Текст книги "Ричард Длинные Руки — виконт"

Автор книги: Гай Юлий Орловский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Я поспешно сунул меч в ножны и взобрался в седло. Герцог, поколебавшись, отступил, с большой неохотой убрал меч, крикнул мне через головы маршалов:

– Мы еще встретимся!

– Ловлю на слове, – ответил я. Несмотря на дрожь во всем теле, я ликовал: мой Зайчик и мои доспехи останутся при мне. Ну их к черту, такие правила, больше не стану ввязываться в поединки с такими дурацкими законами. – Постарайтесь не слишком прятаться!

Он рычал и бросался на меня в стиле «держите меня пятеро». Сперва его удерживали маршалы, затем на поле появились рыцари-южане и увели, горячо обещая, что со мной разделаются, из melee меня вынесут ногами вперед.

Я перевел дух, во всем теле медленно испаряется онемение от страшного удара. Зайчик фыркнул и мотнул гривой.

– Спасибо, – шепнул я и погладил по шее, – если бы не ты, меня бы вышибло как кеглю…

Герольды протрубили в трубы, маршал объявил победителя. Я все еще покачивался в седле, перед глазами то расплывается, то медленно фокусируется, слуха достигли заключительные слова:

– … честь выбрать королеву красоты предоставляется сэру Ричарду де ля Амальфи!

Я повернул коня в сторону королевской ложи. Молодой красивый рыцарь из королевского окружения, гордясь оказанным ему доверием, принял из рук короля Барбароссы золотой венок, сбежал к ограде и протянул мне.

– Сэр Ричард, – сказал он почтительно, – возложите этот венок к ногам той дамы, которую сочтете достойной быть королевой красоты этого турнира!

Я кивнул, молча протянул копье, он повесил венок на кончик. Это по-нашему, мелькнула мысль. А то выбирают на этих продажных конкурсах каких-то уродин, чьих-то дочек или любовниц, смотреть противно.

На трибунах настала полнейшая тишина, когда я тронул коня и поехал вдоль ограды, всматриваясь в лица женщин. Они все как одна выпрямлялись, стараясь, чтобы грудь повыше, а талия поуже, кто-то смеется во весь рот, демонстрируя ровные белые зубы и свои возможности, кто-то умело вспыхивает румянцем и старательно смотрит мимо меня, кто-то откровенно делает глазки, а то и бросает обещающие, даже многообещающие взгляды, кто-то больше выставляет напоказ драгоценности…

– Не ошибитесь, сэр Ричард! – весело крикнул сэр Смит. – Я бы на вашем месте присмотрелся к верхней площадке!..

– Да, там несравненная Ульрика, – поддержал другой издевательски.

– При чем здесь Ульрика, – негодующе вскричал сэр Смит. – Я имел в виду Дердилию!

Борьба лоббистов, подумал я понимающе, вот когда все это началось, а я грешу на демократию. Когда я проехал мимо королевской ложи, лицо короля вытянулось: как же так, разве не он женился на самой красивой женщине на свете? Я проехал и мимо ложи Эсфиреллы, а она, как поговаривают, втрое богаче самого короля, проехал мимо сестер Эстер, красавиц, из-за которых уже погибло на дуэлях несколько доблестных рыцарей…

Я уже собирался протянуть венок первой попавшейся красотке, уж больно оттягивает венок копье, как вдруг словно током ударило. В самом конце в окружении трех рыцарей сидит женщина, при виде которой в груди болезненно заныло. А рядом мужчина в шелковой шапочке, черная повязка закрывает один глаз, обезображенное лицо, однорукий…

– Барон Гендельсон! – вырвалось у меня. – Господи… Лавиния!

Я протянул копье, венок соскользнул ей на колени. На трибунах некоторое время стояло недоумевающее молчание, затем зазвучали трубы, маршал объявил громко:

– Королевой красоты избрана… леди Лавиния, супруга доблестного графа Гендельсона!

Я смотрел на Гендельсона с чувством, которое сам не сумел бы определить даже с помощью Зигмунда Фрейда и Ламарка.

– Так ты уже граф?

Он ответил хриплым прерывающимся голосом:

– Рад тебя видеть, сэр Ричард… Да, король Шарлегайл пожаловал… А ты все такой же герой…

Я соскочил с коня, перепрыгнул ограду и бросился к ним наверх. Обостренный слух уловил, как Барбаросса сказал брюзгливо:

– Последняя схватка явно вышибла из головы этого рыцаря последние мозги!..

Лавиния побледнела как смерть, в ее глазах – любовь и мука, я опустился перед ней на колени, припал губами к ее холодной и безжизненной, как мрамор, руке. Пальцы чуть дрогнули, Лавиния старается высвободить руку. Я с трудом, словно держу на плечах горный хребет, поднялся, повернулся к Гендельсону.

Я запомнил его самодовольным и жирным бароном, наглым и толстомордым, но сейчас рядом с Лавинией маленький скукоженный человечек в шелковой шапочке и с черной повязкой на глазу. Одет по-прежнему богато, но подвернутый пустой рукав приковывает внимание, лицо изуродовано шрамами, а та половина, где повязка, – сплошной рубец на рубце.

Он улыбнулся мне беззубым ртом, губы серые и навсегда в корочке от страшного огня.

– Шарлегайл послал меня с поручением… Из меня плохой посланец, но я рассказал Лавинии и всем, как ты вытащил меня, и король счел, что один мой вид устыдит колеблющихся воинов… словом, Зорру нужны отважные рыцари. Карл снова собирается обрушиться всеми силами. Нам дорог каждый человек, который прибудет на помощь.

– И ты надеешься получить помощь здесь?

Он двинул плечами.

– Если рыцари готовы проливать кровь… просто так, то неужто откажутся пролить за правое дело?

Я промолчал, Гендельсон не знает, что имитаторы всегда заметнее, чем герои. Молодые крепкие парни мечтают стать актерами или каскадерами, которые сыграют героя, но ни в коем случае не стремятся стать героями. Мохамед Али струсил пойти в армию, тогда шла война во Вьетнаме, но охотно подставлял лоб под удары на ринге. Все-таки там за каждую зуботычину получает по миллиону долларов, а во Вьетнаме получил бы разве что медаль за отвагу, а кому это нужно, пусть конгресс засунет ее себе в задницу. Наши супермены до свинячьего писка страшились попасть в армию, а то не дай бог пошлют в Чечню, зато бьются за контракты в футбольных клубах страны, мечтают стать шоуменами, клоунами, диджеями, гордятся своей экстремальностью, когда прыгают с парашютом с моста или скачут на велосипеде перед старушками у подъезда.

– Дай бог, – произнес я, – чтобы тебе удалось. А вы, леди Лавиния…

Она коротко вздохнула, проглатывая комок в горле, ее взгляд был прям, но только я видел, что в глубине ее глаз.

– Я с мужем с той же целью, – проговорила она. – В Зорре знают леди Алевтину как дочь короля Джона Большие Сапоги, а их род всегда был неистовыми воителями против Юга. Я надеюсь поговорить с нею, рассказать, что сейчас в Зорре, объяснить, как мы надеемся на поддержку королей христианского мира…

Голос ее становился все тише, мы оба говорим не о том, что думаем, что чувствуем. За спиной у меня звучали трубы, герольды что-то выкрикивали, наконец пришел сам король Барбаросса и возложил венок на голову леди Лавинии. На меня посматривал с явным раздражением, мол, слишком уж ты, братец, рыцарственен, если избрал королевой жену своего старого боевого друга, дабы сделать ему приятное.

Похоже, на трибунах тоже так поняли. Даже леди Сесиль сперва метнула на меня ревнивый взгляд, но увидела, что разговариваю с Гендельсоном, что-то поняла по-своему, по-женски, и даже заулыбалась, что меня встревожило больше, чем ее скоротечное недовольство.

– Сэр Ричард, – сказал Барбаросса высокомерно, – сегодня вечером я даю в своем дворце пир по случаю бракосочетания. Вы, как победитель турнира, приглашены принять в нем участие.

Я ответил с поклоном:

– Благодарю, Ваше Величество, но я человек простой, неиспорченный. К тому же – сторонник здорового образа жизни. Хоть и не трезвенник, но все же непьющий. Почти.

Его брови поползли вверх, в глазах недоумение, что быстро начало уступать место гневу.

– Вы отказываетесь от моего приглашения?

– Со всем уважением, – ответил я и поклонился. По-моему, чересчур низко, он почему-то оценил это как новое оскорбление, побагровел. – Мы, люди гор и степей, не в своей тарелке среди чемпионов застолий и возлияний. Умоляю освободить меня от такого счастья! А моим местом осчастливьте рвущихся за ваш стол…

Он грозно сдвинул брови, отрезал, как топором отрубил:

– Я сам определяю, кому сидеть за столом на моей свадьбе!.. За вами придут.

– Нет уж, нет уж, – ответил я поспешно, – знаю, что это значит. Лучше я сам, добровольно. Может быть, зачтется явка.

Он выпрямился, ожег меня раскаленным взором и ушел. За ним величаво удалилась его свита, каждый бросил на меня по недоумевающему взгляду. Понятно же, что быть возле короля – это настолько пользоваться всеми привилегиями, что даже свои вообще-то низкие звания лакеев сумели пролоббировать до ранга высших титулов: маршалы – всего лишь дворовые слуги, а кем стали? Как и слуги, выносившие за королем ночной горшок, со временем стали руководителями пресс-службы президента.

Глава 20

Смит и Пес бросились навстречу, Пес напрыгивал и на Зайчика, тот принимал это благосклонно, как выражение восторга, Смит выкрикнул ликующе:

– Сэр Ричард!.. Это выше всего, что я мог представить! Это успех, который… я даже не знаю, можно ли повторить? Когда закончится турнир, мы с вами поедем в Турель, там ожидается что-то подобное по случаю примирения родов Альсингов и Вельсингов. И соберем жатву…

Я сказал наставительно:

– Сэр Смит, вы забываете, что я – паладин! Рыцарь думает о своей славе, о доблести, о прекрасной ба… даме, землях, замках, коровах, соседях, а я вот, как паладин, думаю сразу о всем человечестве. Днями не сплю, ночами не ем, только и думаю: как там человечество? Без нас, паладинов, оно ж сразу ласты склеит. Не на китах или черепахе Земля держится, на паладинах!

Он раскрыл рот, смотрит ошалело, уже поверил, что с человечеством вот так, как со здоровяками на турнирном поле. Я вздохнул и, наклеив на свое благородное и крайне мужественное лицо благосклонное выражение, начал улыбаться и кланяться в ответ на радостные вопли из толпы. Все ревут в восторге, я ж почти осуществил их мечту: бедный и незнатный рыцарь поверг сильнейших рыцарей. Заставил богатых и знатных кувыркаться в пыли и рыть мордой землю, а потом выбрал королеву красоты не с подсказки короля, а возложил венок к ногам жены соседа! Ведь мечта простолюдина не простирается дальше жены соседа…

Смит ухватил Зайчика под уздцы и повел через толпу. У меня заболели мышцы лица от широкой улыбки. Держать ее трудно, потому что внутри холод и смертельная тоска: все эти месяцы я нещадно давил любые проблески воспоминаний о Лавинии. Сейчас же на багровые угли брошена охапка сухого хвороста. И огонь вспыхнул с новой силой.

– Изменить ничего нельзя, – прошептал я едва слышно. – Теперь уже нельзя…

Мы двигались через море ликующего народа, со всех сторон тянутся руки. Каждый жаждет прикоснуться к моему сапогу или хотя бы к коню, чтобы потом рассказывать, как близко находился к победителю.

Со всех сторон победно гремят трубы, люди не расходятся, начинаются пляски, веселье, будут гулянья в честь бракосочетания, затем во славу окончания первого дня турнира. Я на ходу похлопал Зайчика по шее, еще раз сказал «спасибо». Смит пробрался к своему коню, поблагодарил служителей и щедро одарил из выкупа: победителю надлежит быть щедрым и великодушным, и мы выехали на дорогу к городским вратам.

– У вас чудный конь, – сказал Смит с завистью. – Я потерял две схватки из-за своего одра. А один раз вообще опрокинули… да-да, с конем вместе!

Пес подпрыгивал, показывая, что и он тоже просто чудо. И если бы ему позволили, он бы всех этих железнобоких…

Стражи на воротах тоже приветствовали нас, уже знают. Вообще в городе, кажется, все знают, что я ссадил с коней сильнейших рыцарей, избрал королевой жену друга в пику королю, который хотел бы в королевы свою жену.

Смит озабоченно посматривал на Зайчика.

– Сэр Ричард, его беречь надо!

– Почему?

– Не украли чтоб. Ему ж цены нет.

– Сам о себе позаботится, – ответил я рассеянно. – Я вот не знаю, что с этим пиром делать. Идти не хочется, но не идти… себе дороже.

– Сэр Ричард! – вскричал он. – Это же великая честь! Надо идти. А я пока отосплюсь и буду копить силы для завтрашнего дня. Кстати, где Кадфаэль? Мы бы с ним кувшин вина…

Я сказал значительно:

– У Кадфаэля своя война.

Он насторожился.

– Тоже турнир?

– Служба безопасности, – ответил я лаконично. – Столько колдунов приехало, что местные священники вряд ли справятся. А силы Кадфаэля, поверь, весьма и весьма…

На постоялом дворе плотно пообедали, хотя время ближе к ужину, поднялись в свой номер. Днем в нем никакой зачарованности. Сэр Смит сразу же со стоном завалился на ложе, начал рассказывать, кого и на какой прием поймал, как ловили и не поймали его, такого ловкого и умелого. Я присел за стол, опустил голову на кулаки и задумался. Что-то здесь совсем не то, что ожидалось. Я что ждал: большой турнир, куда приедут рыцари с Юга. Ну вот приехали. Если раньше я мечтал с ними если не подружиться, то хотя бы посидеть за накрытым столом, чтобы за вином и жареным гусем кое-что узнать о Юге, то сейчас, понятно, вместо «здравствуйте» могу получить только в зубы кулаком в железной перчатке.

То, что у меня тоже есть кулак и что стальные пластинки на каждом пальце не погнутся даже при ударе в каменную стену, ничего не меняет: дружеской беседы далеко за полночь не получится. Что еще? Есть смутный шанс сражаться за главный приз, что дает свободный пропуск через все земли на Юг вплоть до имперской столицы. Или императорской, неважно. Но здесь, если честно, мои шансы невелики, ибо стараниями архиепископа вся магия в пределах турнира бессильна, а перед схваткой маршалы придирчиво проверяют рыцарей, нет ли у кого заколдованного или зачарованного оружия. Если же на равных, то, надо признаться, я свои шансы расцениваю не слишком высоко. Рядовых бойцов, конечно, собью с коней, но здесь такие монстры, смотреть страшно… Боюсь, что Блэкгарт не единственный.

Пес заворчал, приподнялся. Я рассеянно опустил ладонь на загривок, там шерсть поднялась дыбом, но все тихо, я почесал за ухом, сказал успокаивающе «тихо, тихо», и Пес снова опустил голову на лапы, затих, блаженно жмурясь.

В стене напротив появилось неопрятное зеленое пятно, разрослось, выплыла бесформенная, но явно человеческая фигура. Пахнуло морозцем, холод возник внутри меня, но в комнате все так же жарко и душно, я продолжаю сидеть, как завороженный, перебираю шерсть на загривке Пса, а душа уходит в пятки…

С великим трудом заставил левую руку снять с пояса молот, метнул в призрачную фигуру. Молот пролетел насквозь, бесшумно задел стену, ничего не порушив, и вернулся в мою растопыренную ладонь. Я смотрел в лицо приближающейся смерти и понимал отчетливо, что ничего сделать не могу. Меч бессилен, как и молот, а мои доспехи не помешают нежити добраться до моего сердца…

Фигура приблизилась вплотную, одна рука коснулась моего левого плеча, и оно мгновенно онемело. В сердце остро кольнуло, сердечная мышца изо всех сил пыталась качать застывающую, как студень, кровь.

Вторая рука застыла тоже, перестав чесать пса. Он открыл глаза, из горла вырвалось грозное рычание. Не поднимаясь на лапы, он прыгнул на зеленую фигуру из лежачего положения. Страшные челюсти сомкнулись на руке, и нежить сразу отдернулась от моего плеча. Обе конечности попытались сомкнуться на шее пса, однако тот отпрыгнул, забежал сзади и в прыжке достал страшными клыками шею.

Нежить рухнула мимо меня, они сцепились в быстро вращающийся клубок. Пес свирепо рычал и стискивал челюсти, фигура пыталась сбросить его, а я все не мог подняться из-за стола, руки и ноги онемели, кровь от сердца едва пробивается, ломая превратившиеся в лед капилляры. Нежить ухитрилась завернуть руки за голову и ухватить Пса, однако тот, не разжимая челюсти, рычал все страшнее.

Я наконец сумел подняться, дрожащей рукой взялся за рукоять меча. Пес и нежить все еще катались по полу, а не с моими рефлексами сейчас драться, да и что я могу, если молот пролетел насквозь?..

А как же, мелькнула оторопелая мысль, сумел Пес, он же материален…

Рычание становилось громче, а нежить двигалась все медленнее, наконец руки упали в стороны и застыли. Пес поднял голову, жуткие глаза горят красным огнем, а клыки, казалось, стали еще острее и длиннее.

– Фу, Бобик, – проговорил я дрожащим голосом. – Фу… Не отравись этой гадостью.

С ложа раздался стон, Смит поднялся и сел, упираясь руками. Лицо одурелое, мотал головой, словно стряхивал воду.

– Какая гадость пригрезилась… Хочу и не могу проснуться…

– Надо было спать, – сказал я хриплым голосом. Он вздрогнул, глаза расширились.

– Сэр Ричард!.. Что это…

– А это то, – объяснил я, – что пригрезилось мне. Вернее, остатки…

Он соскочил, в руке меч, долго осматривал на полу зеленые ошметки. Жирные потеки медленно таяли, просачиваясь прямо через каменные плиты. Похоже, это существо состояло из жил и сухожилий, а скелет не полагается по лестнице Ламарка.

– Как это вы его?

– Не я, – признался я. – Бобик, разорвал его в клочья. Даже не представляю, как он сумел. Эту тварь не взял даже молот!

– А вы разве не знали, – спросил он несколько озадаченно, – что собаки способны чуять нечисть и нежить?..

– Да как-то…

– Совсем из диких земель, – сказал он с сожалением. – Собаки не только чуют, но и люто ненавидят. Нечисть платит им той же монетой. Вы не заметили, что колдуны, маги и даже ведьмы не держат дома собак? У них только эти подлые твари – кошки, совы, летучие мыши… бр-р-р-р! Правда, только…

Он умолк, в задумчивости рассматривал пса.

– Что? – спросил я настороженно.

– Собаки хоть и чуют, но воют и в ужасе убегают, – сообщил он. – Все, что могут сделать, – предостеречь. Но чтоб вот так в схватку… я о таком даже не слыхал.

Я опустил руку и погладил Пса по лбу, почесал за ухом.

– Спасибо! Прости, что запрещал тебе драться. Я хочу, чтобы тебя принимали как большого доброго пса, чтобы не боялись. Но сейчас ты просто молодец. Спасибо.

Он покряхтывал от удовольствия под моими пальцами, поворачивал огромную голову, подставляя самые чесучие места. Кровавое пламя в глазницах погасло, он щурился, морщил нос и похрюкивал, как гигантский вепрь.

Я похлопал по шее.

– Все-все. Надо идти на пир… будь он неладен! Извини, взять с собой не могу…

Смит поинтересовался:

– Пешком?

– Нет, на транспорте.

– Тогда лучше собачку взять. Она хоть и добрая, но одним своим видом отпугнет тех, кто восхотел бы украсть коня, пусть даже в королевской конюшне. А кто попытается…

Я подумал, кивнул.

– Вы правы, сэр Смит. Бобик, одевайся!

Дворец короля в Каталауне – все тот же замок, но ввиду того, что королевский, архитекторы постарались облагородить возвышенными мотивами, скрасить суровость, постоянно напоминающую, что Средневековье – это непрерывная гражданская война всех против всех. Правда, все их усилия были направлены не на перепланировку замка, а на украшение, добавление колонн. Еще замостили перед замком весь двор плитами из гранита, а внутри, предполагаю, закроют серые каменные плиты стен коврами и роскошными гобеленами…

Гостей у входа встречали празднично разодетые слуги с горящими факелами в руках. Впрочем, на воротах достаточно ярко горят светильники, так что факелы – ритуал, позволяющий придать торжественности, а сам дворец освещен так, что вокруг него колышется море огня.

Во дворе я протискивался между столами, щедро заставленными едой и питьем. Здесь пируют слуги, для благородных накрыты столы в трех нижних залах. Я думал остановиться там, но мажордом перехватил меня на пороге и вежливо препроводил на самый верх.

Я двигался неспешно, присматривался, морду держал невозмутимой. Улыбался, вообще все время держал на губах довольную улыбку идиота. Сразу же за просторной прихожей распахнулся огромный, сверкающий люстрами и натертым полом зал. Ярко одетые люди стоят группками, мужчины переговариваются многозначительными голосами, женщины весело щебечут. Обычный светский раут, хотя, по ощущениям, ждут то ли бальных танцев, то ли появления суперзвезд кино и шоу-бизнеса.

Появился мажордом, громко и повелительно объявил, что в соседнем зале накрыты столы. Его Величество изволит пригласить всех занять места, согласно этикету и рангу, для чего, дабы не возникало безобразных драк, на каждый стул положили платок с гербом того, кто должен сидеть.

Гости ломанулись в распахнутые двери зала для пиршеств, как украинцы к шведскому столу с халявным салом в шоколаде. Король восседает во главе стола, его кресло чуть выше соседних, напоминает огромный трон. Полевую руку кресло герцога Ланкастерского, а справа, рядом с королем, венценосная супруга Алевтина, дочь короля Джона Большие Сапоги. Слева от герцога Ланкастерского огромный рыцарь, похожий на медведя. Их сиденья чуть ниже королевского, но выше остальных, так положено по табели о рангах.

Как я понял, брак был политическим: между королевством Барбароссы и Джона находится обширное и богатое герцогство Ламбертиния, осколок давних времен, где сохранилось благополучие и процветание. Это герцогство по размерам превосходит королевства Барбароссы и Джона. Тамошний герцог вполне мог бы объявить себя королем, но почему-то этого не делает. Сейчас после союза Барбароссы и Джона, скрепленного браком, самое время прижать богатого соседа…

Впрочем, Алевтина выглядит веселой и счастливой, они с королем то и дело обмениваются шутками. Я вошел в числе последних, сяду, где останется место, мне уж точно салфетку с гербом не положат, их вышивают загодя, а я победил вот только что.

Король следил за мной из-под сдвинутых бровей, а когда я прошел в дальний угол, я услышал его неприятный голос:

– Сэр Ричард!

Я обернулся.

– Ах, простите, Ваше Величество, я вас не приметил!.. Весь внимание, Ваше Величество…

Он указал на свободное кресло за столом напротив себя.

– Вот ваше место.

– Ах, – воскликнул я, – да что вы, что вы, это ж такая честь, что мне просто неловко. Я же человек простой, неиспорченный, из медвежьего угла.

– Даже почти непьющий, – закончил он саркастически. – Я помню, садитесь.

К моему изумлению, на кресле платок с абсолютно точной эмблемой, скопированной с моего щита. Король заметил мою реакцию, буркнул:

– У вас так не делают?

– Так быстро? – спросил я.

Он хмыкнул.

– Что не умеют священники, легко делают маги.

За его спиной двое в монашеских одеяниях, явно не монахи. Хотя одного называет отцом Кириллиусом, как назвался нам, но король называл его Кириллием, а остальные то Кириллом, а то и вовсе Киром. Как в Гражданскую, вспомнил я, каждому Чапаеву был прислан свой Фурманов, а этому даже два.

Я сел, и тут только заметил среди этого сверкающего всеми красками великолепия, что рядом со мной расположились южане во главе с герцогом. Валленштейн побагровел и метнул на короля испепеляющий взор, однако смолчал: даже боги приглашают на Олимп победителей, а я, как ни крути, звезда одиночных схваток.

Правда, с герцогом только двое его рыцарей, Блэкгард и Гогенштальд. Остальные то ли не оправились от падений с коня, то ли герцог не счел возможным их взять на пир, толи сам король ограничил герцога двумя спутниками. А может, те просто решили отдохнуть и набраться сил для melee. Рядом со мной Гогенштальд, дальше Валленштейн и это чудовище, под которым трещит кресло, – Блэкгарт.

Герцог Валленштейн без доспехов еще стройнее, волосы уже не серебряные, а почти белые. Однако брови иссиня-черные, густые, глаза блестят, как у юноши. Подбородок и щеки хорошо выбриты, на щеках глубокие складки, лоб отмечен парой крупных оспин, на правой скуле белый овражек шрама. Взгляд царственно строгий, вместе с тем брезгливо усталый, мол, все это видел сто раз, нельзя ли что поновее. Красивое аристократическое лицо неподвижно, темные глаза надменно смотрят поверх голов.

Он бросил в мою сторону более чем убийственный взгляд, я сделал вид, что не замечаю его вовсе. Все трое южан то ли на диете, то ли вообще более сдержанны за столом: как и тогда на постоялом дворе едят мало, мясо и птицу нарезают мелкими ломтиками. Если предположить, что в этом мире все же существует какое-то понятие о столовом этикете, то они придерживаются его основ: не орут, не тянутся через стол, чтобы ухватить лакомый кусок, не расплескивают вино, что считается здесь хорошим тоном, а на самом деле пережиток язычества, когда полагалось плеснуть малость и домовым.

Сэр Блэкгарт наклонился к уху герцога, я видел, как шевелятся полные мясистые губы. Герцог повернул голову и снова вперил в меня острый взор. Я вновь сделал вид, что не замечаю, но на всякий случай начал звякать ножом по тарелке громче, тянуться к дальним блюдам, хватать куски с подносов проходящих мимо слуг.

Гогенштальд поднялся с кубком в руке и громко провозгласил красивым мужественным голосом:

– Говорят, Иисус умер за наши грехи. Так давайте его не разочаруем!

Вокруг громко захохотали, потом засмеялись и те, кому передали тост. Пили охотно, с вызовом, будто только что прочли Рабле. Так пьют мальчишки, стараясь показать, что они уже взрослые, и вот, видите, уже пьем!

Я все чаще поглядывал на Барбароссу. Да, этот король покрупнее и побогаче, чем, к примеру, Шарлегайл или Арнольд. Но все-таки не дотягивает даже до рядового московского, новгородского или рязанского князя. Не говоря уже о крупных князьях. Но ирония в том, что в Европе каждый деревенский староста именовался царем или королем, а на Руси властелин, у которого земли на заднем дворе больше, чем Франция и Германия, вместе взятые, и который выставляет сто тысяч ратников просто с ходу, все еще именуется князем. Ну что за царь, к примеру, Одиссей, который сам пахал и ловил рыбу? Как и остальное великое множество царей по необъятной Греции? Или в Западной Европе, где на землях одной Германии было четыреста королевств? Этот король, Барбаросса, тоже, видимо, один из таких властелинов. Впрочем, у Шарлегайла земель еще меньше, как и у Арнольда или Конрада. Хотя мне какая разница, по этикету к любому королю надлежит обращаться со всевозможной почтительностью.

Я присматривался ко всем, стараясь не пялиться чересчур открыто. Слева от меня Гогенштальд, зато с другой стороны немолодой и степенный вельможа, явно прибывший на турнир не для схваток на копьях. Тоже присматривается ко всем, лицо открытое, но с хитринкой, какими бывают простолюдины, дослужившиеся до высоких постов.

Он бросил на меня короткий взгляд, чуть улыбнулся. Похоже, на этом пиру мы ощутили некоторую симпатию один к другому и даже некое родство душ.

– Меня зовут Даниэлем, – сообщил он, – мы знакомы с Барбароссой еще с тех времен, когда он не был королем, а я – старшиной купеческого союза вольных городов Мальбрука.

– Вы приехали только на свадьбу?

Он чуть-чуть прищурил глаза.

– Люди моего возраста стараются совмещать приятное с нужным.

– Я тоже, – вздохнул я. – Только между малыми кучками приятного и нужного приходится брести по длинному неприятному полю.

Он кивнул с сочувствием, руки его работали в автономном режиме, таская на свою тарелку из общих блюд лакомства, а глаза изучали гостей. Я тоже присматривался к окружению Барбароссы, отметил, что у герцога Ланкастерского своя свита и, как я заметил сразу, в ней народу побольше, чем в королевской. И еще: если сам герцог в разговорах с королем сдержан и почтителен, то в его окружении на короля бросают то враждебные, то насмешливые взгляды, а если вдруг говорят вежливо, то вижу под шелком сладких слов холодный блеск обнаженной стали.

Осторожно высказал свои опасения Даниэлю, тот отмахнулся.

– А где это иначе? Пока король проливал кровь в Крестовом походе, герцог вербовал сторонников. Думаю, уже многие ему присягнули.

– При живом короле? – усомнился я.

– Присягнули тайно, – пояснил он. – Если герцог пообещал, что удвоит владения, даст больше вольностей, то кому здешние бароны будут верны?

Я посмотрел в его хмурое лицо.

– Неужели близость Юга совсем ломает людей?

– Не всех, – ответил он, – но все-таки здесь к Югу прислушиваются куда внимательнее, чем в Срединных королевствах. Боюсь, королю придется уступить герцогу больше власти…

– А почему бы королю вовсе не отстранить его от управления?

Он двинул плечами.

– Вряд ли королю это удастся.

– И что будет?

– Королю придется сидеть на троне очень осторожно, – сообщил Даниэль со странной ноткой. – Мятежные бароны нашли в лице герцога прекрасного выразителя их интересов. Король не осмелится их притеснять, а они будут отхватывать все более лакомые кусочки…

Я спросил осторожно:

– Полагаете, Барбаросса выпускает ситуацию из-под контроля?

Наклонившись к моему уху, он сказал негромко:

– Слева от короля всегда сидел герцог Армин Арпагаус… Конечно, когда показывался в свете. Он и сейчас где-то на границе усмиряет воинственных варваров. Так вот, герцог Ланкастерский, двоюродный брат короля, уже перебрался в его кресло…

Рыцарь, сидящий от Даниэля с той стороны, громко всхрапнул.

– Ха!.. Да пока король был в Крестовом походе, герцог сидел на его троне!

Даниэль заметил ядовито:

– Это вы заметили верно, сэр Виллоу. У него и сейчас кресло больше похоже на трон, чем трон Барбароссы.

– Вернется Армин, – сказал сэр Виллоу предостерегающе, – сгонит. Как мальчишку сгонит. Еще и уши надерет, чтоб спинку его кресла не удлинял.

– Он его еще и над полом приподнял, – сказал со смешком Даниэль, – чтобы вровень с королем…

Они похохатывали, жрали в три горла, пили много и жадно, это здесь считается мужественностью, а грубоватые манеры в цене, слышны звонкие удары ножей, это рассекают истекающее соком мясо, жареную птицу. Слуги носятся, как тяжело груженные воробьи, опустевшие тарелки исчезают, взамен возникают новые горы все того же мяса, только изжаренного в ином соусе, ароматная печеная рыба из горных озер, россыпи жареных скворцов и еще более мелких птичек, их коричневые тушки я принял сперва за грецкие орехи.

Король тоже жрет в три горла, наголодавшись в Крестовом походе против восставших в который раз полабичей. И пьет тоже в три, если не в четыре, рожа раскраснелась, пояс расстегнул, глаза масляные, довольные, сытые, совсем не то что у герцога Ланкастерского, этот тоже ест и пьет, смеется шуткам короля, но глаза не теряют настороженности, цепкости.

Рыцарям лучше знать герцога, но мне он не кажется мальчишкой, которому легко надрать уши. Герцог и здесь, как сказали бы в другом месте, работает. Остальные пьют, едят и вообще пируют, а вот он – работает.

После десятого, если не больше, кубка Барбаросса хохотал любой шутке, сам отпускал двусмысленности, ничуть не стесняясь Алевтины. Алевтина тоже смеялась, мужественная такая валькирия, чаще видевшая походные шатры отца, чем стены дворцов.

Герцог Валленштейн отпустил ей длинный замысловатый комплимент, Алевтина задумалась, а Барбаросса громко захохотал.

– Дорогой Готфрид, что-то вы странно на мою Алевтину поглядываете… Да, похожа, но ее привезли из Фоссано, в тех краях вы не бывали.