалист, еще не отработавший по распределению института обязательные 3 года, я отказаться не имел права.

Но я отказался.

– Езжайте сами, – разозлившись, выпалил я на комсомольском собрании. – Я уже свое на стройке отбарабанил. С меня хватит.

Несмотря на этот мой самоотвод, собрание постановило, что я вполне подхожу на роль провинциального чиновника. Подняли руки, проголосовали, составили протокол и отправили его вместе со всеми остальными моими документами в райком комсомола.

Там меня принял вельможный хлыщ в модной черной рубашке с ярким светлым галстуком. Полный чувства собственного достоинства и всемогущества, он стукнул по столу кулаком:

– Положишь сюда комсомольский билет, если не поедешь.

– Не вы мне его давали, и не вам его у меня отбирать, – расхрабрился я и тоже стукнул. Дверью.

Потом меня вызвал директор института, поговорил со мной по душам, и, повидимому, будучи человеком более порядочным, а, скорее всего, просто менее заинтересованным, чем мои комсомольские сверстники, решил вопрос без особой волокиты – подписал мое Заявление об увольнении.

Тогда я и сменил Водоканалпроект на Оргводоканал.

Казалось бы, разница небольшая – почти только в приставках. Но, ох, как много за ними стояло! Новое место моей работы являло прямую противоположность предыдущему. Это был не проектный институт, не «Присутствие» с его старосветским монастырским укладом, а суматошная вольница пусконаладочного треста. Работники этого учреждения не вылезали из командировок, поэтому дома, в Москве, бывали фактически «проездом».

Я тоже с привеликим удовольствием обьездил всю матушку Россию вдоль и поперек: от Мурманска и Норильска на севере до Майкопа и Дербента на юге и от Калининграда и Сортавалы на западе до Магадана и Южносахалинска на востоке. Работа была интересная, веселая, хотя и далеко не легкая.

Бригадой из 3-4 человек, мы приезжали на тот или иной пусковой обьект, проверяли правильность установки оборудования, составляли список недоделок и подписывали так называемый «Акт пуска-приемки». Конечно, он требовал соответствующей «обмывки», поэтому мы каждый раз напивались за госсчет в дребодан, после чего возвращались в родной трест, чтобы через пару-тройку недель снова отправиться в путь на новый обьект.

Вот когда я набрался под завязку профессионального и житейского опыта, окунулся в настоящую взрослую жизнь, познал многие ее сладости, наконец-то, по-настоящему стал мужчиной.

В смысле последнего больше всего запомнился уральский Свердловск, куда я приехал в составе четырех молодцов, не отягощенных какими-либо моральными предрассудками.

Это было то страшное для свердловчан и челябинцев время, когда на юге Челябинской области, в Каштыме (так называемый «Челябинск 40»), только что прогремел мощный атомный взрыв, сравнимый по силе лишь с будущим Чернобылем и предыдущей Хиросимой.

О нем, конечно, никто толком ничего не знал, правда тщательно скрывалась, ходили лишь туманные слухи о какой-то аварии на железной дороге. Энкеведешная легенда гласила, что где-то под Челябинском, якобы, взорвался вагон товарного поезда с атомными веществами.

На самом же деле, взрыв был вызван традиционным советским бардаком – бесхозяйственным сбросом отходов военных атомных заводов в отвалы. Чрезмерное накопление там расщепляющихся веществ и привело к достижению ими критической массы и взрыву.

Именно по этой трагической причине, во время нашего пребывания в Свердловске на десятки километров вокруг не только погибли все растения и животные, но пострадали и высшие творения природы. Мужчины поголовно перестали ими быть, а женщины потеряли необходимость предохраняться.

Вот почему наша вполне дееспособная бригада подоспела как раз вовремя.

Cтояло жаркое лето 1957 года, и мы во всю «жарились» с молодыми телефонисточками междугородной телефонной станции, горничными гостиницы, продавщицами из соседнего гастронома. Кто только не побывал в нашем небольшом четырехместном номере с узкими пружинными скрипучими кроватями.

В нем была установлена очередность приема по две сразу.