Текст книги "Танго вдвоем"

Автор книги: Гаяне Аветисян

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 10 страниц)

– Я подарю тебе другой и тоже с интересной историей, – попытался отшутиться я.

– Да, история классная. И все ведь началось с танго. Ты помнишь, что говорил Фрэнк?

– Фрэнк? – я стал считать до десяти, чтобы не сорваться. Мне не хотелось ссориться с Мари.

– Фрэнк говорил: «Танго – великий танец. Это не жизнь. Если ошибся, танцуй дальше» – произнесла она заученную фразу.

Я ничего ей не ответил. В этой истории я постоянно ошибался во всех своих предположениях, и только сегодня, танцуя в старом заброшенном доме, я ни разу не ошибся. Вероятно, это и было настоящее танго, когда действительность кажется галлюцинацией. И если бы можно было повернуть время вспять, я стал бы самым послушным учеником танго, в котором, уверен, главное не шаги, как мне когда-то казалось.

В телефонной трубке раздались гудки, вероятно, Мари не дождалась, пока я досчитаю до десяти. Я совершенно не расстроился и твердо решил, что по возвращению из Германии съезжу в Душети и приглашу Нино в Татев. В Зангезурских горах я подарю ей огромную охапку полевых цветов – лилий, васильков, колокольчиков. Мы будем бродить по горным тропинкам, окруженные тем спокойствием и счастьем, которые остались в памяти Эмми.

Бархатный дождь

Запах ее шелковых волос стал частью его жизни с первого дня знакомства.

В то весеннее утро дождь, слегка накрапывая, заставлял прохожих раскрывать черные зонты или вставать под навес. У нее не было зонта, и она, зажмурив глаза, смело подставила лицо навстречу мартовскому дождю. Дождь весело барабанил по пушистым ресницам и, стекая по щекам, исчезал за кромку бархатного воротничка.

Он не сразу увидел девушку с зажмуренными глазами, а только тогда, когда впереди идущие машины стали поочередно тормозить. Его новенький «Опель» послушно встал в шеренгу разноцветных машин. От нечего делать он стал смотреть по сторонам и увидел девушку, стоящую без зонта прямо напротив своей машины. Странное поведение делало ее непохожей на остальных, и он, из любопытства, стал разглядывать ее.

Почувствовав пристальный взгляд, она улыбнулась, как улыбнулась бы своему давнему другу. Он не стал улыбаться в ответ, а только приоткрыл дверцу машины. Черные зонты, стоящие рядом, чуть приподнялись, но девушка успела впорхнуть и сесть на переднее сиденье, прежде чем закрылась дверца машины.

Она сидела совсем близко, и можно было разглядеть ее профиль, но он не стал этого делать, а только прислонился к сиденью, протянув руку вдоль бархатного воротничка, чтобы проверить, хорошо ли закрыта дверца. Он нечаянно прикоснулся к мокрым волосам, почувствовав нежный запах весны. Ему показалось, что он везет не девушку с остановки, смело мокнущую под дождем, а целую охапку весенних полевых цветов. Так он узнал, как пахнут ее волосы.

Возле метро девушка попросила притормозить и, поблагодарив его кивком головы, выпорхнула из машины. Он не спросил ее имени, но память о шелковых волосах не давала ему забыть ее в течение последующих дней, пока они снова не встретились.

Он не был мечтателем из тех, кто свою мечту превращает в грустную иллюзию; и поэтому для первой встречи выбрал уютное кафе на втором этаже старой гостиницы. Гостиница обычно пустовала из-за неприглядного вида и отсутствия современных удобств, чего нельзя было сказать о маленьком кафе, где на горячем песке выстраивались чашки с горьким кофе. Здесь продавались лучшие пирожные в городе. Их выпекала пожилая женщина, живущая напротив гостиницы. Каждое утро она приходила сюда с коробкой свежевыпеченной сдобы. У нее всегда было несколько минут, чтобы разглядеть посетителей. Совсем молоденькие девушки ели пирожные так, как едят их только в юном возрасте, и пожилая женщина, отметив удовольствие на их лицах, радовалась вместе с ними. Иногда она спрашивала себя – что делают эти юные существа здесь, в этой старой гостинице, да еще в компании мужчин намного старше себя? Увиденное не давало ей покоя; к сладкому запаху пирожных примешивалась какая-то непонятная горечь. «Нет, что-то тут не так», – говорила она себе. Сладкая приманка на столиках была для нее единственным заработком. Совсем маленькой она помогала матери просеивать муку и лепить пирожки. У нее не было пластилина, чтобы вылепить медвежонка или куклу, и она лепила пирожки. После школы пошла работать на кондитерскую фабрику и проработала там до пенсии. А теперь приносила свои пирожные в эту старую гостиницу. Многих посетителей кафе она знала по лицам, некоторых по именам. Новички сразу привлекали ее внимание. Как, например, вот эта девушка за первым столиком и ее спутник.

Девушка сидела чуть наклонившись, придерживая кусок шоколадного бисквита двумя руками, чтобы не запачкать прозрачную шифоновую блузку. Мужчина, напротив – сидел неестественно прямо, будто прирос к стулу. Улыбаясь, он смотрел на девушку, любуясь тем, как она ела. Пожилая женщина не стала особенно приглядываться к ним, лишь отметив про себя то, что мужчина любуется не только девушкой, но и ее пирожными. И только проходя мимо, она услышала обрывок разговора.

– Ты так красиво ешь. На тебя приятно смотреть. В тот день на остановке ты мокла под дождем. Тебе не было холодно?

Дождь был теплым, – ответила она.

– Да, дождь был теплым, – повторил он.

– Бархатным, – рассмеялась девушка.

Ему нравилось в ней абсолютно все, особенно та легкость, с которой она говорила, ела и улыбалась. Одним словом – юность, не претендующая на белоснежную фату и отношения, в которых не было ничего, кроме скучных обязательств.

Старая гостиница и запах шелковых волос переплелись во что-то большее, чем обычный флирт, и он перестал думать о других женщинах. Ее семнадцать лет не соответствовали его сорока, но вмещали в себя все, что было у него до нее с другими женщинами и возвращали его в забытое прошлое.

Летом они сменили старую гостиницу на домик в пригороде Майами. Фирменные пирожные заменил им пирог с лаймом, а маленькое кафе – кубинские и мексиканские рестораны с открытыми верандами. Ей нравилось кормить пеликанов рыбными крошками, развлекаться в шоу с дельфинами и морскими черепахами и слушать уличных музыкантов. Ему – наблюдать за заходящим солнцем, обнимая шелковые волосы, пахнущие весной.

Он говорил ей, что здесь красиво.

Она, пожимая плечами, отвечала: «Здесь нет бархатного дождя». И они оба смеялись, вспоминая старую гостиницу.

Осень выдалась дождливее обычного. Работы оказалось невпроворот; он находился в постоянных разъездах, и девушка снова вышла на остановку без зонта, но уже в осенний дождь. Дождь лил как из ведра, и машины проезжали мимо. Девушка хотела уйти, но тут подъехал мотоциклист в черной куртке и, окинув небрежным взглядом, крикнул: «Карета подана!».

Девушка обрадовалась мотоциклисту больше, чем обрадовалась бы самой дорогой иномарке. Крепко обняв его спину, она спрятала мокрое лицо в мягкой кожаной куртке. Они поехали по скользкому асфальту навстречу резкому ветру, не боясь холода и дождя, оставляя за собой огромные лужи и торопливо идущих прохожих. В сумке через плечо зазвонил телефон, но его мелодии предпочли песню ветра и дождя, обещавшую счастье, в котором не было ожиданий, повторений и ошибок. Счастье, похожее на дегустационный зал с множеством разнообразных вин, каждое из которых хотелось попробовать.

Мотоциклист тоже не был мечтателем из тех, кто свою мечту превращает в грустную иллюзию, и они очень быстро оказались в комнате с огромной старой софой, колючим кактусом и почерневшей кофеваркой. В ванной девушка нашла наполовину использованный шампунь и большое махровое полотенце.

Мотоциклист без шлема и кожаной куртки выглядел вполне симпатично. Открыв кран с горячей водой, он стал набирать ванну.

– Сейчас приготовлю ванну по-египетски. Ты знаешь, что добавляли в воду для египетских цариц?

Девушка пожала плечами. Она не читала книг.

Телефон продолжал звонить, и от этого сумка набухала и становилась назойливо-неприятной, а потому и незамеченной. Крохотный мобильник хотел помочь тому, кто так настойчиво звонил из кабины серебристого «Опеля», ехавшего в сторону аэропорта, но сумка оставалась застегнутой наглухо. Из ванны доносились то всплески воды, то приглушенный женский смех. Звонки через несколько минут прекратились и повторились только через неделю.

Запах ее шелковых волос стал частью его жизни, и он не мог думать о других женщинах. Он пытался ее разыскать, когда приезжал всего на несколько дней из очередной командировки, но ее мобильник молчал, и он, по привычке, шел в старую гостиницу, заходил в кафе, заказывал горький кофе, надеясь на случайную встречу.

Может быть, и она захочет его увидеть именно здесь?

Однажды, выходя из гостиницы, он увидел проезжающий мотоцикл. Парень в шлеме и девушка с распущенными волосами летели навстречу ветру. На улице шел по-осеннему злой дождь. Он хлестал по лицу колючим холодом, мешая разглядеть девушку. И лишь мысль о шелковых волосах делала его почти бархатным.

Цветы чертополоха

Варино сердце застряло в горах, где Карабахские и Мровские хребты сближаются друг с другом, где климат мягче и люди добрее. А вокруг столько лесов! Здесь и дуб, и граб, и липа с ясенью. На лесных полянах – тюльпаны, лилии, фиалки, лесная роза. Вокруг горные речушки, озера, роднички. Необыкновенно красивый край! И нет ему равного. Не потому ли зачастили гости из далеких стран? Приедут, посмотрят на эту красотищу, пошепчутся меж собой, будто чудо какое увидели. А карабахцу и невдомек: он-то это чудо каждый день видит.

«Ни мира, ни войны», – скажут гости. Скажут и уедут. И слова эти словно разбитые хрусталики разлетятся повсюду.

– Слышали? Опять приграничные районы обстреливают.

– И что этим азерам нужно? Неужели мало собственной нефти?

– Территории им нужны. Хотят вернуть семь районов.

– Не семь, а пять

– А я говорю – семь.

– Пусть только сунутся. Карабахцы воевать умеют.

– Пусть попробуют.

– Кому-то выгодно, чтобы люди жили в постоянной вражде.

– Не дай бог, не дай бог быть снова войне.

– А я слышала, что скоро наступит конец света.

– Да замолчи ты, типун тебе на язык. Думать о хорошем надо.

– Вот ты и думай, а я пойду, дел у меня много.

– И у меня… и у меня…

Варя никого не слушает и о войне не думает. Живет себе в старом прогнившем доме. У нее свое хозяйство – немного земли, куры, индюшка, две козы, пчелы.

Любит Варя свой родной край. Нравится ей гулять по лесу и не боится ни медведя бурого, ни дикой козы, ни рыси. Только если вдруг зайчик пробежит или белка на дереве притаится – кажется ей все чудным. Знает Варя всякую тропинку, заросшую полевыми цветами, что ведет к старинному монастырю Дадиванк.

В начале весны здесь появляется пряная дикорастущая зелень. Умелые хозяюшки добавляют к ней немного огородной зелени, лесного щавеля, сушеного кизила и пекут лепешки с зеленью. Пекут непременно на костре, чтобы получились с привкусом дыма, и кушают очень горячими. Летом собирают ежевику – крупную, сочную, сладкую. Осенью – терпкий кизил и орехи.

В лесной гуще над самым обрывом прячется чертополох, тот самый, что отпугивает всякую нечисть. Верит Варя в его колдовскую силу, но никому об этом не рассказывает.

Многое с годами забывается, но в то последнее лето, перед самой войной, солнце светило ласково, цветы росли повсюду. Чертополох примечали издали – колючий, с фиолетовыми и розовыми головками. Как же случилось, что так больно укололась она в то последнее ласковое лето?

«Сходи к Дади (Дадиванк), найди место, где растет розовый чертополох. Как дойдешь до обрыва – пройди его верхом, сверни налево, потом еще метров сто до лесной гущи. Там и ищи. Цветок срежешь в жаркий полдень, да смотри, чтобы никого вокруг не было. Наберешь родниковой воды возле реки Тартар. К кочевникам не подходи, не заговаривай, от этой саранчи держись подальше»…

Слово в слово помнила Варя наказ старой Айкуш. Уговорила отца взять с собой на высокогорное пастбище. Схитрила: сказала, что растет там лечебная трава. Соберет для матери; невмоготу смотреть, как задыхается та от кашля. Всего-то на денек-другой. Не потеряется, не заблудится. «Хорошо, хорошо», – только и сказал отец, а когда стали собираться, позвал Ашота, соседского сына, ехать с ними на сенокос.

Выехали ранним утром. Только начало светать, как уже повсюду раздавались голоса погонщиков: «Эй, дорогу, дорогу!». Дорога в этих местах не асфальтированная: то проваливается куда-то, то застревает огромным камнем так, что приходится останавливать машину. Отец по обыкновению ругает власти Апшерона: мол, такие-сякие, все гребут под себя, а в Карабахе нет даже нормальных дорог. Карабах называют жемчужиной – так оно и есть, только потемнела она с годами. Обещают какие-то перемены, смотрят на Москву с надеждой, собирают подписи, выходят на мирные митинги. И все равно тревожно.

Страшно было Варе одной, не сразу нашла она волшебный цветок. «Растет цветок в недобрых местах», – вспоминались слова Айкуш. Как же укололась она так неосторожно? Тот ли голос, что пел где-то рядом, напугал ее? Ах, как екнуло и зачастило у нее сердце, хоть и старалась казаться спокойной, ничего, мол, не случилось. Знала, что рядом идет сенокос, и поют там парни, поют лучше всех. И каждый был хорош и красив, как само их пение. Залюбовалась цветком, будто приворожили ее, и не заметила, как кто-то подошел сзади.

– Больно укололась? – Ашот взял за руку, – давай посмотрю.

– Ты что, шпионил за мной? Отец послал? – рассердилась Варя.

– А ты думаешь, он тебя одну оставит без присмотра? Очень нужно за тобой шпионить! Я к роднику за водой.

Варя спрятала цветок в сумку. Ну, вот. Ничего не получилось. Сказала же Айкуш, чтобы рядом никого не было. Она спустилась с Ашотом к роднику и тоже набрала воды. Придется возвращаться вместе с ним. Знал бы отец, для чего она напросилась в эти места, рассердился бы: «Я тебе покажу, отобью у тебя охоту к гадалкам ходить».

Через два дня смотрела Варя, как колдовала Айкуш над цветком, заговаривала на счастье, удачу, чтобы суженый приснился. Корневища нарезала на деревянной доске, заваривала в родниковой воде – от нечисти, порчи.

Верила Варя в магическую силу цветов. Нравилось ей смотреть на колдовские обряды. Приносила домой воду заговоренную, расставляла по углам, сухие цветы прятала под подушку. Знал бы отец!

Суженый приснился в солдатской гимнастерке. Айкуш сказала: «Быть войне, вижу нечисть разбежалась черной саранчой по солнечным полянам и шелковым лугам. Любит она все зеленое и нападает неожиданно. Тут и розовый чертополох не поможет». Ей не поверили. Что это старая выдумывает? Только разве остановить было саранчу проклятую?

Пыталась Варя угадать имя солдата, но не сумела разглядеть лица, только помнила солдатскую гимнастерку. И все чаще стала думать о соседском сыне – Ашоте. Он ли ей приснился? Втайне ото всех относила ружья охотничьи к Айкуш, чтобы стреляли те без промаха. Как же верила она в колдовскую силу чертополоха! Как же она верила…

Столько лет уже прошло с тех пор, а цветок чертополоха до сих пор у Вари. И сейчас, когда приходит она к Дадиванку, вспоминается тот единственный день перед самой войной, когда парни на сенокосе пели так красиво.

Где же они теперь, эти парни, что ушли и так долго не возвращаются?

Эльфы и бабочки

В связке Вариных ключей появился новый, когда она поняла, что нашла, наконец, себе подходящую работу. Ключ заметно отличался от остальных продолговатым концом и сложной резьбой. Да и сама дверь, к которой Варя подходила каждое утро, была сделана под старину и вполне соответствовала дому, где когда-то жил и работал известный писатель. Теперь здесь был музей. Писатель оставил после себя множество незаконченных рукописей, писем, хранящихся в книжном шкафу – таком же старом, как и пожелтевшие письма. В доме было две комнаты и маленькая кухня. В кабинете – диван, кресла, письменный стол, книжный шкаф. Книги стояли на верхних полках, а рукописи и письма находились в обычных папках в нижней части шкафа. Многие письма были уже опубликованы, и Варя могла не доставать их из папки, а прочесть книгу о жизни писателя, лежащую на столе и написанную им же. Жизнь писателя казалась Варе такой же старинной, как и мебель в его кабинете. Другие люди, другие отношения, другие ценности. Проходя мимо большого овального зеркала, она представляла себя среди них, мысленно примеряя их наряды и прически. Варя подолгу рассматривала лица с фотографий и внимательно прочитывала письма, пытаясь угадать мысли, оставленные между строк навсегда. Она спешила сюда каждое утро, чтобы попасть в мир неизвестный и притягательный, огороженный дверью, ключи от которой могли доверить только ей одной. Во всем этом она видела знак судьбы; и ключ со сложной резьбой казался ей ключом к разгадке, которую она искала в письмах, как опытный графолог ищет характер в сложном почерке. В письмах пожелтевших, никому уже ненужных, распечатанных и прочитанных. Среди писем были неотправленные, неоконченные, неподписанные. Последние особенно волновали Варю, так как давали ей возможность пофантазировать. Кто эти люди, чьи имена остались неизвестными? И почему они остались в тени? Поклонники писателя? Как распознать в письмах конкретного человека, его боль, печаль, радость или разочарование?

Варя по многу раз перечитывала все письма, и одно из них показалось ей загадочнее остальных. Неподписанное женское письмо на тонком прозрачном листочке, в нижнем углу которого была нарисована бабочка. Судя по этому листочку, можно было предположить, что бабочка что-то обозначает в символике, понятной только ей и ему. В своем письме она благодарила его за стихи, присланные ко дню рождения, и называла его добрым эльфом.

«Музыка занимает большую часть дня, но она не мешает мне быть рядом с Вами. Для обычных людей с их привычным мышлением мы разделены судьбой, но не для бога. Вы стали для меня добрым эльфом. Мы редко видимся, но Вы появляетесь тотчас же, стоит только мне о вас подумать. Наши души давно подружились, и я так рада, что этого никто не может увидеть. Я боюсь человеческой зависти; зависти, которая способна разрушить все».

Варе казалось, что она прикоснулась к чужой тайне. Прикоснулась, как прикоснулась бы к чужому тайнику, не зная, есть ли там драгоценности. И она стала сверять почерк письма с другими письмами, разбирать черновики; прочла всю переписку, напечатанную в книге, но не нашла ничего интересного. Будто этой женщины вовсе и не было. Тогда она стала внимательно прочитывать стихи, опубликованные в небольшом сборнике. Что-то подсказывало, что именно в этом томике стихов она найдет разгадку тому, что так ее взволновало. Разгадку она нашла на предпоследней странице. Всего четыре строчки.

 
«Ты бабочка для эльфа.
Для меня всего лишь призрачное счастье бытия,
Как среди нот безликих, нота та, что не звучит
Для тех, кто не услышит».
 

Конечно же, эти стихи были написаны ей. Но кто она? Его тайная любовь или женщина надуманной мечты? Почему счастье было призрачным? И что за неуслышанная нота?

Варя обрадовалась, как обрадовался бы частный сыщик в надежде получить приличный гонорар в поисках преступной связи. Но всякую ли тайную связь можно назвать преступной? В его воспоминаниях об этой женщине не было написано ни строчки. Толстая книга о жизни писателя была подобна неподошедшему дрожжевому тесту. В ней не было тайн, лишь только перечень событий и разноликое содружество близких ему людей. Книга лежала на самом видном месте – на письменном столе – и была доступна каждому, кто заходил в музей. Ее можно было перелистать, посмотреть фотографии: семейные, близких друзей, высокопоставленных чиновников, но среди них не было ни одной женщины, похожей на бабочку. И Варя снова и снова всматривалась в женские лица, пытаясь угадать в них лишь одно.

* * *

Весна наступила стремительно, застав Варю врасплох. Она была так занята собственными мыслями, что с удивлением посмотрела на веточку мимозы, оставленную кем-то из посетителей. В музей заходили чаще из любопытства, и только немногие были знакомы с семьей писателя. Варя не запомнила, кто именно принес цветы. Она заметила их только после того, как ушли посетители. Хотела наполнить водой хрустальную вазу, но передумала и достала из книжного шкафа другую – китайскую – предмет антикварной роскоши. Ваза голубого цвета напомнила Варе ее далекое детство, пианино с белыми слониками на счастье, и ее мысли ухватились за прошлое, в котором время остановилось, как в старом календаре.

Всю жизнь Варей владела страсть к старинным вещам, которую не разделяли ни близкие, ни друзья. Маленькой, она заходила в магазин антиквариата, где находилось множество чуть запыленных красивых вещей, и подолгу любовалась ими, как любуются драгоценными камнями в ювелирном магазине.

Учительница музыки, к которой она приходила два раза в неделю, жила рядом с магазином в одноэтажном доме с маленьким двориком, засаженным кустами жасмина и роз. Варя занималась музыкой по настоянию строгого отца, и самые скучные гаммы старательно разучивались дома лишь для того, чтобы после притронуться к старинному роялю учительницы. Рояль одиноко стоял посреди большой светлой комнаты с тюлевыми занавесками на окнах, так как комната не была обставлена мебелью. Несколько картин на стенах, в углу – маленький круглый стол на трех изогнутых ножках и кресло с бахромой. И оттого, что комната была пустой, старинные вальсы звучали легко, наполняя ее красивой мелодией. Учительницу музыки звали Еленой Георгиевной. Женщина средних лет, с чуть поседевшими светло-русыми волосами и светло-карими глазами одевалась всегда нарядно и душилась духами, запах которых напоминал Варе жасмин, цветущий у калитки. Поэтому, уходя домой, Варя не сразу открывала калитку, а только чуть погодя, немного постояв возле пахучих цветов жасмина.

Елена Георгиевна была человеком спокойным. Она не ругала Варю за то, что та часто сутулилась, не расслабляла рук или скрещивала ноги под роялем, а только аккуратным почерком записывала в дневнике все свои замечания. И Варя старалась все исправить. Ей не хотелось расставаться со своей любимой учительницей, старым роялем и магазином антиквариата, куда можно было заглянуть на несколько минут. Когда-то нарядный дом учительницы притягивал Варю все равно, что магнит. Дом был как бы продолжением магазина, где продавались редкие дорогие вещи. Елена Георгиевна не только казалась особенной, но и все, что окружало ее, было так не похоже на будничную суетливую жизнь работающего города. Она жила одиноко, и ее одиночество было очень привлекательным. Всегда ухоженная, опрятно закрытая накрахмаленными белыми воротничками или кружевами; она заметно отличалась от многих других женщин. Глаза Елены Георгиевны, будто золотые солнечные лучики, согревали все, к чему бы они ни прикасались. К картине ли на стене, к бархатной ли шкатулке на круглом столике или к раскрытой нотной книге. Она порой задерживала взгляд на шкатулке дольше обычного, и в эти минуты какие-то тайные мысли наполняли его светящейся нежностью.

Почему Варино сознание нырнуло так глубоко, и образ учительницы музыки появился рядом с веточкой мимозы? Она подошла к окну, раздвинула шторы, посмотрела на тусклые окна, чуть пропускающие яркий весенний свет, и поставила китайскую вазу обратно в шкаф.

* * *

Домой Варя возвращалась с зеленой веточкой мимозы. Она неторопливо шла в сторону метро, специально придерживая шаг. Дома ее никто не ждал. Сидя на жестком сиденье электрички, она почему-то пропустила свою остановку и вышла только на предпоследней.

Варя посмотрела на зеленеющие деревья, промокшего от дождя воробушка, потом прошла еще два квартала и оказалась перед огромным газетным киоском, пестреющим разноцветными обложками журналов. Она выбрала самый яркий и стала разглядывать свадебную фотографию на обложке журнала. Платье невесты было сплошь из тонких кружев. Варя задержала свой взгляд на нем и уже хотела положить журнал на место, как вдруг в окошке появилась седеющая голова.

– Возьмите. Журнал особенный. Мы только сегодня получили. У нас такие не издаются. Здесь и советы очень хорошие, и астрологический прогноз на все случаи жизни, и японские кроссворды. И про интим, конечно, – без этого сейчас никак. Газеты брать будем?

Варя не собиралась ничего покупать, но вместо того чтобы отойти от киоска – достала из сумки деньги и протянула их продавщице.

– И еще вот это, – продавщица протянула газетный вкладыш, составленный из объявлений.

– Сейчас все продают свое нажитое, точнее наворованное. Сплошной антиквариат. И вам что-нибудь, да и пригодится.

Домой Варя шла обычной дорогой. От остановки метро надо было пройти маленький сквер с песочницей и детскими качелями, потом повернуть налево и пропустить три дома. Следующим был дом с железными воротами, за которым росло абрикосовое дерево. Дерево выросло из случайно брошенной абрикосовой косточки. Оно простояло несколько лет одиноко, за изгородью, пока рядом с ним не был построен дом мастера Дро.

Дро был редким человеком. Талантливым, казалось, во всем. Он одинаково искусно готовил шашлык и выделывал тонким узором золото. Выбрав себе ремесло ювелира, он ни разу об этом не пожалел. Если в городе намечалась богатая свадьба, то сваты жениха спешили именно сюда, а потом уже в дом невесты. И невеста знала, что украшения, сделанные мастером Дро, – единственные в своем исполнении. Он любил свою работу еще и потому, что мог при случае сказать: «Пусть наши армянские невесты будут самыми красивыми и счастливыми. Моя семья родом из Западной Армении, с озера Ван. В тот день, когда нам пришлось покинуть родные места, наши соседи выдавали замуж свою единственную дочь. Девушка была очень красивой…»В этом месте он обычно замолкал и прятал глаза. Никто ни разу так и не услышал ничего более об этой свадьбе, но все понимали, что молчание Дро было сильнее слов, которых он не мог выговорить.

Теперь в этом доме жила Варя. Дом сильно изменился с тех пор, как был продан своим хозяином, хотя и назывался по-прежнему домом мастера Дро.

С самого детства Варя была предоставлена самой себе. Родители, артисты цирка, часто гастролировали, а приходящая домработница появлялась только по вторникам и субботам. Добросовестно выполняя свою работу, она баловала Варю, жалела ее, думая, что девочка тоскует по родителям и очень переживала, что не может ей их заменить. Пока Варя разучивала новые музыкальные пьесы, на блестящей клеенке кухонного стола незаметно появлялись то воздушный яблочный пирог, то вишневый шоколадный торт, то творожные печенья. Старые носовые платки были быстро заменены на кружевные; одежда регулярно простирывалась и тщательно отутюживалась, придавая девочке опрятный вид. Когда Варя окончила школу, домработница больше не приходила, и Варе приходилось самой делать всю домашнюю работу. У нее плохо получалось то, что ежедневно делали тысячи женщин. Она сердилась, когда подгорала лепешка, предназначенная для пирога, плохо взбивались яичные белки, а белое белье, замоченное вместе с цветным, покрывалось линялыми пятнами. К третьему курсу обучения на филологическом факультете университета, Варя поняла, что домашний труд – самый сложный и вмещает в себя несколько профессий одновременно: повара, прачки, гладильщицы, посудомойщицы и другие. Вначале она еще доставала толстую тетрадь с кулинарными рецептами и всевозможными полезными советами, оставленными на память домработницей. Но со временем поняла, что ей не хватает таланта и, с присущей ей легкостью, перестала думать о вкусной еде и накрахмаленных платках. Ей больше нравилось ездить на природу, гулять под дождем или встречать рассвет. Природа казалась более совершенной в отличие от людей с их непостоянством чувств, мыслей и желаний. Она не зачитывалась красивыми романами, предпочитая им коротенькие новеллы, где горькая правда жизни могла изящно уместиться в миниатюрной жанровой сцене. Вот почему Варя ухватилась за эту загадочную историю с бабочкой. Историю, которая могла стать тоже коротенькой новеллой.

* * *

Дома Варю ожидало приятное известие – сразу два письма. Почтальон не стал дожидаться Варю, и почтовые конверты застряли в дверной щели. Всякий раз, получая письма, Варя с удивлением рассматривала наклеенные марки. Ее родные и друзья жили далеко, а она у себя на родине – такой изменчивой и малоузнаваемой. Она не понимала, что же означает жить у себя на родине без родных и друзей. И таких, как она, становилось все больше. Им присылали письма, деньги, приезжали погостить.

Год назад сын соседки приехал навестить мать и сестру. Мальчик был невезучим прямо с колыбели. Плохо учился в школе, потом работал грузчиком – опять же плохо. Ходил бледный и скрюченный. Мать часто говорила: «Невезучий ты у меня. Поступил бы в какую-нибудь партию. Не можешь работать, так хоть говорить научись». Он не стал поступать в партию, а предпочел ей людей, попавших в темный тоннель. В поисках света они искали тот огромный рынок сбыта, где можно было продать талант, природную смекалку и трудолюбие. У него ничего этого не было, и он мог предложить только свое невезение. Оно и привело его в Мексику. На родину приехал в мексиканской шляпе, загорелый, с отросшими волосами – хоть косы заплетай. По такому случаю мать устроила шикарное угощение. Ее сын, ее невезучий мальчик живет в Мексике! Она по-настоящему была счастлива и не спрашивала его о том, чем же он там занимается без знания языка и профессии; добрые ли люди его окружают, не обижают ли, скучает ли по дому. Она не задавала ему лишних вопросов. А через неделю провожала его, улыбаясь. Она знала, что вдали от родины у него есть то, что неспособна дать сыну даже его родная мать – везение.

Получая письма, Варя внимательно разглядывала марки. В этих чужих городах, оказывается, жили везучие люди. Письмо из Марселя было коротеньким: родители живы-здоровы, работают; получила ли Варя деньги? Из Праги – начинено приторной меланхолией. В новой жизни подруги не осталось ничего от прошлого. Новые города не помнят твоих обид, новые друзья не предают, а к новому языку и порядкам можно привыкнуть. Можно переписать свою биографию, и тебе поверят. Если же ты не можешь с чем-то смириться – лучше уехать куда-нибудь далеко. Новые декорации – проверенное лекарство от землетрясений, войн и социальных перемен.

Варя отложила письма и стала перелистывать журнал. На предпоследней странице была помещена коллекция бабочек. Варя улыбнулась. Она вспомнила стихи – «Ты бабочка для эльфа». Да, действительно, бабочки красивы. Женщина, которой была посвящена эта строчка, казалась ей изящной, грациозной и незащищенной, как бабочка. В газетном вкладыше было много разных объявлений. Предлагали «антиквариат», – как выразилась продавщица киоска. Старинный рояль по такому-то адресу привлек Варино внимание. Адрес показался знакомым. Улицу она знала хорошо. Когда-то здесь жила учительница музыки. Неужели это был тот самый рояль?