Текст книги "Человек с миллионом. Что мы теряем, когда находим деньги"
Автор книги: Гэнки Кавамура
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Это было странное ощущение. Несмотря на то что на кону стояли огромные деньги, пока лошади мчались где-то далеко, все казалось отстраненным, чужим, не касающимся его лично. Но стоило им обогнуть последний поворот и приблизиться к финишу, как реальность начала постепенно прорываться в сознание. Будто смерч, который наблюдал издалека, вдруг оказался на расстоянии вытянутой руки. Всего за каких-то две минуты Кадзуо взорвало мозг, закручивая в вихре жадности и эмоций.
Лошади выходили на четвертый поворот. До финиша оставалось пятьсот метров. Один за другим взмывали и щелкали хлысты, резко ускоряя темп. Можно было услышать, как чистокровные скакуны прерывисто, с надрывом дышат, хватая ртом воздух. И чтобы перекрыть тяжелый ритм их дыхания, яростно взревели трибуны.
Уу-у-о-о! Это был рев чудовища. И Кадзуо вдруг понял, что он сам стал частью этого рева – и тоже кричит.
Уу-у-о-о! Уу-у-о-о! Он больше не мог молчать. Если не выпустит наружу этот горячий ком, поднявшийся откуда-то из глубин живота, в виде крика, то просто сойдет с ума.
Лошадь под номером семь, которая до этого шла первой, начала стремительно отставать и вскоре была поглощена группой преследователей. Вместо нее вперед вырвались две лошади: номер один в желтой форме и – красная звезда судьбы – номер тринадцать.
– Вперед! – вырвалось у Момосэ. – Ну же, давай! – кричал он.
Номера один и тринадцать. Лошадей безжалостно хлестали стеками. Мышцы вздувались, скорость возрастала. Они бежали бок о бок, не уступая друг другу, приближаясь к финишу, как вдруг тринадцатая лошадь подпрыгнула и, будто отброшенная ударом, исчезла из поля зрения. Красная звезда погасла.
– Черт, падение с лошади! – Момосэ схватился за голову.
Его голос потонул в диком вопле, раздавшемся над ипподромом. Лошадь под номером один пересекла финишную черту. На траве остался лежать жокей с красной звездой, но вскоре он с трудом поднялся и, пошатываясь, побрел следом за своей лошадью. Та, потеряв наездника, теперь бродила по газону, как растерянный ребенок.
После окончания забега Кадзуо долго стоял, не в силах пошевелиться. Он был ошарашен, лишен слов. Тогда Момосэ нарушил молчание:
– Мда, расчетами всего не охватить. Как невозможно предсказать стихийное бедствие, так и с животными случается то, чего никто не может учесть. И пока и люди, и кони остаются животными, то ошибки будут происходить. И будут повторяться.
Это прозвучало невероятно безответственно, но злиться Кадзуо не мог. Все действительно было так, как сказал Момосэ, он просто испытал свою удачу и получил закономерный, естественный результат – у него ее не было.
– Да уж, жалко, конечно… но таковы скачки. Да и все азартные игры. Все просто вернулось на круги своя. Хотя… на самом деле мы даже не начинали.
Слова прозвучали странно. Кадзуо насторожился и взглянул на Момосэ. Что он имел в виду – даже не начинали?
– …Речь о сегодняшнем билете.
– О билете?..
Момосэ, испытывая неудобство, втиснулся в тесное сиденье трибуны и уставился на табло. Там мигали бесконечные ряды цифр – казалось, будто они составляли некий шифр, призванный притягивать деньги.
– Сегодня… с самого начала я вообще не поставил ни иены на твой билет.
– Ээ?..
Шум толпы вдруг отдалился, как будто кто-то выкрутил ручку громкости. «Вообще не поставил ни иены». Кансайский акцент[48]48
В японском языке множество диалектов. Кансайский диалект, или «кансайбэн», распространен в Осаке, Киото, Кобе и других городах региона.
[Закрыть] Момосэ зазвучал в ушах эхом, как заевшая пластинка. Кадзуо будто увидел, как в голове крутится серебристая монетка в одну иену, вращаясь вокруг оси. Что это означает? Слова всплывали в его сознании словно в рисованных облачках, как в манге, но он не смог произнести ни одного из них.
– Вот так. Ты сегодня вообще ни разу не сделал ставку. Мой билет я, конечно, купил. Но твой – нет. Я заранее договорился с ребятами в черном, чтобы не оформлять твою часть. Да, именно так. И первый забег, где ты якобы угадал и выиграл сто миллионов, и вот этот, где ты поставил свою сотню – коэффициент выигрыша был низкий, но какая разница, ты все равно проиграл. Короче, всего этого не существовало. Никаких ставок на самом деле не было. Деньги существовали и приходили в движение только у тебя в голове.
Чего этот человек хочет добиться? Кадзуо было задрожал всем телом от непонимания, но вдруг до него дошло: игра все еще продолжается. Момосэ продолжал говорить, не отрывая взгляда от электронного табло:
– Ты, наверное, думаешь: зачем он все это делает? Но ведь ты сам искал ответ на вопрос о деньгах и счастье. Вот я и решил по-своему дать тебе этот ответ. Ты до прихода сюда и ты сейчас ничем не отличаешься. В твоей голове миллион иен превратился в сто миллионов, а потом – в ноль. Ну, так ведь и деньги, и счастье – они такие. Пустые. Не имеют формы.
С парковки для владельцев лошадей, расположенной за ипподромом, медленно выехал длинный лимузин. На заднем сиденье, напротив Момосэ, сидел Кадзуо и через затемненное стекло смотрел на серое небо.
–А вот это, кстати, любил и Цукумо-хан[49]49
Аналог вежливого суффикса «сан» в кансайском диалекте.
[Закрыть]. Все твердил: «Пока ее не выпью, я не в форме». Я стал повторять за ним, и теперь сам подсел.
Момосэ открыл пластиковую бутылку с колой, стоявшую рядом с сиденьем. Поднял красную бутылку и жестом предложил Кадзуо: «Хочешь?», но тот покачал головой. Ему не хотелось пить. Момосэ с жадностью сделал несколько больших глотков. Черная жидкость моментально убавилась наполовину.
– …Помнишь, как-то давно в переулке в центральном районе города водитель грузовика нашел сто миллионов иен?
– Да, вроде была такая новость…
– Несмотря на весь резонанс, владелец этих денег так и не объявился. Как думаешь, почему?
– Может, это были «грязные» деньги? Нелегальные, уклонение от налогов…
– Не-а. Думаю, все совсем не так, – сказал Момосэ и громко рыгнул. В салоне лимузина распространился сладковатый запах искусственных ароматизаторов – тот самый, что всегда стоял в комнате клуба любителей ракуго. Кадзуо вспомнил Цукумо, сидящего в углу и пьющего колу. Он никогда не видел, чтобы тот пил что-то другое.
– Думаю, человек, которому принадлежали те сто миллионов, сам хотел от них избавиться. Есть на свете и такие люди, которым деньги совершенно не нужны.
– Я никогда таких не встречал.
– Встречал.
– Что?
– Потому что я один из них.
Раздался пронзительный гудок. Возвращающиеся с ипподрома мужчины заполонили проезжую часть. Водитель в черном костюме дважды, трижды просигналил. Когда толпа, наконец, расступилась, лимузин медленно начал движение, лавируя между людьми. Они провожали машину глазами, налитыми кровью, словно одержимые или голодные демоны. Как будто могли пронзить взглядом салон и рассмотреть, кто внутри. Когда Кадзуо случайно взглянул напротив, в нем что-то похолодело. Взгляд Момосэ был точно таким же, как у демонов снаружи.
– Мы с Цукумо продали компанию, которую вдвоем подняли с нуля, – и каждый из нас получил больше миллиарда иен. Но потом… мотивация пропала, ничего уже не хотелось. Я просто ходил на скачки, в залы игровых автоматов – проводил дни в азартных играх. Я хотел поскорее растратить, спустить эти шальные деньги. Но, к несчастью, у меня оказался талант к азартным играм. Хотя, думаю, это и не талант вовсе, а просто мои способности к анализу помогли понять механизм ставок. В общем, я хотел все проиграть… а деньги, наоборот, только множились. Как в той легенде про царя Мидаса, помнишь? К чему бы он ни прикасался, все превращалось в золото. Я стал, как тот царь…
Длинный черный лимузин двигался по сверкающим центральным улицам города. Прохожие с удивлением оборачивались на необычную машину. Под их взглядами Момосэ продолжал говорить медленно, будто смакуя каждое слово. Спешка, звучавшая в его голосе раньше, исчезла, словно он уже не убегал, а шел навстречу.
– И тогда начался настоящий кошмар. Все, кто приближался ко мне, казались мне охотниками за моими деньгами. Я боялся, что меня предадут даже те, кого я считал настоящими друзьями. Даже если был по-настоящему влюблен, начинал думать, что ее интересуют только мои деньги. В итоге у меня не осталось ни друзей, ни возлюбленных. А потом и отец с матерью – один за другим – заболели и умерли. Я сам трижды терял сознание и перенес тяжелую операцию. Не думаю, конечно, что это напрямую связано с деньгами, но, если человеку не дано иметь все сразу, значит, где-то Бог пытается уравновесить счет, – сказал Момосэ и залпом допил остатки колы в бутылке. Громкий хруст сминаемого пластика эхом разнесся по салону. Некоторое время он смотрел на пустую бутылку, затем тяжело вздохнул:
– Человек, как мне кажется, – существо, движимое жаждой. Мы стремимся к деньгам ради радости и удовольствия, которые можем купить. Но радость, которую приносят деньги, недолговечна. За ней всегда приходит страх.
Богачи стараются подавить этот страх все теми же деньгами. Поэтому и копят. Даже имея достаточно, они все равно продолжают зарабатывать. Но потом понимают: чем больше копят, тем сильнее становится страх. Вот и тот, кто выбросил тогда сто миллионов иен, просто не смог больше терпеть. Он, наверное, всем сердцем хотел избавиться от этих денег.
Перед его внутренним взором Момосэ предстал одиноким человеком, дрейфующим посреди безбрежного океана. Вот под палящим солнцем этот медведь сидит на жалком плоту. У его ног – пустая бутылка из-под колы. Перед ним простирается бескрайняя водная гладь, но, сколько бы он ни пил морскую воду, жажда лишь усиливается, и в конце концов это приводит его к гибели.
Перед потускневшим серебристым зданием завода остановился черный лимузин. Услышав мощный рев двигателя, рабочие выглянули из хлебопекарни. Они с любопытством разглядывали машину, и, когда из нее вышел Кадзуо, их глаза расширились от удивления. Но когда следом вылез Момосэ, люди быстро отвели взгляд и поспешили скрыться обратно в здании.
– Спасибо за сегодня, – сказал Кадзуо, кланяясь у входа в опустевшую пекарню. Солнце уже полностью скрылось за горизонтом. В воздухе слабо витал запах дрожжей, предвещая скорое начало ночной смены.
– Надеюсь, вы найдете его, – тихо сказал Момосэ. – Триста миллионов иен – это, конечно, немаленькая сумма… Но ведь он твой друг, верно? Значит, тем более необходимо его найти. Когда-то он меня спас. До того как я попал в компанию, все обходили меня стороной, считали неприятным, странным типом. В то время только Цукумо-хан один поверил в меня. Я спросил у него: «Почему я?» А он ответил: «Считай, что это хорошее предчувствие. Когда доверяешь человеку, не может быть расчета. Доверие – вещь неопределенная, иррациональная. Часто ошибаешься, часто тебя обманывают. Но… я хочу тебе поверить. Я хочу поставить на тебя. Чем еще можно назвать эту уверенность, кроме как интуицией?» – так и сказал, и, что редкость, улыбнулся. Вот почему я старался изо всех сил, чтобы Цукумо-хан выиграл эту ставку. Я изучал все, что связано с деньгами, больше и лучше, чем кто-либо другой. Но Цукумо оказался таким же, как и я. Деньги росли сами по себе, и люди вокруг начали сходить с ума. Сейчас у Цукумо, должно быть, больше десяти миллиардов иен. В таком случае ему вряд ли действительно интересны твои триста миллионов. Хочется верить, что у его поступка есть причина.
– Я тоже хочу в это верить. Но он не выходит на связь, и я не знаю, где он.
Перед глазами возник Цукумо. Взгляд опущен в пол, правый уголок рта едва заметно приподнят. Он улыбался. Дороги, ведущие к нему, одна за другой исчезали. Ни Товако, ни Момосэ не знали, где он. И конечно, неизвестно, где теперь триста миллионов… Оставался только один вариант.
– Теперь ты собираешься встретиться с Сэндзю, верно? – сказал Момосэ, будто читая мысли Кадзуо. – Я его не люблю, но, может, он что-то знает. Сэндзю ведь был лучшим другом Цукумо.
Слова «лучший друг» ранили Кадзуо. Прошло пятнадцать лет с их последней встречи, но он все еще верил, что для Цукумо существовал только он один. Надо ехать. Встретиться с последним человеком – с тем, кого зовут Сэндзю.
– Слово «ставка» у многих вызывает отторжение, да? Но мне оно, наоборот, нравится, – с улыбкой проговорил Момосэ на прощание, опуская стекло. – Ведь сделать ставку на что-то – значит поверить во что-то, правда? Я думаю, это замечательно. Поэтому я хочу поставить на тебя. Поставить на то, что ты найдешь Цукумо. Это не расчет, это просто интуиция. Но сейчас… я хочу поверить своему чутью.
Что выиграет Момосэ, если такая ставка себя оправдает, Кадзуо не мог представить. Совершенно ясно было только одно: его наградой станут не деньги. Кадзуо зашагал по гравию к зданию завода. И только тогда заметил, что рев чудовища, звучащий в ушах с тех самых пор, как он вышел с ипподрома, наконец-то стих.
Грех Сэндзю
Едва Кадзуо пристегнул ремень безопасности, как самолет тронулся с места, будто только этого и ждал. Цукумо сидел с открытым ртом, даже не моргая, и тяжело дышал, его плечи то и дело поднимались и опускались – он выглядел комично, как настоящий клоун, и Кадзуо невольно прыснул со смеху. Увидев веселье Кадзуо, Цукумо тут же немного успокоился, слегка приподнял правый уголок рта и сразу же сильно закашлялся.
Из-за тайфуна, приближавшегося к аэропорту, прибытие самолета задержалось. Чтобы успеть на стыковочный рейс, Кадзуо и Цукумо пришлось изо всех сил бежать из одного конца аэропорта в другой. Из парижского международного аэропорта имени Шарля де Голля до Касабланки, ворот Марокко, три часа полета. Затем друзья снова пересели на другой самолет и наконец-то добрались до конечного пункта своего путешествия – Марракеша. С момента вылета из Японии прошло уже двадцать три часа.
Незадолго до выпуска из университета Кадзуо и Цукумо как-то раз наводили порядок в комнате клуба и случайно нашли видеокассету. Там же, в тесной каморке, они посмотрели этот фильм[50]50
Скорее всего, автор имеет в виду фильм «Путеводная звезда» (оригинальное название «The Sheltering Sky») режиссера Бернара Бертлу (1990), снятый по одноименному роману Пола Боулза.
[Закрыть], словно по воле самой судьбы.
Богатая супружеская пара прибывает из Нью-Йорка в город посреди пустыни. Едва оказавшись на причале[51]51
В начале фильма герои прилетают в Марокко, при этом одна из первых сцен происходит в городском портовом районе.
[Закрыть], жена произносит: «Ты просто турист, а я еще и путешественница». Когда-то они любили друг друга, но за прошедшие десять лет их отношения охладели. Они отправились в путь из марокканского города в Сахару, чтобы восстановить утраченную связь. Однако, не пройдя и половины дороги, муж заболевает и умирает, а жена исчезает в пустыне. Спасенная, на грани смерти, она в бреду произносит: «Я потеряла все». У нее не осталось ни чемодана, ни денег, ни мужа, ни самого смысла человеческого существования. С пустыми руками она возвращается в гостиницу, с которой началось их путешествие. В финале фильма звучат слова одного старика: «Человек не может предсказать свою смерть, он уверен, что жизнь – неиссякаемый источник. Но в действительности сколько еще раз вы сможете создать драгоценные воспоминания, которые повлияют на вашу судьбу? Сколько раз сможете пережить такие моменты? От силы четыре или пять раз. Сколько еще раз вы увидите полную луну? От силы двадцать. Люди верят, что у них впереди бесконечное количество возможностей…»
Весь фильм не покидало ощущение апатии. Это было совсем не то веселое кино, к которому привыкли студенты, и все же по какой-то причине было невозможно оторвать взгляд. Сахара, растянувшаяся на широком экране[52]52
В широкоэкранном кино использовалась кинопленка шириной 35 мм, и размер изображения по горизонтали значительно превышал размер по вертикали. Ему на смену пришло широкоформатное кино (70-миллиметровая кинопленка). Кадзуо, очевидно, имеет в виду, что пустыня буквально растянулась на весь экран, и этот кадр оставил глубокое впечатление.
[Закрыть], была одновременно величественно прекрасной и глубоко безнадежной.
Там, в пустыне, любая сколь угодно развитая цивилизация теряет всякий смысл. Деньги становятся совершенно бесполезными. И все же люди проживают день за днем, не осознавая, что полнолуние им осталось увидеть всего каких-то двадцать раз.
Когда на экране пошли финальные титры, Цукумо залпом допил колу. Это было явным признаком возбуждения. Несмотря на то что обычно он предпочитал классиков вроде Чаплина и Билли Уайлдера, сейчас он был совершенно покорен этим фильмом. Он вновь и вновь повторял, что его тянет в Марокко. По инициативе Цукумо, который был непривычно настойчив, они вдвоем решили отправиться в путешествие в эту страну.
Кадзуо прежде несколько раз доводилось бывать в странах Юго-Восточной Азии, но для Цукумо это была первая заграничная поездка. Опытные друзья-путешественники отговаривали их, утверждая, что такая поездка для новичка вдвойне опасна, но Цукумо не колебался. Ведь вместе они – Кадзуо и Цукумо – составляли сотню, идеальную пару, как он любил повторять.
Они сели на маршрутный автобус за тридцать дирхамов (примерно триста пятьдесят иен), идущий от аэропорта Менара до центра Марракеша. Ночной Марракеш за окном казался удивительно темным, словно его многократно покрыли слоями черной краски. Автобус трясся на неровной дороге, подскакивая на выбоинах. Каждые несколько минут возникал Y-образный перекресток, и водитель выкручивал руль то вправо, то влево. Куда бы он ни поворачивал, дорога по-прежнему оставалась погруженной во тьму.
Если вспомнить, то всегда, когда они были вместе, Кадзуо и Цукумо оказывались во тьме. Забившись в угол зала, Цукумо черными глазами, похожими на глаза кота, неотрывно смотрел на освещенную сцену…
Прошло полчаса, и когда Кадзуо уже начал думать, что они никогда не выберутся из темноты, где-то далеко впереди показался тусклый свет. Местом, куда они в итоге попали, оказалась большая площадь Джамаа эль-Фна. В мире, окутанном чернотой, только она сияла в свете бесчисленных лампочек. Эта площадь, название которой в переводе с арабского означает «собрание мертвецов», была полна бесчисленных человеческих силуэтов, блуждающих туда-сюда.
– Обалдеть, Цукумо! Это невероятно! – взволнованно воскликнул Кадзуо и дернул друга за рукав.
– А, ага… потрясающе… – Цукумо широко распахнул глаза и закивал, стараясь охватить взглядом все, что происходило вокруг. Уличные артисты, танцовщицы, певцы, небольшие театральные труппы, художники, рассказчики, заклинатели змей – все толпились здесь, на площади, демонстрируя свое мастерство. У каждой группы было достаточно зрителей, которые награждали выступления аплодисментами и криками восторга.
– Цукумо, успокойся. Пойдем не спеша.
Не отрывая взгляда от происходящего, Цукумо дважды кивнул. Стоило Кадзуо шагнуть на свет, как друг, оглядываясь по сторонам, тут же поспешил за ним. Торговые лавки выстроились в ряд почти вплотную, продавая сухофрукты, апельсиновый сок, тушеных улиток, жареные бараньи мозги и многое другое. Лавки с едой были переполнены, люди стояли плечом к плечу, наклоняясь над своими тарелками.
– Вы японец?
Услышав ломаный японский, друзья удивленно обернулись: на них влажно поблескивающими глазами смотрел марокканский мальчишка. Ростом он был примерно по пояс Кадзуо. Одежда грязная, но тело смуглое и подтянутое, а черты лица правильные и выразительные.
– Вы искать отель? Я показать. Очень хороший отель, – мальчик энергично замахал руками, позвав их за собой. – Все быть хорошо. Я любить японец. Друзья. Денег не брать.
– Что думаешь? – спросил Кадзуо, запихивая в рот купленную на улице сосиску. Цукумо, размышлявший, стоит ли пробовать тушеных улиток, поднял голову.
– Н-нормально, наверное, – произнес он, вглядываясь прямо в глаза мальчику. – Похоже, денег и правда не просит.
– Да, верно. Все равно мы еще не выбрали, где остановиться. Пойдем, попробуем?
– Угу. О-он же ребенок, не выглядит плохим…
Мальчик пошел впереди, ведя их через городской лабиринт, окруженный высокими стенами. Дорожки расходились во все стороны, извиваясь сложными, кривыми линиями. Чем дальше они удалялись от сияющей Джамаа эль-Фна, тем уже становились улицы и тем плотнее сгущалась тьма. С обочин за ними внимательно наблюдали подозрительного вида бродяги, и рычали бродячие псы.
Мальчик трусцой бежал впереди – потеряешь из виду и обратной дороги не найдешь. Кадзуо и Цукумо ускорили шаг, стараясь не отставать. Время от времени паренек оглядывался и повторял: «Нормально, нормально, все быть хорошо». «Куда он нас ведет?» – думал Кадзуо. Прошло не так уж много времени, но он уже пожалел о своем поспешном решении. Тем не менее выбор был сделан – оставалось только послушно следовать за проводником.
Примерно через двадцать минут бесцельного блуждания туда-сюда страх начал притупляться, а мальчик неожиданно остановился перед старой деревянной дверью. «Тут отель», – сказал он и громко постучал по двери тяжелым железным кольцом. Хозяин гостиницы показался с таким видом, словно ждал их, и пригласил внутрь, слегка кивнув головой куда-то в глубину здания. Когда Кадзуо и Цукумо, переглянувшись, перешагнули порог, мальчик нахмурился, сведя брови, и, готовый расплакаться, протянул вперед обе руки. Его грязные маленькие ладони образовали форму чаши. Грустным, совсем не похожим на прежний, голосом он начал повторять:
–Бакшиш[53]53
Чаевые, пожертвование.
[Закрыть]… бакшиш…
Выражение лица, поза, фраза, рассчитанная на жалость, – все это было настолько искусно разыграно, как будто репетировалось десятки раз.
– Дайте ему немного денег, – сказал на хорошем английском хозяин гостиницы. Заручившись его поддержкой, мальчик добавил:
– Бакшиш, онли тэн дирхам.
«Так я и знал…» – подумал Кадзуо. Это представление он уже видел несколько раз в Юго-Восточной Азии. Если хорошенько задуматься, никакие добровольцы из числа местных подростков тут не могли появиться.
Когда Кадзуо, смирившись, достал из кошелька монету в десять дирхамов, друг резко схватил его за запястье.
– Н-не нужно платить. Он с-сам сказал, что денег не надо.
– Но ведь он нас проводил. Уже ничего не поделаешь.
– Э-это не так, Кадзуо-кун, – Цукумо сжал пальцы, которыми держал запястье Кадзуо, еще крепче. – Дело не в деньгах. Это примерно 100 иен, мне не жалко. Но он же с-сам говорил, что денег не нужно.
Сказав это, Цукумо резко отбросил руку мальчика и шагнул внутрь. Кадзуо, не желая отставать, поспешил за ним, но в этот момент мальчик вдруг с мрачным выражением рванул его за край рубашки. Сила была неожиданно большой, совсем не детской.
– Fuck you! – выкрикнул он, стиснув зубы и сверкая глазами. Лицо у него было уродливо перекошено, и в эту минуту он был похож на одного из злобных уличных псов, скалящих зубы из темноты. Кадзуо вбежал в гостиницу и с силой захлопнул за собой дверь. Хозяин только пожал плечами, словно говоря, что тут уж ничего не поделаешь.
Минуло уже два часа ночи, но сна как не бывало. Лицо мальчика стояло перед глазами. «Fuck you!» – вновь и вновь звучал в голове его голос. Всего-то сто иен – и можно было бы избежать этого мерзкого чувства. Почему же тогда Цукумо так уперся, почему не уступил? Кадзуо хотел его спросить, но Цукумо на соседней кровати даже не шевелился: он крепко спал. Это был его первый перелет, и в самолете он не сомкнул глаз.
Утро пришло вместе с пронзительным криком попугая. Почувствовав позыв к мочеиспусканию, Кадзуо вышел из комнаты и застыл, затаив дыхание перед открывшимся видом. Прошлой ночью было темно, и он даже не заметил, что они остановились в риаде – гостинице в арабском стиле с внутренним двориком, где комнаты располагались по периметру открытого пространства. Сквозь украшенный плющом и алыми цветами двор проглядывало безоблачное небо, и, глядя на эту насыщенную синеву, Кадзуо впервые по-настоящему осознал, что находится в Марокко.
На крыше риада, с которой можно было рассмотреть вдалеке площадь Джамаа эль-Фна, Кадзуо и Цукумо пили сладкий мятный чай. Залитый утренним солнцем город Марракеш, в резком контрасте с мрачной атмосферой ночи, был ясным, светлым, и это немного приподняло им настроение. Разговаривая и глядя в карту, они решили отправиться на рынок, называемый сук.
Лавки с серебряными украшениями, деревянными изделиями, кожаными поделками и шелком стояли вплотную друг к другу, каждый магазин специализировался на одном товаре. Сук был еще более запутанным лабиринтом, чем жилые кварталы. Чем дальше они заходили, тем больше появлялось типичных для этой местности лавок с мозаичной плиткой, персидскими коврами, бабушами[54]54
Бабуши – кожаные туфли без задников, один из видов национальной обуви в Марокко.
[Закрыть] и специями. Каждая была до отказа забита товарами – от стен до потолка, яблоку было негде упасть. Трудно было поверить, что есть столько вещей и что на них находятся и продавцы, и покупатели.
Они бродили по суку, точно опьяненные воздухом, в котором жара смешивалась с запахами животных и растений. Карта не имела никакого смысла. Словно дети, затеявшие игру в гигантском лабиринте, они шагали наугад, блуждая туда-сюда по одним и тем же местам и разглядывая все подряд.
В самом конце сука находилась маленькая лавка керамики. Она была теснее любой другой и снаружи выглядела грязной. И все-таки в ней было что-то притягательное. В темной лавке сидел пожилой, низкорослый мужчина. Его лицо скрывала густая борода, а балахон был изношен до лохмотьев, что придавало ему жалкий, потрепанный вид. Гончар разместился на маленьком деревянном стуле и играл на инструменте, похожем на гитару. Мелодия, извлекаемая всего лишь на двух струнах, была удивительно простой, но в то же время обладала силой, трогающей сердце.
Завороженные музыкой, Кадзуо и Цукумо вошли в лавку. Гончар молча поднялся и включил лампочку. Молочно-белый свет разлился по лавке, озаряя ее. Они невольно задержали дыхание. Внутреннее убранство резко контрастировало с видом снаружи: здесь не было ни пылинки, все было чистое и аккуратное. Ярко раскрашенные тарелки и чайные сервизы в оттенках темно-синего, темно-бордового, фиолетового и светло-зеленого были выстроены в строгом порядке. Бросив взгляд в сторону, Кадзуо заметил, что друг тоже замер от изумления. Кадзуо никогда прежде не интересовался керамикой и даже не думал ее покупать. Но сейчас он всем сердцем захотел обладать этой марокканской посудой. И хотя они не произнесли ни слова, Цукумо, похоже, чувствовал то же самое. Сравнив несколько изделий, Кадзуо в итоге остановился на тарелке примерно за тысячу иен – белой, с темно-синим орнаментом.
Цукумо же вовсю торговался с гончаром, упрямо добиваясь скидки. Все выбранные им тарелки стоили более десяти тысяч иен каждая. Он показывал одну, называл цену, которую был готов заплатить, но хозяин отвечал, что за такие деньги продать не может, и доставал из глубины лавки другую: «А как насчет этой?» И каждая новая тарелка тоже оказывалась удивительно прекрасной, так что посуда, выбранная Цукумо, все множилась.
Цукумо был полностью поглощен торгом с гончаром. Его черные глаза сияли, словно давая понять: мне безумно весело. Несколько десятков минут пролетели в мгновение ока, и на улице начало темнеть. В тот самый момент, когда Кадзуо ощутил подступающую темноту, откуда-то из глубины его тела поднялась волна озноба. Он почувствовал, что у него вот-вот поднимется температура. Возможно, его продуло в холодном салоне самолета во время пересадки, а может, виновата уличная еда, съеденная накануне вечером. Нет, скорее всего, он просто устал от хождения по незнакомому городу. Стоит вернуться в гостиницу и немного отдохнуть, все пройдет. Так он пытался себя успокоить, но дрожь не прекращалась. Озноб из верхней части тела распространился дальше вниз – до самых кончиков пальцев ног, по всему телу побежали мурашки. Он больше не мог стоять и опустился на корточки прямо там, в лавке.
– К-Кадзуо-кун! Что с тобой? Лицо совсем белое…
Цукумо, заметив неладное, подбежал к нему. Кадзуо хотел ответить: «Все в порядке», но не смог издать ни звука. Из его горла вырвался лишь слабый стон:
– У-у-у…
– Я… Я приведу врача!
Цукумо выскочил из лавки. В помутневшем взгляде Кадзуо его согнутая спина становилась все меньше и меньше. Он хотел крикнуть: «Не уходи, Цукумо», но пересохшее горло, будто запечатанное, не издало ни звука и слова рассыпались в воздухе. В тот же миг, когда Цукумо скрылся из виду, из уличных громкоговорителей с оглушительной громкостью зазвучал низкий, будто читающий заклинание, мужской голос.
Страшно, страшно, страшно. Чтобы заблокировать свой разум от невыносимого ужаса, защититься, сбежать, Кадзуо потерял сознание.
Когда он очнулся, то лежал на кровати, застеленной мягким постельным бельем. Над кроватью висел балдахин, и кружево покрывало всю деревянную раму. Ложе словно сошло с картинки в книге – изящное, в персидском стиле. Сколько часов он проспал? Похоже, жар полностью спал – озноба и головной боли больше не было. Однако, когда он попытался приподняться, тело показалось тяжелым, словно налитым свинцом. Только это ощущение и напоминало о том, что еще недавно его мучила высокая температура.
«Где это я?» – подумал Кадзуо, с трудом вставая с кровати. Волоча тяжелые ноги, он подошел к окну и, застонав от усилия, широко раскрыл глаза. Перед ним простиралась огромная пустыня. Бескрайние просторы горчичного цвета песка, дюны тянулись до самого горизонта. Не в силах оставаться на месте, он выскочил из комнаты. Вдоль длинного коридора, от края до края, был расстелен персидский ковер с замысловатым орнаментом, а по обе стороны располагались восемь дверей, ведущих в разные комнаты. Кадзуо прошел по коридору, благоухающему жасмином, распахнул тяжелую входную дверь и вышел наружу. Высокие пальмы стояли рядами, неподалеку были привязаны несколько десятков верблюдов и лошадей. В углублении пустыни, в «котловане», похожем на гигантскую чашу, раскинулся оазис с большим прудом в центре. Он завороженно обернулся. Позади возвышался белоснежный особняк, словно смотрящий на пустыню сверху вниз.
К Кадзуо, который, казалось, лишился дара речи, подошел мужчина. Он был одет в темно-синий шелк и носил ослепительно белый тюрбан. Его руки и шея были украшены множеством золотых украшений, инкрустированных драгоценными камнями, – по одному лишь внешнему виду стало ясно, что это очень состоятельный человек. Присмотревшись, Кадзуо понял, что это был тот самый гончар. Он выглядел совершенно иначе, чем на рынке, как совсем другой человек. Позади него стоял высокий мужчина с подносом в руках. Принимая приглашение, Кадзуо взял серебряный стакан с апельсиновым соком и залпом выпил. Нос уловил сладковато-кислый аромат. Напоенное сладким напитком тело сразу же стало ощутимо легче.
– …Спасибо. Где я? – спросил Кадзуо на ломаном английском.
Гончар с улыбкой указал рукой на дом, а затем приложил ладонь к своей груди. Вероятно, он хотел сказать, что дом принадлежит ему. Смешивая жесты и простые английские слова, он рассказал Кадзуо, как тот здесь оказался. Прошлой ночью выбежавший из лавки Цукумо долго не возвращался. Кадзуо все это время оставался без сознания, его лицо приобрело землистый оттенок. Поняв, что ситуация серьезная, гончар завернул Кадзуо в одеяло, в которое были укутаны керамические изделия, и погрузил в кузов машины. Он привез Кадзуо в свой особняк в пустыне и поручил живущему в доме врачу дать ему необходимые лекарства. Гончар также упомянул, что завтра снова планирует открыть лавку, поэтому лично отвезет Кадзуо обратно в Марракеш. Вернувшись в город и в гостиницу, он наверняка снова встретится с Цукумо. «Если вы действительно друзья», – добавил он.
