Текст книги "Газета День Литературы # 128 (2007 4)"

Виктор Потанин ПТИЦЫ Рассказ

В начале апреля мы схоронили нашего учителя Ивана Григорьевича. Под словом «мы» я подразумеваю весь мой родной городок. Почти каждый его житель учился у Ивана Григорьевича. Он отдал школе полвека. И за все эти годы он ни разу не болел. И не бывал на больничной койке. И вдруг внезапный конец. Но разве ждёшь такое, разве готовишься?.. Ещё вчера он ходил на ногах, улыбался тебе и здоровался, а сегодня уже лежит весь в цветах и венках. Но всё равно лицо, как живое. Темноватое, смуглое, с длинноватым, с горбинкой, носом. Недаром школьники его прозвали грачом. И у этой птицы теперь закрылись глаза. А рядом вытягивали нервы, рыдали трубы, и эта приглушённая печальная музыка растекалась вокруг, как дымок. И почему-то мешала. Хотелось постоять молча, задуматься, заглянуть в себя, что-то вспомнить, но музыка всё время отвлекала, куда-то отбрасывала, да и сами музыканты уже провинились. На их щёчках сиял румянец. Не утерпели, значит, где-то уже приложились, точно пришли на праздник. Иван Григорьевич бы им не простил, ни за что не простил бы, ведь он вёл чистую и скромную жизнь. К тому же он многие годы преподавал биологию и всегда возился с птицами и животными и взял от них много привычек. Вот и тогда его провожали не только люди, но и птицы, целые стаи птиц. Они летали над толпой и кричали. Особенно много было грачей. И пока мы шли до кладбища, они кружились над нами и что-то высматривали. Иногда грачи снижались совсем низко-низко, еще бы миг – и они опустились бы на венки. Но в последний момент почему-то раздумывали. Наверно, боялись музыкантов, их больших и блестящих труб.

Со мной рядом был Лёня Шутов, мой школьный товарищ. Он пошёл по стопам Ивана Григорьевича и работал зоотехником в пригородном совхозе. А жил Лёня в посёлке Тарасовка, недалеко от нашего городка. Сельская жизнь ему полюбилась – свежий воздух, рыбалка и речка... В этой Тарасовке он и женился и выстроил недавно коттедж. Об этом доме он тогда и рассказывал, но я плохо слушал. Ведь играла музыка, и многие плакали. А над головами у нас громко галдели грачи. В их криках было столько печали, что снова сжалась душа. Зато Лёня не унывал:

– Понимаешь, дом-то у нас на две половины. Да, да! Как жили дворяне. На одной половине – жена, а на другой – мой кабинет.

– Лёня, потом, потом. На нас все оглядываются... – умолял я его, теребил за рукав, но он как не слышал. Зато глаза призывно блестят:

– А ты ко мне приезжай! Обалдеешь... Мы завели даже лошадок. Я, наверно, подамся в фермеры. Ты одобряешь?

– Потише! Мы ведь за гробом...

Но он как не слышит. Хоть бы голос убавил, да где уж:

– А какая у нас рыбалка! Как на Аляске... Понимаешь, я связал бредешок. Неводок небольшой, метров семь, но весь карась теперь мой...

– Леня, уймись.

– Ну прости, не ругайся. Я ведь соскучился, ясное море. Зову тебя, приглашаю, а ты как неродной... – Он усмехнулся и расстегнул плащ, наверное, стало жарко. А грачи продолжали кричать и кружиться над нами. Мне показалось, что их стало больше. И Лёня тоже заметил:

– Ты погляди – всё небо закрыли. А кричат-то, как плачут...

– Они и так плачут. Ведь своего хоронят.

– Ты что-то сказал? Повтори... – Он засмеялся, и глаза брызнули синим, а кожа на лице зарделась, и я не сдержался:

– Лёня, а ты ведь помолодел. Честное слово...

– Точно, не в бровь, а в глаз. Я ведь Ритку свою догоняю. Представляешь, ей всего двадцать пять. По прежним временам – комсомолка. Вот так, дорогой. Молодая жена, как счастливая лотерея! – Последние слова он выкрикнул как на собрании. А я поморщился от боли – что же он, что же? Ведь впереди начиналось кладбище. Толпа теперь двигалась по широкой тополиной аллее. Музыка уже смолкла, и стало легче дышать. Птицы тоже не кричали, притихли. Они точно выполняли чей-то приказ – не шуметь... Грачи сидели теперь на деревьях целыми семьями. И вид у них был спокойный, правда, немного настороженный. Многие из них чистили клювом пёрышки, другие, самые строгие и сердитые, внимательно разглядывали толпу. Они точно выискивали кого-то, наверно, свою родню. И вдруг Лёня сдавил мне плечо:

– Послушай, ты хотел бы стать птицей? – Он точно услыхал, угадал мои мысли, но я всё равно обиделся. Ведь вокруг такое горе и траур, а у него пустые вопросы. К тому же Иван Григорьевич... Его душа сейчас где-то рядом, конечно же, рядом, а мы её обижаем. Грешно и стыдно...

– А ты мне не ответил? – Лёня снова сдавил мне плечо и рассмеялся. И этот смех меня доконал:

– Вот что! Давай потише!

– А я всё думаю...

– Надо же, нашёлся мыслитель. Но о чём ты?

– Конечно, о птицах. Всё о них, милый мой, о них... Помнишь картину «Грачи прилетели»? Любой школьник её знает. А что? Вот и я сейчас представил. Как хорошо, наверно, иметь два дома, две родины. Сегодня – где-то в Сибири или в наших пенатах, а осень пришла – и в Египет. Поближе к солнышку, к тёплым морям.

– Две родины – многовато. Нам одной её хватит. Лишь бы сохранить её, отстоять...

– Согласен! А я всё равно им завидую, – он показал рукой на грачей. – А какая свобода! Все небо в распоряжении. Летай и царствуй. А разве не так? Ты полюбуйся! – И он вскинул ладонь над головой: – Вон она, госпожа птица. Да ты погляди!

И я поднял глаза: там, высоко над деревьями, кружил в одиночестве грач. Он показался мне очень большим, даже огромным, как коршун. Но это бывает: по весне так преломляется свет. А грач теперь опустился пониже – он что-то высматривал, а может, потерял свою стаю.

– Эх, сюда бы фотоаппарат! – опять восхитился Лёня, но я промолчал. И в этот миг ожили трубы. Музыка хлынула на всех как холодный душ. И мы враз протрезвели, вернулись к жизни. В толпе прекратили все разговоры, только кто-то заплакал... А музыка заиграла громче, и сразу же загалдели грачи, захлопали крыльями, а мне стало тревожно. Лёня тоже втянул голову в плечи и отвернулся. Я теперь не видел его глаз, да и зачем. Думаю, ему стало стыдно за свои разговоры, за свою радость, которая так и ходила в нем, распирала. Я-то понимал его – дома ждала молодая жена. И тем же вечером он к ней собрался. Я уговаривал ночевать, но он замахал руками:

– Не могу, миленький. Ритка моя заволнуется. Да и зачем ночевать. Дело своё мы сделали – человека прибрали к земле. Иван Григорьевич теперь на нас не обидится – воздали все почести. А мне надо ехать – скоро пахать огороды.

– Какие огороды в апреле? Лёнечка, ты что-то напутал.

– А тебе не понять. Ты горожанин, а мы крестьяне. Кстати, когда пожалуешь в гости? Может, в июле... А может, в августе, в сентябре... – Он подмигнул мне: – Но всё равно бражку поставлю заранее. А потом мы её после баньки! – Он покрутил головой, белозубый, счастливый. Не человек – картинка. В длинном финском плаще и в лёгком клетчатом шарфике он походил на какого-то актеёра. Да ещё в придачу синие глаза и гладкие продолговатые щёки. И во всём у него какая-то порывистость, лёгкость. Он не ходил по комнате, а прямо летал. И всё в нём тоже летало, кружилось – даже брови, ресницы, но особенно руки. Они то поднимались, то опускались – чего-то всё время доказывали. И это походило на взмахи крыльев – да, да, походило... И опять мне вспомнилась какая-то птица. Я даже решил поделиться:

– Лёня, ты мне напоминаешь... – Но договорить он не дал.

– Не сердись, миленький, я спешу. Значит, до скорого. Я полетел... – У самой двери он оглянулся, а глаза опять смеются, играют ресницы: – Давай хоть обнимемся, мало ли что.

– Лёня, мы не девицы.

– Ладненько... – И он хлопнул дверью. Но ещё долго в комнате стоял его густой, напористый голос и какой-то особый морозный запах, как будто разрезали свежий арбуз. Кстати, точно так же пахнет берёза перед тем, как выбросить на волю свои первые листочки. Подойдёшь к такому дереву и сразу замрёшь от волнения, а потом обессилеет и куда-то провалится тело, – и ты закроешь глаза. Как хорошо теперь, как легко...

Этот запах плавал по комнате ещё несколько дней, а потом истаял, как не было. Да и сам Лёня понемногу стал забываться. К тому же в то лето я так к нему и не собрался. А в самом начале августа я отправил в Москву свою дочь. И, конечно, переживал, волновался – зачем отправил, ведь время-то нынче – ох, Боже мой. Только и слышно, что кого-то убили, ограбили, а тут девочка отправилась поездом за две тысячи вёрст. Ну пусть не одна поехала, а со своим классом, но всё равно неспокойно и ночами нет сна. Наконец всё закончилось, – Женя вернулась. И когда я встретили её обновлённую, непривычную, жизнь опять засияла. И эта радость продолжалась ещё много дней. А потом и осень пришла, а за ней – и зима. И так год промелькнул, ведь время – вода. Его нельзя взять в ладони, оно прольётся сквозь пальцы и не поймаешь...

И только на следующее лето я собрался в Тарасовку. Но вначале была телеграмма от Лёни: «Ждём двадцатого июля. У Риты именины. Обнимаем». Я повертел в руках телеграмму и сразу собрался. И когда садился в автобус, всё во мне звенело и пело – неужели скоро буду за городом и увижу зелёное поле, свежую травку и речку. А за речкой той – лес, и живые сосны, берёзы!.. Господи-и, как я устал на этом асфальте, как измотал нервишки. И вот наконец-то вырвался! И потому я не ехал – летел на крыльях. Еще час, – и я буду у Лёни!

…Дом был зелёный и какой-то широкий, подсадистый, точно сундук. А возле ворот я увидел Лёню. Он точно бы ждал меня.

– Явился все-таки! – Он кинулся ко мне, и мы обнялись. – Надолго пожаловал? Три дня проживёшь?

– А у гостей, Лёня, не спрашивают. Буду жить, пока не прогоните...

– Правильно, кацо, одобряю. А теперь прахады, гостэм бу-дэшь! – Он засмеялся и потащил меня за рукав в ограду. И в этот миг я увидел женщину. Это было чудо, нет, – лучше чуда! О такой можно грезить ночами, за такую можно и умереть... Она стояла на крыльце, улыбалась. На ней было белое длинное платье, а на шее – голубой шарфик. И эта голубизна что-то напоминала. Наверное, небо, конечно же, небо. Оно так низко опустилось над крышей, что до него можно дотронуться, потрогать. И она подняла вверх руку, потрогала и громко, заливисто засмеялась. Она точно бы кого-то приветствовала, может быть, даже меня... О, Господи! За что мне такое внимание, за что же! А глаза её так и лучились, играли и всё время смотрели только на меня, только на меня одного. О, Господи! Так мать смотрит на своё дитя, так же сестра – на любимого брата...

– А мы вас так ждали! Правда, Лёня? Все глаза проглядели.

– Правда, Ритуля, правда. Ты всегда права у меня, – суетился Лёня возле моей дорожной сумки, а мне стало так хорошо, что я зажмурился. И кругом – сосны, сосны. Чего ждал, то и пришло...

– Значит, вы с Лёней учились? – как-то порывисто спросила Рита и, не дождавшись ответа, протянула мне сверху руку. Она, видно, хотела поднять меня на крыльцо и, странное дело, я подчинился и тоже подал ей руку, и она легко приподняла меня сразу на вторую ступеньку. Теперь я стоял с ней рядом, только лицо мое было чуть пониже, но всё равно я слышал её дыханье. И только одно мешало, смущало меня, я почему-то стеснялся смотреть ей прямо в глаза. Может быть, потому, что у неё были большие ресницы. И они все время метались, летали и почему-то напомнили мне быстрых и юрких стрижей. Так прошла минута, может, поменьше минуты, и она заговорила опять:

– А вы мне не ответили. Значит, вы с Лёней учились?

– Да, да! И даже на одной парте сидели. У нас в классе было восемь мальчишек.

– А где же они теперь? – она хмыкнула и посмотрела в упор. А ресницы всё также метались, стрижи не могли успокоиться.

– Ну, где же они? – она повторила вопрос.

– Иных уж нет, а те далече... – я вздохнул, а она прыснула в ладошку:

– Стишки читаете. Но я, мальчики, в них не секу, – она опять засмеялась. Смех был густой, масляный, как у цыганки. И так же призывно, цыганисто сверкали глаза. Они притягивали к себе, не отпускали.

– Мальчики, а теперь в дом, в дом! Вы что не слышите! Ду-ду – говорю. Поехали! – И она шагнула вперёд, потом оглянулась: – Лёнечка, не отставай. Ты сегодня как подоенный.

– А я жду твоих приказаний, – он виновато кашлянул и повесил голову...

А через минуту мы уже были на веранде, а затем попали в широкий вместительный коридор. Рита вышагивала впереди, как королева. Плечи её слегка покачивались, подавались назад, она как будто не шла, а плыла по волнам. И такие же волны упали на плечи. Это не волосы, а награда. «Цыганка Аза!» – подумал я с восхищением и рассмеялся. Рита оглянулась на мой смех и подарила загадочный взгляд, а Лёня был серьезный, как студент-аспирант. И вот мы уже в большой комнате. Она почти что квадратная и тоже напоминала сундук. Наверное, потому, что была забита до потолка. Даже все стены в коврах, на которых висели какие-то декоративные пистолеты, тарелочки, здесь же жались друг к другу большие и малые портретики в малахитовых рамках. И на полу – тоже большой пушистый ковер, в котором так и тонула нога, а в самом углу томилась книжная полка – стеллаж. Но книг там не было, зато возвышались горки из хрусталя и фарфора, А в середине комнаты – круглый стол, заваленный фруктами и бутылками. И всё это стекло горит, цветёт и слепит глаза. И я не выдержал:

– Роскошно живёте! Пора раскулачивать...

– Значит, понравилось? – Рита оглянулась на меня, и у неё заметались ресницы. – Ладно, ладно, не отвечайте. Я и так вижу, что одобряете. Я ведь цыганка – на расстоянии читаю.

– Цыганка?

– Ты её слушай, ё-мое. Она же у нас артистка. В каждой пьеске играла, когда клуб был. И романсы пела – люди рыдали.

– Лёнечка, закругляйся. А то развёл антимонию. – Она сердито задвигала плечами, и я перевёл разговор на другое:

– А молодёжи здесь много?

– Спросите что-нибудь полегче. Но если честно, десять лет назад было много, а теперь все убежали. И я бы уехала, кабы не он... – Она внимательно посмотрела на мужа, и тот опять стал покашливать. Потом как-то неловко задвигал плечами, точно был тесный пиджак. И я усмехнулся сам про себя – надо же! Как он её боится и прямо смотрит в рот.

Но мои мысли опять прервал её напористый голосок:

– Вот что, мальчики. Разбирайте свои стулья и поближе к столу. А у меня знаете что?..

– Не знаем... – схохотнул Лёня, и в лице у него снова проступило что-то угодливое, даже больное. А она лукаво дернула бровью:

– Выходит, не знаете, ха-а! А у меня сильно ладошки чешутся. К чему бы это? Кто-нибудь скажет?

– К деньгам, Ритуля, к деньгам! – затараторил Лёня и подмигнул мне – смотри, мол, какая она весёлая, голой рукой не тронь.

– Может, и к денежкам, а может, и к дождику. – Она подвинула стул и подсела рядом со мной: – Отчего загрустили? Наверно, проголодались? – Она смотрела опять на меня, потом резко повернулась к Лёне:

– А ты лошадок-то выпустил? Поди всё еще в загоне?

– Не волнуйся, Ритуль. Все сделал как надо. Всё путем, по уму. А теперь предлагаю по стопочке. За нашу встречу. Ну как? – И не дождавшись ответа, он разлил по рюмкам коньяк, и мы чокнулись. Лёня выпил залпом, и лицо сразу вспыхнуло, налилось краснотой:

– Понимаешь, в прошлом году завели лошадок. А что прикажете – жить-то надо. Вон Ритуля моя заболела джипом. Но не путайте, граждане, с гриппом, ха-ха...

– Чем, чем заболела? – Рита даже привстала на стуле.

– Да ладно уж. Не одна ты угорела. Такая машина не ездит – летает. Вот мы и сбросились с жёнушкой – и загнали в оградку джип. Посмотришь потом, оценишь... – Он весело посмотрел на меня, а я осадил вопросом:

– А лошадки тогда зачем?

– Ох, дитя ты дитя. Ведь Казахстан у нас рядом, а конинка-то – не свининка. За нее валюту несут. И чуть ли не в драку. Вот и гоним туда лошадок. За лето откормим, а там уж как повезёт...

– Не прибедняйся, Лёнечка. За эту конинку ты всех обобрал.

– Зачем ты?.. – Он обиженно заворчал, а я опять решил их отвлечь:

– Я вам, Рита, привез подарок.

– Потом, потом, на десерт. – Она прищурилась, поиграла ресницами и снова наполнила рюмки: – У нас сейчас – генеральная репетиция. А через часок я соберу покруче. И тогда всей семьей отметим.

И тут я не выдержал. Как будто кольнули меня в бок:

– А для полной семьи я вам желаю сынка. За это и чокнемся.

– Нет, нет! Такого добра нам не надо! – Она нахмурилась и покачала укоризненно головой. И только я хотел возразить, она тут же меня перебила: – Я тут недавно услышала. То ли анекдот, то ли басенка. Значит так: сын институт закончил и приезжает домой. А отец ему: «Сынок, ты уж взрослый стал – я тебе свои „Жигули“ дарю.» – «Хорошо, папа, хорошо. А что ещё?» – «А сейчас с тобой диплом спрыснем и в сберкассу пойдём. Я тебе сниму пять тысяч рублей.» – «Хорошо, – соглашается сын. – А что, ещё?» – «Через год оженишься, я тебе квартиру отдам, а сам с твоей матерёшкой где-нибудь прокантуюсь.» – «Хорошо, папа, хорошо, – соглашается сын. – А что ещё?» – «А через месяц, сынок, ты работать пойдешь. Я тебе кое-что присмотрел.» – «Ну, папа, заболтал, заболтал...»

– Ну и где тут мораль? – удивился Лёня и посмотрел вопросительно на жену.

– А мораль тут, мальчики, наверху – все современные детки такие. Так что рожать – выше сил... Вы, значит, пока покурите да погуляйте, а я на стол по-настоящему соберу.

– Верно, Ритуля! – поддержал её муж и сразу повернулся ко мне: – Ну что, горожанин, может, лошадок наших посмотришь?

– У нас и коровы есть. Три головы и две тёлочки, – подговорилась Рита. – Правда, сейчас наши доёны на выгоне. У нас с Лёнечкой появились и кролики.

– Всё имеем, взаймы не просим, – рассмеялся Лёня и похлопал меня по плечу.

– А как же вы успеваете?

– Да так, помаленьку. За лошадками, например, мои школьники ходят. Я ведь из совхоза ушёл, меня в школу переманили. А что? Я же биолог. Любимый ученик Ивана Григорьевича. На могилке-то у него бываешь?

– Виноват, Леня. Кругом недосуг да все некогда.

– Охотно верю и понимаю. Вот и мне школьники помогают, да и платить им не надо. Изучают предмет мой в натуре.

– Не в натуре, Лёнечка, а в разрезе! – Рита сбила ему шаловливо причёску и направилась к двери. Наверно, на кухню. А я снова к нему:

– Ну а кролики-то зачем? Неужели шапки будете шить?

– Тёща шить будет. Она у нас боевая. Сто тысяч стоит. Через часок появится – познакомлю. Да что уж – повезло мне с тёщей. Она и торгует у нас и баланс ведёт. И как коршун за всем следит. Знаешь птичку такую? Чуть задумался – и она тебе прямо на голову...

– А ты, Лёня, изменился.

– Не знаю, кацо, не знаю. А что прикажете делать? Оплакивать прошлую жизнь, коммуняк? Нет уж, извольте... Что-о? Ты не согласен? А у меня жена ещё девочка, гимназистка. Не нагулялась ещё, не наигралась. А ведь красавица, умница. Такой и денежки нужны и положение. Ты не согласен? Давай, спорь со мной, нападай!..

– А о душе-то ты, Лёня, думаешь?

– А это что за птица?

– Вот именно, именно... – ответил я невпопад да и разболелась голова, стало нехорошо. И он это заметил.

– А ты что-то побледнел. Давай, миленький, отдохни. Для тебя и комната есть. Одно плохо – там окно прямо на бор. А эти стервецы сильно кричат. Надоели гады. И ночью кричат. У Риты просто бессонница...

– Кто кричит?

– Грачи, конечно, грачи. Да ты не улыбайся – узнаешь. А теперь – на-ле-во! И марш за мной!

Через секунду мы стояли уже в маленькой, очень удобной комнате.

– Располагайся тут. Отдыхай. А я помогу жене. – И Лёня исчез.

А я огляделся. Комнатка была небольшая, квадратная и тоже походила на сундучок. Куда ни взглянешь – какие-то полочки, подвески, шкатулки. И через всю стену – старинный шкаф для белья. А сверху на шкафе – на подставочке птица. Она как живая, но сделана, наверно, из гипса. Это был голубок. Я подошёл поближе и дотронулся до головки. Она была холодная, мёртвая и походила на льдинку. А потом взгляд мой уперся в штору. Она вся тяжелая, с большими кистями и закрывала почти всё окно. Но только зачем? И я резко отдернул штору, а потом распахнул окно. И сразу же в комнату хлынул прохладный и лёгкий воздух. А вместе с ним надвинулось на меня что-то густое, парное, точно я нырнул в тёплую речку. Но это шумели сосны. Они как будто громко дышали, что-то рассказывали, и я замер, не смея дышать. Но вот мой слух различил другие, совсем посторонние звуки. Но что это, что? Да это же птицы! Это, наверно, грачи, – подсказала душа. И сразу же в груди что-то растаяло, просветлело, и мне стало легко-легко. А грачи кричали уже где-то рядом, на расстоянии ладони, и мне подумалось, что они вызывают меня, приглашают. Я засмеялся, я был почти что счастливый, грачи закричали так сильно, – и моё сердце забилось прямо у горла… И в этот миг они опять закричали, захлопали крыльями, наверно, что-то не поделили. А потом грачи стали стихать, успокаиваться, – и тогда оживали сосны. Они шумели тихо, размеренно и почему-то напомнили море. А море я любил сильнее всего. Ах, море, море, когда мы снова увидимся, когда же?..