Текст книги "Ричард де Амальфи"

Автор книги: Гай Юлий Орловский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

От нашей раскопки донесся ликующий крик. Тюрингем подпрыгивал на краю ямы и махал нам руками. Все мы, кроме священника, метнулись к раскопкам, яма приближается с каждым шагом, показались спины и плечи согнувшихся лучников.

Пыхтя и постанывая, они приподняли огромный кувшин, но, едва попробовали вытащить на поверхность, глиняные стенки лопнули, наружу с мягким звоном посыпались золотые монеты.

Ликующие вопли стали громче. Отец Ульфилла оглянулся, я видел, как он сделал движение в нашу сторону, но справился с соблазном, что явно посылает дьявол, остался кропить святой водой осколки дьявольского орудия.

Лучники с усилием подняли остатки монет на донышке. Гунтер и Ульман приняли наверху, на меня поглядывали с ожиданием, но я хранил надменное выражение отрешенности и безразличия, как, по-моему, и должен смотреть феодал, даже крупный феодал, а я крупный, если не по размеру замка и владений, так хотя бы по росту.

Гунтер сказал лучникам строго:

– Чтобы все собрали!.. Карманы я потом проверю!

– Обижаете, – протянул один. – Кто ж осмелится? Его светлость на длину копья в землю видит, он же нас насквозь...

Гунтер оглянулся на меня, я многозначительно хмыкнул, сощурился и смолчал.

Собранные монеты выкладывали кучкой на расстеленном мешке, его вдавило в землю. Я вспомнил, что пол-литровая банка, если наполнить золотом, будет весить двадцать девять килограммов. В золотозапасниках часто потешались над новичками: указывали на стол, где стояла острием кверху золотая отливка в виде конуса, размером всего в два кулака, и разрешали забрать себе, если сумеешь, мол, поднять и унести голыми руками.

Когда все монеты выловили, перерыв землю еще на глубину кинжала, Гунтер послал лучников собрать обломки камня и захоронить в этой яме. Отец Ульфилла явился, бросил алчущий взгляд на горку золота, облизнулся, потер ладони, глаза жадно заблестели, но все же тщательно проследил, чтобы обломки ссыпали в яму, чтобы никто не приберег осколок для порчи: даже врага надо разить честно, а не гадить исподтишка, лишь потом повернулся ко мне.

– Сэр Ричард, – сказал он с некоторым вызовом, – я не уверен, что это золото не послал дьявол...

– Но зачем? – спросил я.

– Для совращения умов, – огрызнулся он. – Для введения в заблуждение!.. Он мог пожертвовать малым, я именую малым тот камень, чтобы ввести в мир нечто более страшное!

Гунтер и все воины насторожились, слушали очень внимательно, в глазах почтение.

Я отмахнулся:

– Гипотенуз я и сам могу нагородить. Разделите золото, да едем дальше. Боюсь, что снова застрянем где-нибудь.

Гунтер сказал бодро, не отрывая глаз от сверкающей кучки:

– В третий раз всегда добираются!.. Ну, с Божьей помощью, делить доверите мне?

– Ну не отцу же Ульфилле, – ответил я саркастически. – Уж загребущие руки церкви знаем, знаем.

* * *

Туча, что сперва выглядела безобидным облачком, разрослась, захватила полнеба, а потом, посовещавшись сама с собой, двинулась в нашу сторону.

Тюрингем заорал, без команды повернул коня и погнал в сторону леса с криком:

– Тут поблизости такой дуб, такой дуб!

Гунтер взглянул на меня вопросительно, я кивнул, подумал, что Тюрингем выказал себя сметливее всех: можно что-то сделать и без моего прямого указания, если это на пользу всем.

Мы едва-едва успели на полном скаку достигнуть кромки леса, как гроза обрушилась со всей мощью. Сильный ветер швырнул в спины клочья мокрой травы и сорванные листья, вода обрушилась с мощью водопада, и, когда мы наконец достигли места, где нас поджидал Тюрингем, даже кони выглядели разбухшими от воды.

Дуб в самом деле раритетный: для обхвата уж и не знаю, сколько понадобится человек, высокий и могучий, а крона, как великолепным шатром, укрывает участок в шесть-восемь соток. А если учесть, что не менее могучие корни выпивают все соки в районе этих же шести-восьми, то вокруг сухая и почти ровная земля, ни одной травинки, зато на ладонь засыпано сухими панцирями коричневых желудей.

Они по-домашнему зашелестели, когда мы рассаживались под многослойной защитой ветвей, даже сырой воздух проникает сюда с трудом, хотя за пределами дуба его можно выжимать, как тряпку.

Тюрингем собрал хворост и начал высекать огонь, все сгрудились в ожидании жаркого пламени, что высушит одежду, согреет, наполнит жилы горячей кровью, взвеселит, но Тюрингем безуспешно бил кремнем по огниву, мелкие искорки падали в отсыревший мох и не желали зажигаться. Лучники ежились, вздрагивали, один обхватил себя руками за плечи, стараясь согреться, а Тюрингем закусил губу и. сдерживая проклятия – пару раз задел палец, выступила кровь, – упрямо колотил и тут же бросался на брюхо, пытаясь раздуть слабую искорку.

Я вспомнил разговор с Тертуллианом, заколебался, но попытка не пытка, сделал шаг к Тюрингему, протянул руки к ветвям и воззвал:

– Господи, будь у нас огонь, осталось бы больше времени на восславление Твоего имени!.. И вообще – для добрых дел. Сотвори чудо – дай нам огонь!

Тюрингем с криком отпрянул: во мху показался огонек, причем – совсем не там, куда падали искорки. Вспыхнул слабо, но все-таки огонек. Кто-то из лучников упал на брюхо и торопливо подул, одновременно подкладывая тонкие полоски бересты. Огонь разгорелся, начал лизать хворостины, расщелкивать их, взвился красными язычками. Лучники попятились от огня, смотрели на меня расширенными глазами. Я смиренно перекрестился, указал на костер.

– Согреемся, братие. Тюрингем сварит похлебку, ужремся всласть, душа воспоеть... Все во славу Господа нашего, все во славу...

– Аминь, – сказал Тюрингем торопливо.

Я перекрестился небрежно, словно муху отгонял, паладин для Бога свой парень, они же клали крестное знамение размашисто, истово, со всей верой в скорый приход комму... царства небесного для всех людей, кроме колдунов и еретиков, а также язычников, мусульман и православных.

Подъехали двое лучников, сопровождая отца Ульфиллу, помогли слезть с мула. Все трое мокрые до нитки, грязные, залепленные листьями, лепешками травы, комьями грязи и всякой прочей гадостью. Отец Ульфилла клял мула: едва тащил смиренного слугу церкви, но лучники за что страдали? Трясясь и стуча зубами, они тянули руки к костру, им уступили место.

Странный ливень в середине июля, вода просто ледяная. Все трое промокли до костей, священника отвели к огню. Тюрингем наклонился к его уху, что-то шепнул. Отец Ульфилла отпрянул от костра, глаза дикие, ухватился за крест и поспешно осенил костер широким знамением.

Огонь из красного стал золотисто-желтым, взметнулся выше, едва не задев крону дуба.

– С нами Божья сила, – пробормотал Гунтер.

– Dictum – factum, – согласился я. – Мои аплодисменты отцу Ульфилле. В следующий раз костер разжигать доверим ему.

Священник с минуту бормотал молитву, очищенный костер горит ярко и мощно, от него сухой жар, как из распахнутых дверей сауны. Над головой неумолчный шум, дождь все еще с силой Колотит по листьям, а по краям, где сумел прорвать оборону, низвергаются целые ревущие потоки, бьют в землю с такой силой, что взлетают комья земли, как при бешеной скачке на горячем коне.

Земля сухая на сотню шагов в диаметре, крона могучего дуба не пропускает ни капли. Все отдыхают, пережидая ливень, а я задумался над сотворенным чудом. Что не Господь возжег костер – дураку ясно, Бог не станет такой херней заниматься, как разжигать костры, заставлять плакать иконы и вообще что за дурь – слушать молитвы дураков? Если где на земле и случается то, что народ называет чудом и видит в этом проявление мощи Бога, к нему никакого отношения это не имеет. Бог сделал свое дело: создал мир, Бог может уходить.

Так что я воспользовался той силой, что все еще разлита в атмосфере... или не в атмосфере, а везде-везде, как реликт древних эпох, но это еще не значит, что я подключился на халяву к Божественной силе. Просто наверняка существовала защита от дурака, что не позволяла использовать эту мощь в корыстных целях. Строгая защита, на ментальном уровне, каждое желание проверялось на предмет соответствия стандартам. Понятно, что даже если какие-то единицы и сумели нащупать это силовое поле, то это им ничего не дало. Ни власти над миром, ни кучу голых и покорных баб, ни жену соседа, ни сундуки с золотом.

А я? Загорелся ли костер потому, что я возжелал добра не столько себе, как другим, прежде всего пожалев несчастного Тюрингема? Если это так, то открывает щелочку к тому, что называем магией. Пусть даже самой белой, ну прямо незапятнанной.

В мозгу блеснула еще одна странная идея. А не потому ли я смог "подключиться", что силовое поле опознало меня как "своего", то есть... продукт более продвинутого времени? Но, признав, все-таки ограничило меня, так сказать, на самом начальном уровне. Я смог разжечь самый крохотный огонек, едва-едва воспламенил мох, но не смог бы поджечь даже самую тонкую хворостинку. Тем более не подпалю дерево.

Что ж, вернемся – велю не только восстанавливать те церкви, что разрушены или заброшены, но и построю пару церквей. Не в замке: отец Ульфилла уже развил бурную деятельность, а где-нибудь в крупных селах. Кстати, эту церковь, что восстанавливает отец Ульфилла, я могу, наверное, записать в свой актив? Хрен бы он ее восстановил, если бы я не уничтожил злого колдуна Галантлара... вот еще один плюсик!.. и не передал таким образом эти земли в руки церкви, что признал своим появлением сам Тертуллиан!

Шум водопада над головами оборвался. Ливни не бывают долгими, а этот вообще как ножом отрезало. Тюрингем сразу же бросился к лошадям, я дождался, когда мне сразу трое человек, соревнуясь за право быть ближе, подвели Зайчика.

Все-таки, подумал, есть странность в том, что остатки силового поля выполняют желания именно служителей церкви. Правда, изредка, крайне редко, но все-таки именно они, служители церкви, как-то нащупали... Все-таки когда-то это была, наверное, эдакая всемирная сеть, как Интернет, и охватывала все и вся. И как я по Интернету заказывал все, что угодно, от доставки пиццы на дом и до авиабилетов, говорил с приятелем на другом конце света, видя его морду на экране мобилы, так и здесь нечто подобное, только здесь на порядок или на несколько выше... В смысле когда не посыльный приносит пиццу и ждет, когда расплачусь, а желание выполняется сразу... как здесь сказали бы, по волшебству.

Я сосредоточился, стараясь не потерять мысль, что постоянно ускользала, пытаясь отыскать проблемы проще: затащить ли сегодня в постель Фриду или же кого-нибудь из новеньких, напомнить про сокровища, которые выкопали благодаря мне, такому замечательному и щедрому, погонять сопровождающих, наслаждаясь властью...

...нет, мысль ускользнула, но, чувствую, еще вернется. Такое вот, тревожащее, возвращается.

Глава 4

Хмурые деревья остались за спиной, на опушке встретило яркое, умытое ливнем солнце. От мокрой земли пар, лужи исчезают на глазах, прибитая крупными каплями трава со стонами и вздохами распрямляется, осматривается, прикидывая, как и куда запустить корни и протянуть листья.

Конские копыта увязают в размокшей почве, но не погружаются глубоко: земля не успела наполниться влагой. И с каждым конским скоком как будто становится плотнее и суше.

Гунтер на правах поводыря то и дело заезжал вперед, а по тому, как притормаживал и брал в руки топор, мы уже знали, что заметил впереди нору гоблинов, не знающих страха волков или бродячего тролля.

Лучники бросались к нему наперегонки. Страх перед чудовищами, который охватывает вне стен замка, уже испарился, все старались показать свою меткость и дальность в стрельбе, поражая опасных тварей.

Двое лучников, которых приставили охранять вечно отстающего отца Ульфиллу, глядели нам вслед с завистью.

Гунтер остановился на вершине холма и угрюмо смотрел вперед, не притрагиваясь к боевому топору. Лицо стало бледным, осунулось, в глазах непривычная для этого сурового немногословного воина тоска. Я посмотрел на него, на равнину. Впадина, как будто с неба упала панцирем вниз огромная черепаха, от морды до хвоста километра четыре... Нет, у черепахи панцирь рифленый, а здесь как будто ударили по земле щитом или даже тазом. Вмятина осталась идеально круглая, с удивительно ровным, словно выверенным по циркулю дном.

Не слишком глубокая яма, именно впадина, а не яма, но чем больше я на нее смотрел, тем страшнее становилось. Наконец волосы зашевелились и встали дыбом. Как будто стальной шарик подшипника ударил и отпрыгнул обратно в космос. Эту яму мог образовать только... нет, даже не взрыв, а нечто вроде гравитационного удара.

Гунтер взглянул встревожено:

– Ваша милость, вы так сбледнули...

Я огрызнулся:

– С вами не только... этим самым станешь. Давно это было?

– Давно, – ответил он. – Видите, травой заросло?.. А внизу родничок. Туда козы повадились, очень им трава тамошняя по вкусу. Да и я скажу, нигде такой сочной и мясистой не видел.

Я зябко передернул плечами.

– Не дохнут?

Он не отрывал от моего лица внимательных глаз.

– Вроде бы нет. Но вам, ваша милость, как будто бы такие ямы знакомы?

– Нет, – ответил я чистую правду. – Никогда не видел!

– Гм, а мне почудилось...

– Креститься надо, – сказал я строго.

Он перекрестился, это по-христиански, сплюнул через левое плечо, отдавая дань язычеству, потрогал амулет на шее – это от веры в силу заговоров и вообще в магию, практичный человек Гунтер, ни с кем не желает ссориться, почти общечеловек, но в то же время топор держит твердо, от своих принципов не отступится.

– Да, – произнес он, – здесь всякие наваждения толпами, а то и стадами.

– Вообще-то ты прав, – признал я. – Это я представил, что здесь творилось, когда ваш дурак колдун не ту кнопку нажал! В смысле заклятия перепутал.

Он кивнул, морщины на лице стали резче.

– Здесь был город. Большой, богатый. И много колдунов, вы угадали... Кто из них что раскопал, теперь уже не узнать. Те, кто уцелел в дальних селах, рассказывали, что небо озарилось оранжевым, словно появилось второе солнце. И сразу же упало на землю. Заклокотал вулкан... А потом и он в пыль, осталась яма. Говорят, сперва был только оплавленный камень, потом нанесло земли, семян, уже лет через пять наросла трава, а сейчас вот кусты, кое-где уже и деревья...

Мы спустились с холма, земля плодородная, на бесплодной не вымахают такие бурьяны. Приходится привставать в стременах, чтобы не затеряться, однако все в запустении, даже дорога, на которую наконец выбрались, заброшена, забыта, а трава с обеих сторон старательно отгрызает корнями кусочки твердой каменистой земли, стремясь уничтожить даже намеки на дорогу.

Я поглядывал по сторонам, если и находил следы человеческой деятельности, то сейчас только заброшенные сараи, полуразвалившиеся постройки, замершие колодцы... Иногда угадывалось даже поле, там дикая трава, но кустарником зарасти не успело, в то время как дальше строго по линии настоящая чаща.

Я пробормотал:

– И сказал Иван Сусанин полякам: "Водки, ребята, не обещаю – но погуляем хорошо"...

– Иван Сусанин? – переспросил Гунтер. – Кто это?

– Да был такой гунтер в наших краях...

И все же вскоре увидели впереди по дороге живое село, стадо коров, множество гусей в пруду, два десятка домов, но проходы завалены бревнами, а дорогу в село преградили невысокие ворота, я бы их назвал просто шлагбаумом. С той стороны наблюдали за нами двое молодых парней. Когда им показалось, что едем именно к ним, один пронзительно свистнул, сразу же из домов повыскакивали с луками, арбалетами, у кого-то топоры, косы, боевые молоты, палицы...

Гунтер сказал с кривой усмешкой:

– Вольное село.

– Не признают хозяина?

– Да, смельчаки... Но если придут войска Карла, все равно придется искать защиты у сеньора.

– А пока живут, – сказал я, – не платят подати. Вроде бы хорошо, однако же что-то в этом есть и нехорошее. Не находишь?

Он подумал, крякнул:

– Верно, ваша милость. Так вроде смелые люди, но, с другой стороны, они же прячутся от настоящей мужской работы! А как же родину защищать? А как налоги платить, чтобы новую церковь выстроить? Учителей нанять, их же детей грамоте учил бы? Нет, это тоже воры.

Воры поневоле, подумал я хмуро, но смолчал. Может быть, родину и пошли бы защищать, но вот постоянно класть головы в сварах их господина с другими господами – осточертело. Может быть, родину защищать от вторжения армий Карла придется, а может и нет, а вот ежедневно и ежечасно кланяться господам, работать на барщине... есть у них такое?.. словом, выполнять какие-то унизительные повинности – придется постоянно. Вот и выбирают такую свободу, в которой есть нехорошее, но и хоть слабенькое, но оправдание...

Солнце в небе еще невысоко, пастух только-только гонит коров на пастбище, но свернул на луг, чтобы не встречаться с нами, чужаками. Деревня уже проснулась, над домами дымки, козы разбрелись у околицы, щиплют траву и, встав на задние ноги, объедают листья с нижних веток.

У шлагбаума, загораживающего вход, пришлось посторониться: навстречу важно идут гогочущие гуси: толстые, огромные, окормленные. Впереди двигается вожак: ростом с индюка, его не назовешь откормленным, весь из тугих жил, а когда посмотрел на коней впереди, я понял и поспешно подал лучникам знак уступить дорогу.

По ту сторону еще трое с луками, остальные с топорами, мечами, луками и арбалетами наблюдают за нами из-за поленниц с дровами, заборов, сараев. Еще в нашу сторону с нехорошим интересом посматривают три огромные лохматые собаки. Там у себя я больше привык к гладкошерстным, но в этих условиях, понятно, эти кудлатые куда практичнее: и на снегу могут спать, и пока через такую густую поросль доберешься до плоти, рот забьешь шерстью, а там и сам жизнь потеряешь, зубы у псов вон какие...

Что народ здесь вольный и способный постоять за себя, я убедился сразу. Вроде бы простолюдины, но у каждого либо меч, либо огромный тесак, почти все в удобных куртках из толстой кожи, стрела не пробьет, да к тому же там и сям нашиты полоски железа. Особенно толстые и длинные – на плечах, что сразу напомнило погоны. Этим людям носить доспехи не с руки, но вот такая железка на плече защитит от удара сабли, тесака, а то и меча, если сталь получше.

Мы ехали медленным шагом, вблизи шлагбаума я вскинул руку и сказал громко:

– Дорога идет через это село!.. В вашу жизнь вмешиваться не собираемся. Каждый сам выбирает свою дорогу. И сам отвечает за выбор.

К шлагбауму подошел кряжистый мужик, от всей фигуры веет силой и властностью, окинул нас волчьим взглядом из-под нависших бровей.

– Добро пожаловать, дорога свободна.

Подростки бросились к шлагбауму, жерди заскрипели, через мгновение проход освободили. Я пустил коня вперед, на него смотрели с восторгом и опасливостью – какой громадный и черный, – рыцари ехали за мною следом, следом замершие в седлах лучники.

Мы проехали через середину села, Гунтер хмыкнул и указал на большой котел на площади, там варится по меньшей мере туша быка, еще на бревнах рассаживаются парни с трубами, трещотками, молодежь выкатывает тяжелые бочки.

– У них праздник, не иначе...

Нас рассматривали с любопытством, без страха, а одна женщина прокричала:

– Это что же столько статных мужчин едет мимо?.. А ну слезайте! Будем праздновать вместе!

За моей спиной Зигфрид сказал громко:

– Сэр Ричард!

– Что? – ответил я.

– Зовут же!

– Ну и что?

– Обидим же отказом!

– Ну да, – сказал я саркастически. – Да они рады, что мы уберемся...

Но нас уже окружили, по большей части женщины, смеялись и шутливо стаскивали с седел, местные мужчины криво улыбались, но не протестовали.

Я кивнул, разрешая нашим ненадолго покинуть седла, и тут же кони оказались без всадников. Правда, Гунтер строго велел коней не расседлывать и стеречь по очереди, доспехи не снимать, оружие держать под рукой. Выпьем по чаше вина с позволения его милости, а потом снова в путь.

Играли, как оказалось, свадьбу. Жениха и невесту посадили на возвышение, музыканты нещадно дудят и стучат трещотками, молодые задорные голоса завели песню, девушки и парни встали в хоровод, пошли сперва скованно, затем все веселее, взбодрились, начали выкидывать коленца, в полном смысле слова, только теперь понял, что выкидывать коленца – это вот так плясать, когда из-под длинных, до щиколоток, юбок вдруг проглядывают на мгновение округлые голые колени...

Мир прекрасен, в близость наступающего Зла не верится, тем более дудки и рожки свистят, дудят, будоражат кровь, а бубны и барабаны заставляют плясать даже нервы, ноги сами начинают притопывать, приплясывать.

Жизнь бурлит, а у людей живучести и приспосабливаемости больше, чем у муравьев: Зло рядом, уже завтра кто-то из этих людей может погибнуть, потому и пляшут так, словно в последний раз, потому и страсти спешат излиться в один день, но кто тратит много, тот и получает много. Потому и выжили, потому и живут так весело и вольно, что живота не щадят...

Голова слегка закружилась, слишком много красивых, даже слишком красивых молодых женщин, все налитые здоровым соком, яркие, поспевшие, раскраснелись от танца, обнаженные плечи в легких сарафанах сперва волнующе блестят в закатном солнце, теперь еще больше привлекают и горячат взор в отблесках багрового костра, вокруг которого пляска.

У женщин на груди стреляют таинственными бликами монисты, у всех парней на поясах кинжалы, ножи, но такие же и у женщин на узких поясах, здесь любая девчонка приучается давать отпор мелкой нечисти, забравшейся в хлев, пытающейся пролезть в курятник, к домашним кроликам или к уткам.

Я собирался сказать отечески строго, что погуляли малость, оттянулись и хватит, пора ехать дальше, как вдруг раздался женский крик. Музыка мгновенно оборвалась, мужчины вокруг нас хватались за оружие. Гунтер выругался, меч как будто сам прыгнул из ножен в его ладонь. Ульман и Тюрингем встали возле него уже с оружием, на меня смотрят в ожидании приказов, но не приближаются.

Из темного тумана в нашу сторону словно катится высокая морская волна. Солнце с той стороны, слепит, я не сразу различил десятка два крупных животных, размером с бизонов. Мчатся, плотно прижавшись друг к другу, но это не бег копытных, а стремительное прыжковое приближение хищников. Баррикады из бревен их не пропустили, но шлагбаум рассыпался, будто из спичек.

Мужчины с яростным криком бросились навстречу. Заблестели клинки. Гунтер закричал:

– Килган, Алан!.. Коней, коней держите!

Испуганные животные вставали на дыбы, старались оборвать повод, двое лучников бросились к ним. Я не отрывал взгляда от бегущих в нашу сторону зверей, похожих на чудовищных кабанов, немногим мельче, чем чудовище, которое мы завалили с Тудором.

Выскочивших навстречу мужчин кабаны смяли, как высокую траву. Молот наконец вырвался из моей ладони. Я направил его навстречу громадному зверю, что несется чуточку впереди, явно вожак.

Страшный удар потряс его и отшвырнул в глубину стада. Сразу двое зверей сбилось с победного бега, один захромал, другой завертелся волчком, а вожак остался лежать неподвижной тушей. ?

Остальные, добежав до котла с вином, в бешеной ярости гонялись за людьми, опрокидывали, хватали огромными, вытянутыми, как у гигантских крыс, пастями. Иные врывались в дома, оттуда слышались душераздирающие крики.

Я бросал и ловил молот, каждое попадание с силой отшвыривало чудовище. Гунтер и копейщики умело встретили уцелевших выставленными копьями, впервые по ушам резанул пронзительный визг раненых зверей, а потом, к моему удивлению, уцелевшие повернулись и разом бросились прочь.

Молот догнал отставшего, тот и так хромал, я услышал хруст костей. Остальные унеслись быстрее, чем мчались сюда. Их осталось, как мне показалось, меньше половины.

На месте празднества ходили наши люди и местные сельчане, торопливо добивали чудовищ: Женщины тоже сновали с длинными ножами в руках, отовсюду слышался плач, гневные крики.

Гунтер подбежал, отрапортовал, преданно глядя в лицо:

– У нас только двое с легкими ранами!

– А местные? – спросил я.

Он отмахнулся:

– Человек десять насмерть, около двадцати ранено. Ничего, у них большая деревня. Это даже не потеря.

Ульман подошел, держа двух коней в поводу.

– Если бы не мы, они потеряли бы раз в пять больше.

– Точно, – подтвердил Гунтер.

Ульман взялся за стремя, предлагая мне поставить ногу.

Я покачал головой.

– Надо бы помочь им... Хотя бы полечить.

Гунтер и Ульман удивленно переглянулись, Гунтер сказал твердо:

– Ваша светлость, мы и так для них явились, как спасение небесное. Уже местный колдун сказал, что нас послали их боги, хотя, понятно, это Пресвятая Дева Мария направила наш путь, чтобы устыдить их и подтолкнуть на путь веры.

Я поколебался, спросил:

– А у наших в самом деле легкие раны?

– Царапины, – заверил Гунтер. – Лечить их не надо, чтобы в другой раз были осторожнее.

– Ты прав, – согласился я. – Это лучший путь учебы, когда прищемят пальчик. Все по коням!

Зигфрид сказал тоскующе:

– Эх, опять по коням... Хотя бы раз услышать: по бабам...

Я не стал напоминать про леди Кофанну, у всех нормальных мужчин любовь и плотские утехи со служанками и вообще женщинами – две большие разницы, но у рыцарей это особенно подчеркнуто и потому... ладно, смолчу.

Лучники седлали и вскакивали на коней, мы уже собрались выехать, когда к нам торопливо приблизились старейшины. Один прихрамывал, а у другого, помоложе, кровь выступила на левой щеке, правую не подставил, точно не христианин, празднично белая рубашка порвана и выпачкана грязью и кровью.

Старший поклонился, сказал густым хриплым голосом:

– Мы, свободный народ, благодарим за вашу помощь. Мы давно отбиваемся от этих тварей, но никогда еще они не нападали такой большой стаей!

Я с высоты седла помахал рукой:

– Не стоит благодарности. Пусть пойдет в плату за ваше гостеприимство. У вас прекрасное вино... и рыбу ваши женщины готовят лучше всех.

Второй молчал, зыркал все еще неприязненно, мы чужаки, а когда я начал поворачивать коня, сказал глухо:

– Шкуры этих тварей очень ценятся. Если их на щит, то ни стрела, ни меч, ни топор не пробьет. Две трети – ваши. Гунтер открыл было рот, я сказал веско:

– У нас прочные доспехи. А вот вам непробиваемые щиты еще понадобятся.

Когда мы отъехали, Ульман вздохнул – надо бы взять, Гунтер проговорил с облегчением:

– Я уж боялся, что вы, ваша милость, по милосердию великому, что граничит с дуростью, начнете всех лечить! Ульман фыркнул, я пожал плечами:

– Признаюсь, собирался. Потом подумал, что если выбрали вольную жизнь, при которой не платят налоги, то не должны и помощи получать от государства? В смысле социальных выплат, медицинской службы, коммунальных услуг... Все должно быть справедливо.

Гунтер сказал обрадовано:

– Очень верно говорите, ваша милость, хоть и непонятно. Кто выбрал вольную жизнь, тот волен и от помощи.

– Уволен, – уточнил я. – А что это вот там справа за речка? Это она отделяет от Кабаньих владений?

Ульман хрюкнул, Гунтер покачал головой:

– Ваша милость, вы совсем в своих землях не ориентируетесь. Таких речушек через ваши земли протекает шесть, а то и семь, если считать Черную Речку. Та, что отделяет от Кабана, втрое шире, берег с нашей стороны везде обрывистый, в этом нам повезло...

Еще бы, мелькнула мысль, если бы пологий с нашей стороны, а обрывистый со стороны Кабана, он велел бы свой срыть, чтобы спуститься конными. Это теперь даже я понимаю.

Некоторое время мы ехали вдоль берега, Гунтер указал на ту сторону:

– А там уламры.

– Уламры? – спросил я. – Это что, племя?.. Или народец?

Гунтер покачал головой, в глазах настоящая жалость, как к уродцу, который неизвестно как уцелел на белом свете, таких даже куры загребают всеми задними лапами. Конь мой ступал мерно, по сторонам не смотрит, это я смотрю, стараясь увидеть на том берегу реки что-то жуткое, страшное, чудовищное, недаром же Гунтер подобрался, в глазах не то страх, не то почтение...

Глава 5

Лес отодвинулся, дальше зеленый простор, открылся вид на приземистый замок. Я остановил было коня, но Гунтер сказал вполголоса:

– Наша земля еще во-о-он до той речки!..

– Да, – ответил я, – чересчур близко к замку Кабана.

– Он посматривает на эти земли, – напомнил Гунтер. – Если бы не война с Талибальдом, уже захватил бы здесь все. Вплоть до нашего замка.

Мы шагом приближались к речке, я всматривался в каменные громады, на душе тревожно и гадко. Мой замок в сторонке, он хорош как убежище для гарнизона, но не защищает окружающий народ, а Кабан, стыдно признаться, в сравнении со мною, настоящий отец народа.

Для его замка не пришлось насыпать холм, как делают лорды на равнинах, массивная черная гора оказалась неплохим основанием. Конечно, кое-где подтесали, подровняли, но зато к замку не сделать подкоп, такой гранит крепче закаленной стали, стены упираются в небо, а острый шпиль на башне рвет в клочья облака, обагряя их кровью.

У подножия горы множество мастерских, там же и крестьяне, что приняли власть сеньора в обмен на его защиту. Выросло целое большое селение, появился рынок, поставили корчму, постоялый двор, а когда достаточно окрепли, начали строить еще одну стену, окружающую уже город... правда, выстроили только треть, но когда-то эта стена защитит весь город.

Гора чересчур крутая, чтобы вот так по прямой прямо в замок, дорога делает три витка, и везде горят защищенные от дождя и ветра светильники, чтобы опоздавшие могли подниматься в замок даже ночью. Внизу, в городе, всегда шумно, весело, сэр барон де Трюфель, в просторечии – Кабан, силен и грозен, никто не осмеливается нападать на села и города под его защитой, потому к нему стягивается все больше людей, а крестьяне приходят из дальних земель и просят принять у них клятву верности. Если так пойдет и дальше, он и сэра Талибальда в конце концов стопчет и до меня доберется...

* * *

Дорога поднималась вверх, наконец мы выехали на берег разделяющей наши земли речки, открылась низина, Гунтер громко охнул, а отец Ульфилла благочестиво начертал перед собой крестное знамение.

Большой отряд конных и пеших воинов не то осаждает, не то штурмует замок Кабана. Несколько десятков, если не сотня, лучников, выдвинувшись вперед, обстреливают засевших на стене стрелков и воинов с шестами для сталкивания штурмовых лестниц.

Еще десятки людей бегут ко рву и с разбега швыряют камни, бревна, вязанки с хворостом. Со стен летят стрелы, раненых уносят под широкий навес, укладывают рядами, а между ними ходит священник с большим крестом в руках.

В лагере осаждающих только один шатер, над ним трепещет по ветру стяг с изображением золотого коня. Десятка два конных рыцарей, если рыцарей можно набрать так много в одном месте, держатся отдельной группкой, а остальные воины, не столь блестяще вооруженные и защищенные, торопливо готовятся к штурму: обтесывают огромное бревно для тарана, мастерят длинные штурмовые лестницы.