Текст книги "Газета День Литературы # 84 (2004 8)"
Автор книги: Газета День Литературы
Жанр:
Публицистика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 9 страниц)
Валерий ГАНИЧЕВ БЕСЕДА С ЗИМЯНИНЫМ Из воспоминаний
«Комсомолка» 1978-1980 гг.
Декабрь 1980 года
Шел съезд писателей России, я был туда приглашен, попал и на заключительный прием во Дворце Съездов. Поговорил с несколькими писателями и подошел к центральному столу, где стояло все писательское руководство. Ровно и благожелательно поздоровался Марков, мимоходом Михалков, радушно Бондарев и Верченко. Раскланялся я и со стоящим в некоторой пустоте секретарем ЦК по пропаганде Зимяниным. Он же, как будто продолжая прерванный разговор, напористо и довольно резко выпалил:
– А вы что, считаете, что ЦК вам не указ?
– ??
– Вы что, считаете, что вам не обязательно считаться с указаниями ЦК?
Я, ощущая надвигающийся обвал, пытался выяснять его границы:
– Ну почему же, Михаил Васильевич? Где это видно?
– А вы не прикидывайтесь пай-мальчиком. Зачем развернули кампанию по дискредитации Краснодара, Ставрополя, Чечни, Северной Осетии? Вы что, хотите доказать, что у нас в стране есть коррупция? Что это наша главная опасность?
– Ну, Михаил Васильевич, ведь и у прокуратуры есть факты...
– Нечего выхватывать фактики. Вам надо оставить газету. И вообще, вы бросьте эти ваши русофильские замашки. Опираетесь только на одну группу писателей.
Я в ответ россыпь других имен, которые ему, конечно, известны:
– Все появляются, вот и Вознесенского, Рождественского, Евтушенко печатали.
Вознесенский почему-то у Зимянина вызывал аллергию, а вот Рождественский с его поэмой «210 шагов», напечатанной у нас, воспринимался благосклонно. Стихи же Евтушенко «Директору хозяйственного магазина» секретарям не понравились. Особенно не понравились шефу телевидения Лапину. Евгений писал в них о том, что торгаши воруют и прикарманивают богатство народа. Впоследствии, когда на закрытых совещаниях объясняли, почему сняли Главного редактора, то говорили об очернении действительности, раздувании фактов коррупции. В качестве примера назывались не фельетоны Цекова и другие резкие публикации о воровстве (по-видимому, чтобы не привлекать внимание), а стихи Евтушенко. Народ, почитав их, пожимал плачами: что тут крамольного? Ну, приворовывают торгаши, но ведь и сильные мира не святым духом живут. Да и поэт Евтушенко из-за границы не вылазит. А это ведь – тряпки, валюта. Я понимал, что тень от взяточничества, коррупция, безусловно, обнаруживают реальный источник распада и надо бы направить силы государства и партии против. Но тогдашнее руководство больше беспокоило разрастающееся русское самосознание как главная опасность для наднационального, коммунистического, интернационального глобализма. Я решил бросить главные козыри, хотя и понимал, что игра в «Комсомолке» проиграна.
– Михаил Александрович Шолохов нам тоже советовал бороться против всякой скверны.
Зимянин пожевал губами и без всякого перехода сказал:
– Мы вас не выгоняем. Просто возраст пришел (я подумал, что почти все Главные до меня были старше и возраст аргументом не служил, когда их меняли или выгоняли).
– Мы вам предлагаем Научный центр в ВКШ или «Роман-газету».
Хотя я и ждал расправы, но все-таки это было неожиданно. Зимянин, наверное, это понимал и внешне примиряюще еще раз повторил:
– Мы вас не прогоняем, – затем предупредил.– не жалуйтесь только никому. Возраст пришел. Завтра позвоните.
Что мелькнуло в его голове: член ЦК Шолохов, или стоящие рядом писатели? Или прорывающийся во власть Черненко, проявляющий симпатию к «Комсомолке», ленинградский Романов, или однорукий сталинист, помощник Генерального Голиков?.. Не знаю.
Я и не собирался никому жаловаться. Хотя борьба за русское начало во властных и политических структурах для меня заканчивалась, никто не мешал пока мне осуществить ее в других местах.
Возможно, литературное поле было самым лучшим из них. Я соприкасался с ним уже почти двадцать лет, сам был его частью, многих писателей знал, со многими был толерантен, не допуская вульгарного отрицания или хамства (хотя иногда хотелось кое-кого послать и подальше. Да они и сами уезжали туда).
Мы стояли на виду у всех, с наполненными шампанским бокалами. Маленький, ершистый человечек уже решил (хотя я и понимаю, что у него были указания) мою судьбу. Я, с выработанной за многие годы выдержкой, размеренно кивал головой и уже думал о будущей неспокойной и опасной жизни. Так и завершался мой коммунистический, идеологический, издательский и газетный период жизни, вырубался комсомольский «вишневый сад» на виду у «литературной общественности». Правда, об этом еще никто не знал. Мне же не надо было уезжать за границу, чтобы соединяться со своим народом, и отныне я не был огражден от него своими внешними регалиями: Главный редактор, машина, «вертушка» и вот даже два, почти три года, так называемая «Кремлевка» (т.е. хорошие продукты по себестоимости), за которую было стыдно, но от которой никто не отказывался.
Отошел я от Зимянина спокойно. Подвыпивший поэт Володя Фирсов с главным редактором «Молодой гвардии» Анатолием Ивановым остановили меня у своего стола и предложили выпить за добрую беседу, которую видели все писатели:
– Мы любовались вами, двумя умельцами,– как всегда, прифыркивал Фирсов,– так внушительно вы стояли и говорили вместе. Власть всё больше уважает нашего брата.
Я покивал головой (...да, уважает...) и поехал в «Комсомолку», надо было очищать сейф.
Руслана ЛЯШЕВА ВКУС ЧЕЧЕВИЧНОЙ ПОХЛЕБКИ
Тут как-то увидела я: на улице чечевицу продают – и вспомнила библейское предание о первородстве, которое старший брат отдал младшему за чечевичную похлебку. Решила попробовать на вкус чудесное блюдо, купила. А что? С картошечкой, лучком и бульонными кубиками чечевичная похлебка получилась – пальчики оближешь.
Внезапно обнаружила, что вкус популярного кушанья сегодня для многих притягателен, только не в библейском, а в юридическом толковании. Ведь чечевица – это собственность, деньги; словом, капитал, а первородство, стало быть, – власть; и хоть слова изменились, связь между понятиями осталась прежней, одно обменивается на другое. Но эту парочку сладкой не назовешь, если воспользоваться рекламным слоганом; их взаимоотношения, скорее, – вечный бой, покой им только снится.
Особенно сильно скандалит супружеская пара: власть – «Она», капитал – «Он», – когда накатывает пятое время года, так назвал «горячую предвыборную борьбу» поэт, прозаик и журналист Константин Присяжнюк в фельетоне «Пятое время года» (Городской литературный журнал «Город». Тольятти, 2000, №2), описывая местный пейзаж и обобщая предыдущие баталии. Поскольку жанр фельетона автор назвал «заметками натуралиста», то и в описании он придерживается натурфилософской терминологии: «В природе чувствуется нагнетание оживления и расцветание суеты. Крыши начали свое периодическое движение набок. Проклюнулись, окуклились и одуплились первые кандидаты. Да-да, не удивляйтесь – кандидат, согласно последним научным данным, появляется на свет тремя способами. Кроме собственно рождения, широко используется еще метаморфоза и реинкарнация».
В Москве, на которую, как девятый вал, накатывает пятое время года – выборы в Государственную Думу на носу, способов появления кандидатов гораздо больше, чем в Тольятти; столица есть столица, но психология у владельцев чечевицы, похоже, везде одинаковая: «А за всем этим, в тишине и охраняемом спокойствии, обстоятельно выбирают себе кандидатов по вкусу величавые и неторопливые Большие Пацаны. Прикидывают, кому сколько дать и что потом при этом можно взять, кому объявить поддержку на словах, а кому на деле – и достоин ли кандидат вкладываемых средств в принципе, не начнет ли потом нахально отдирать справедливо присосавшихся инвесторов? Впрочем, упаси вас Бог выходить в полночь на болота... то есть, извините, лезть со своим исследовательским любопытством в дела Больших Пацанов. Есть у природы вещей вещи, которые простому натуралисту трогать не след».
Хороший, между прочим, совет! Чтобы им пренебречь, надо обладать немалой отвагой, и в этом «натуралистам» из «Новой газеты» (2003, № 50) не откажешь. Евгения Альбац упрекает московских Больших Пацанов за то, что те три года назад (президентские выборы) «стали апологетами и финансистами авторитарного режима, к тому же замешанного на системе советского КГБ». Авторитарная система, мол, «при всем ее, казалось бы, удобстве для крупных бизнесменов на самом деле жизнь им не упрощает, страховки от неопределенности не дает. Издержки при демократии – да, большие, но издержки при авторитаризме – тюрьма. При демократии денег чуть-чуть меньше, расходы на бюрократов и социальные нужды чуть-чуть (восхитительный пассаж! – Р.Л.) больше, но при авторитаризме – денег много, да в тюрьме они не к чему». Это иной жанр, нежели у поэта из Тольятти; здесь скорее плач Ярославны по Платону Лебедеву, директору группы «Менатеп» и четвертому человеку в ЮКОСе, «который сидит сейчас в Лефортове по делу девятилетней давности». Дескать, сколько ни имей чечевицы, а из тюрьмы с ней – с похлебкой! – до первородства не дотянешься. Ярославна собрала волю в кулак, отерла горючие слезы и не удержалась от укора Большим Пацанам: «Тем более, что олигархи сами им (обладателям „первородства“.– Р.Л.) показали: деньги – это власть, а большие деньги плюс власть – это безграничная власть».
Ей вторит Юлия Латынина – ну, прямо хор плакальщиц, как в библейские и фольклорные времена, – и тоже убивается по страдальцу Лефортова; номера «Новой газеты» – 50 и 52. «Компания против бизнес-сообщества будет шириться», – пророчествует Ю.Латынина и даже, не к ночи будь сказано, поминает стихию: «Стихийное движение прокурорских масс», такой заголовок второй статьи. Она отважно ведет прямой репортаж «с болота», перечисляет все передряги, случившиеся с владельцами чечевицы, и упрекает силовиков, что у них большой аппетит, и так жалостливо живописует тяжелую долю Больших Пацанов, что можно расплакаться. Страдальцы, они еще «избранцев» (словцо Костантина Присяжнюка) не успели выбрать, а их уже беспокоят. Ой-ой! Может, пора создать Фонд помощи притесняемым Большим Пацанам? Пусть пенсионеры скинутся по десятке, посылали же они президенту России по 30 рэ, тут можно чуток снизить расценки и червонцем обойтись. Если 4 миллиона «пенсов» проникнутся Юлиной жалостью, то 40 млн. рэ будут обеспечены. Согласно Александру Македонскому, осел, груженный золотом, любой город возьмет. Лефортово неужели не уговорить за 40 млн. рублей? Да, быть того не может. Словом, неужели 40 млн. рэ не хватит на чечевичную похлебку? Тьфу! На поддержку чечевичной похлебки, то есть на поддержку поддержки чечевичной похлебки? Должно хватить. С такими деньжищами от народа Больших Пацанов в сортире не успеют замочить. Во всяком случае кто-нибудь из них да останется, он-то со своей чечевицей и завершит страду «пятого времени года» и двинет своего «избранца». Но предвыборное время летит с космической скоростью, не упустить бы Ю.Латыниной подходящий момент; пора-пора выходить к народу с инициативой насчет Фонда помощи.
Правда, кое-какие сомнения закрадываются в душу после чтения беседы В.Бондаренко с депутатом Госдумы РФ С.Глазьевым («Нас ждет цивилизация трущоб». Журнал «Наш современник», 2003, №7). Сергей Глазьев обнаружил совсем иной вкус у чечевичной похлебки: «...Следовало бы пересмотреть принципы налогово-бюджетной политики. На сегодняшний день главным источником доходов в нашей стране является сверхприбыль от эксплуатации природных ресурсов. Так называемая природная рента. Она большей частью уходит за границу вместе с валютной выручкой от экспорта сырьевых товаров. И служит средством для обогащения узкой группы привилегированных лиц, выросших на приватизации государства в ельцинскую эпоху. По закону недра являются государственной собственностью, и государство вправе, как собственник недр, забирать сверхприбыль от их эксплуатации себе. Именно так поступают все уважающие себя страны, начиная от Кувейта и заканчивая Норвегией. Вне зависимости от того, феодальное это государство или же сверхцивилизованное, западная страна или мусульманская, – везде, где есть нефть, государство природную ренту взимает в доход общества. Это справедливо и экономически оправданно. Сверхприбыль направляется на цели развития всего общества, а не просто в карманы олигархов, которые тратят ее на собственные нужды. У нас этот мировой опыт распределения сверхприбыли должен быть применен. Это и в нашей духовной традиции. Это и соответствует нашему закону – как собственники недр мы должны получать прибыль в интересах всего общества. Это примерно около 20 миллиардов долларов в год, что поможет нам увеличить расход бюджета на обеспечение социальных гарантий практически вдвое (а не „чуть-чуть“, как у Евгении Альбац – Р.Л.). Кроме того, нынешняя налоговая система слишком тяжела для развития экономики: самым обремененным фактором являются труд и производство. На труд и на производство у нас ложится главное налогообложение».
Прошу прощения за длинную цитату, но коли уж мы вошли во вкус чечевичной похлебки, так надо ее хорошенько распробовать. Выходит, вкус зависит от поваров, кто и как эту самую чечевицу сварит или сварганит. Почитаешь С.Глазьева и почешешь в затылке: может, «пенсам» не след торопиться с червонцами в Фонд помощи Большим Пацанам? Может, наоборот Большим Пацанам надо поспешить с помощью и «пенсам», и врачам, и учителям, ну то есть госбюджету. Как-никак, 20 миллиардов долларов на пороге Госдумы не валяются, когда она лепит заплатку на заплатке принимаемого годового бюджета. А-а?
А первородство? Так оно, по закону, принадлежит вроде тому же, у кого и чечевица, ну то бишь государству. Другое дело, здесь тоже всё не просто. Интересно высказывание Владимира Гусева еще 60-х годов, но вновь ставшее актуальным: «Вероятно, в истории каждому периоду длительной и „волевой“ единоличной власти наследует эпоха „смут“ и кризиса – эпоха „расхлебывания каши“ и безверия» («Литературная газета», "Дневник-64, 2003, № 30).
Вот и прозаик Юрий Козлов анонсирует в «Литературной России» (2003, №29) роман Александра Галкина «Смута», который собирается переиздать «Роман-газета». Роман вышел в издательстве «Художественная литература» в 1936 году и так убедительно проанализировал связь «смуты» с первородством, что рецензия не заставила себя долго ждать: в самое короткое время автор был арестован и расстрелян. «По Галкину,– комментирует произведение Ю.Козлов,– „реформы“ и след в след идущая за ними смута являются поначалу как бы звеньями одной цепи. Стоит только „ослабеть“ одному звену, тут же „укрепляется“ другое. И наоборот. Это происходило во времена Бориса Годунова. Происходит и сейчас... новые собственники (олигархи) давят на власть, чтобы она отдала им последнее из того, способного приносить прибыль, что еще осталось у государства. Власть, таким образом, оказывается перед нелегким выбором: или уступить новым собственникам и тем самым лишиться в глазах народа всякой легитимности, или вступить с ними в борьбу и подставить себя под удар. Ведь ресурсы власти ограничены, возможности же денег, как известно, беспредельны».
Н-да, с этими библейскими штучками-дрючками, чечевичной похлебкой и первородством, без поллитры не разберешься! И зачем только я купила на улице чечевицу? Теперь ломай голову, что к чему? Как говорится в народе, не было у бабы забот, так купила она порося. Остается одно, утешить себя стихами Виталия Шабанова (сб.: Муза белых воротничков. Литературное агентство Вячеслава Смирнова. Тольятти, 2000), они хоть и не о чечевичной похлебке, но всё же о тарелке супа; близко, в общем, к оной теме.
Неправильно мы все живем!
Верней – живем мы глупо:
Порой друг другу глотки рвем
Из-за тарелки супа.
А к жуликам и подлецам
Терпимы мы обычно,
Как будто платят они нам,
Причем весьма прилично!
Прочтешь и обронишь меланхолично: кому-то, наверное, и платят. Константин Присяжнюк в «Заметках натуралиста» такой возможности не отрицает: «Лихо пьют кандидатскую халяву профессиональные работники пера и топора, которым принципиально наплевать, кого в грязь, а кого, за соответствующую плату, в князи». Оно, конечно, всяко бывает, сказал бы народ, если бы его спросили.
Сергей МИХАЙЛОВ НА РАЗВАЛИНАХ ИМПЕРИИ
*** Сейчас мне снится снег.
И снится дом – не здание, а детство,
фундамент жизни. Мерзлая земля,
зима. Ее приход в Молдавии всегда
был поздним – так запаздывали вести,
хорошие, плохие – всё одно.
Мне снится снег.
И старый виноградник (в декабре
лоза стареет, сбрасывая зелень
и превращаясь в черные жгуты, как руки мумии).
Я чую запах мертвой
листвы – она уже хрустит,
не шелестит, под лапами дворняги,
бегущей длинным рядом. Снег идет.
И я иду за ней. Мелькает строй
пустых шпалер. Собака что-то ищет,
обнюхивает листья, то замрет,
то вскинет голову, то поменяет ряд –
бежит, бежит, иду за ней, а снег
всё сыплет, и уже наполнил воздух
до самых туч, но землю только чуть припорошил.
Я провожу рукой
над верхнею губой и ощущаю
пушок взросления. Он точно первый снег:
такой же мягкий и такой же редкий.
Так значит, мне... пятнадцать?
шестнадцать? школа? бабушка жива?
любовь еще нечаянно нагрянет?
И я уеду, ею оглушенный...
Не потому ли я сейчас брожу
по винограднику, что не успел проститься
ни с ним, ни с кем? Ни с этою дворнягой.
Но где она?
Ее простыл и след...
Простыло всё: земля и виноградник,
орешник на холме и южный ветер,
простыли птицы – звука их не слышно.
Мой слух остыл, и зрение, и память.
Снег падает отвесно, как стена,
вдруг уплотняясь, не пуская дальше.
Я слышу вздох, и вижу, как тепло,
вот только бывшее моим, проходит
сквозь стену сна, а я, уже чужой
ему – я остаюсь всегда по эту
сторону...........................
Здесь осень. По утрам
еще темно. В окно глядишь, как в бездну.
Дождь точит стекла. Судя по всему,
еще мы долго снега не увидим...
Но с каждым днем все выше ртуть. На рынках
растет в цене молдавский виноград.
И этой ночью время отступило
на шаг назад, на час. На зимний лад
пойдет теперь у нас. Зима сама
уже в пути. Немного запоздает,
но все ж придет и свежею газетой
расстелет снег за окнами – читай
любые новости, ищи свои следы
среди примет, имен и фотографий
ушедших из дому вчера и двадцать лет
не объявлявшихся. Найди себя, верни.
НАХОДЯСЬ НА РАЗВАЛИНАХ...
Находясь на развалинах Империи:
хорошо быть туристом, который приехал сюда
в одиночестве или с подругой, который, отчаявшись
изменить сюжет своей неизбежной драмы, решил, по
крайней мере, ненадолго, сменить декорации, так
сказать, подобрать посветлее задник, которому,
собственно, наплевать на эти развалины, что он и делает
время от времени себе под ноги;
хорошо быть также исследователем (историком,
археологом, искусствоведом), которому вовсе не
наплевать на эти развалины, потому что, во-первых,
он рассчитывает найти в них массу интересных
деталей, упущенных его коллегой из Массачусетского
университета, во-вторых, он не раз убеждался,
что плевать в такие колодцы себе дороже (уже потому,
что за это платят хорошие деньги. Не за плевки,
естественно, а за интерес к сухим колодцам), и
в-третьих, он, черт возьми, в экспедиции в таком
возбуждающе гибельном месте, куда постоянно, как
мотыльков на огонь, влечет толпы туристов
с подругами и без них, а кроме того – местные жители,
особенные печальной красотой, осколки Империи,
что называется, которых и следует изучать
по большому счету;
хорошо быть просто экскурсоводом, хорошенькой
девушкой, у которой за плечами два курса, скажем,
истфака, старшекурсник, уехавший этим летом на море
с ассистенткой кафедры физкультуры, больная мама
в родном нелюбимом городе да платье на сломанных
плечиках в местной гостинице без названия, куда
хорошо бы вернуться с кем-нибудь из сегодняшней
группы, молодым и при деньгах, чтобы бросить всё это,
эти кругом развалины, везде одни развалины,
к дьяволу, и завтра же улететь за мамой, поселиться
всем вместе в его небольшом, но уютном доме у моря,
растить детей, поливать цветы и помнить
из исторических дат только день этой встречи;
плохо быть частью этих развалин, к примеру, диваном,
который, в окружении красного канта с табличкой
«Не садиться» на трех языках, давно забыл свои
интимные обязанности и приличествующие отделке ампир
манеры, опошлился и, как парализованный дон жуан,
провожает потертым взглядом зады туристов;
плохо быть куском лепнины, купидоном или химерой,
с одной стороны, бесспорно повезло, что не растерли
в пыль, а с другой, всё же неловко перед собратьями,
которым повезло гораздо меньше, что, если вдуматься,
уже не столь бесспорно, поскольку само существование
уцелевших представляется им абсолютно бесцельным,
что совсем уж как-то по-человечьи, нет, тяжело;
плохо быть фотографией на стене над диваном,
потому что все проходящие, в конце концов, смотрят
исключительно на тебя, тычут пальцами, как самые
близкие родственники, спрашивают экскурсовода,
подлинная ли ты, и, прищурившись на мгновение,
наконец находят то, что и запомнится им на долгие годы:
сходство «этого мальчика в первом ряду, на коленях»
с соседским мальчишкой (собственной дочкой, внучкой,
первым учеником, просто кого-то напоминает);
плохо быть самим этим мальчиком-юношей-молодым
человеком-господином в шляпе-стариком в каталке, который
не помнит точно, где стоял его дом, но да-да, где-то в этом
районе города, который тоже, в каком-то смысле, часть
развалин, увезенная в детстве в благополучное место и
утерявшая, среди других потерь, и место в общем ансамбле
(слева-справа), и язык, на котором ему называли когда-то
предметы, стоящие тоже не на своих местах, и самое право
вернуться сюда через парадное, а не во флигель, как водят
туристов, которого и отличает от прочей группы лишь
смутное подозрение, что всё здесь было иначе, не так,
как рассказывает эта девочка.
МОЙ СОБУТЫЛЬНИК
Подражание Ф.Х. Даглардже,
как если бы он был и вправду эллином
Фрэнку Лайону, русскому танкисту
***
Мой собутыльник, не знаю про душу, но совесть,
Думаю, в печени нашей живет – и печень ее производит.
Ты же, чем далее пьешь, тем более печень сажаешь –
Так что и ей все трудней для тебя вырабатывать совесть.
Вот отчего у тебя проявления свинства, понятно.
***
Мой собутыльник, я понял, зачем человек истязает
Ближних своих и себя: боль – ты задумайся! – освобождает.
Зуб, например, разболится – неужто ты вспомнишь о мелких
Дрязгах житейских, которые часто в стакане ты топишь?
Нет! Так позволь тебе вмазать – и думай о вечном, о боли...
***
Мой собутыльник, ты лезешь ко мне целоваться.
Я же не знаю тебя, и любви твоей тоже не знаю.
Больше скажу: протрезвею – ты станешь мне просто противен.
Свойство любви опьянять, увы, отягчает похмелье.
Что ж... будем пить без конца, ведь любовь это дело святое!
***
Мой собутыльник, взгляни, как танцует вон та молодица!
Сколько экспрессии! грации! Так бы она и в постели
Самозабвенно любви предавалась! Но знаю – не станет...
Верно, она из таких, для которых глаза представляют
Большую ценность, чем всё остальное в мужчине.
***
Мой собутыльник, супруга меня упрекает,
Что я всегда допиваю бутылку до капли последней.
«Нет бы оставил», – она говорит. А сама не оставит
Склянку с духами, пока не нацедит последнюю каплю.
В противоречиях женских я вижу причину всех гендерных споров.
***
Мой собутыльник, выпьем здоровье политиков: это святые
Люди. Они выполняют неблагодарную миссию: служат козлами
Наших грехов отпущенья, а сами вполне безобидны: ни бомбы,
Ни ятагана в руках. Только слово дано им. И что же мы слышим?
Что и повсюду, где двое беседуют: «Ты уважаешь меня?» – «А ты уважаешь?»
***
Мой собутыльник, с тобой ли такое бывает:
Выпьешь немного – и хочется выпить побольше,
Выпьешь побольше – о малом теперь помышляешь,
Малую справишь нужду – и счастья большого захочешь,
Так и сидишь – меж великим и мелким посредник. Бывает?
***
Мой собутыльник, пока мы с тобою сидели
В этом прокуренном месте, властями и богом забытом,
Многое в мире случилось, и мир изменился. Но что-то
Мне говорит – изменился не в лучшую сторону. Значит,
Мы, не участвуя в этом, немного, мой друг, потеряли.
г.Калининград
