Текст книги "Ричард Длинные Руки - паладин Господа"

Автор книги: Гай Юлий Орловский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Я все же разделся и малость поплескался. Милая крепкая в кости девушка рабоче-крестьянского типа принесла широкое полотенце, поинтересовалась, не потереть ли мне спину и пятки. Я взглянул на конский скребок в ее руках, содрогнулся, спросил искательно, нет ли хотя бы мыла, про шампуни уж молчу... Она не знала, что такое мыло, но вопрос поняла, объяснила, что мягкой глиной пользуются только господа, но не от жадности, а ее очень мало, остальные же трутся при необходимости шершавой корой, грубым полотном...

– Тогда пятки, – разрешил я. – Только не щекочи...

Это было приятно, хоть она все-таки щекотала, нечаянно или намеренно, но заглянул парнишка, сообщил, что стол уже накрыт, благородных гостей ожидают к ужину.

Гендельсона привели к дверям зала почти под руки. Он худеет с каждым днем, я с некоторой долей жалости вспомнил, что сам помирал первые дни в тяжелых рыцарских доспехах и снимал их при каждом удобном случае. Гендельсон не снимает, а с его предыдущим сидячим образом жизни интенданта сейчас для него каждая минута – сплошной кошмар...

– Крепитесь, сэр Гендельсон, – сказал я торжественно, – сейчас наступает битва, в который вы явно сильнее всех рыцарей Зорра!

– Что за битва? – спросил он тупо.

– С ужасным вепрем, – сказал я ещё торжественнее, – который наводил ужас... правда, сейчас он уже хорошо прожарен, натыкан чесноком, луком, всякими пряностями, но все-таки вепрь!.. Да и кроме вепря, я думаю, будут всякие звери...

Он фыркнул, негодующе отвернулся. Двери перед нами распахнули, из зала хлынул яркий свет. Пахнуло чистотой и свежестью, как будто вошел в квартиру после капитального евроремонта. Зал средних размеров хорошо освещен, медные светильники красивой чеканки – в виде драконьих голов, дивных цветков и грифоньих пастей торчат из стен через каждые два шага, свет яркий, праздничный. Посреди зала большой стол персон так эдак на двенадцать, добротные тщательно сделанные и отделанные стулья с высокими спинками.

С другой стороны зала распахнулась дверь, вошел Агиляр. Без доспехов он выглядит совсем юношей, в плечах широк, а в поясе узок, могучая грудь и плоский живот, чистое лицо. Улыбнулся широко, зубы один к одному, сказал сочувствующе:

– Вижу на ваших лицах недоумение... Понимаю, на что направлено, потому скажу сразу, не дожидаясь вопросов. Да, заранее простите, а то вы из вашей деликатности не решитесь сразу, будете терзаться всякими думами...

Гендельсон сказал учтиво:

– Ну что вы, сэр Агиляр, как вы можете подумать...

Но в голосе его звучало замешательство, а в глазах стоял вопрос.

Агиляр хохотнул:

– Ну да, не продал ли я душу дьяволу за молодость?.. Нет, мои друзья... позвольте вас называть так. Просто издавна род наш наделен странной особенностью, но я благословляю ее: мы остаемся молодыми до самой смерти... Мне шестьдесят семь лет, скоро господь призовет меня на свой суд. Увы, вечная жизнь никому не дана... расплатой за молодость будет лишь то, что умирать в молодом теле, наверное, очень тягостно... Ну, не будем о грустном! Я ответил на ваш невысказанный вопрос, а теперь посмотрим, что приготовили наши умельцы на кухне...

На лице Гендельсона проступило сильнейшее облегчение. Агиляр посмеивался, он сел во главе стола, нам указал на места рядом. На блюдах уже разложены ломти холодного мяса: копченого, вяленого, жареного, сушеного, как и десяток видов рыбы, овощи, зелень -это все для того, чтобы разжечь аппетит перед главными блюдами, горячим, но мы с Гендельсоном накинулись и на эту холодную закуску так, словно это последнее, что увидим до самого Кернеля.

В комнату вбежала молодая женщина. Я ее сперва принял за подростка: рост средний, сложение – тоже, быстрая, гибкая, железо на голых плечах, короткий плащ развевается сзади, как крылья. Обнажена до пояса, если не считать ремень перевязи через прямое плечо. Длинные темные волосы трепались за спиной, но, подбежав к нам, тряхнула головой, и длинная прядь прикрыла левую грудь. Другая осталась обнаженной, потому я, уставившись на дивной формы выпуклость, если честно, не сразу рассмотрел, что девушка держит в руке. Да, в правой меч, ржавый по самую рукоять, но в левой...

Я икнул и отложил нож и двузубую вилку. В левой руке красотка цепко держала за густые длинные волосы человеческую голову. С нее все еще срывались темные капли, на полу от двери цепочка черных выпуклых пятен, похожих на бегущих за нею жуков.

Голова принадлежала крупному, судя по размерам, мужчине. Глаза распахнуты в злобном крике, рост оскален. Я зябко повел плечами, зубы, как у волка, нос расплющен, старые шрамы исполосовали лицо, уши остроконечные, волосатые...

– Отец! – вскрикнула она ликующе. – Я все-таки выследила фон Тарога!.. Когда он увидел, что я без отряда, он бросился на меня, вот тогда я и...

Агиляр старался смотреть хмуро, но в глазах была тщательно упрятанная отцовская гордость.

– Ну и как?

Девушка засмеялась:

– И тогда он убил меня... ха-ха!

Ее глаза шарили по мне и Гендельсону, стараясь понять, почему мы не в восторге, не прыгаем, не кричим ликующе, что она герой, убила самого фон Тарога.

Агиляр повернулся к нам:

– Что скажете, дорогие гости?

– Она сильно рисковала, – ответил Гендельсон, он старался не смотреть на ее сиськи, теперь вторая высунула острый красный кончик из густых прядей, такой огромный мужчина...

Агиляр взглянул с ожиданием на меня, я ответил нехотя:

– Это не совсем то, что я хотел бы видеть за столом.

Девушка негодующе фыркнула, глаза потемнели. Она приподняла голову на уровень моих глаз, и, хотя нас разделял стол, мне показалось, что она хочет швырнуть ее мне в лицо. Я положил вилку и выпрямился, если бросит, то успею перехватить или уклониться. Агиляр сказал строго:

– Шершела!.. Быстро мыться и переодеться! Если успеешь, можешь присоединиться к нам.

Она исчезла, только воздух пошел за нею смерчем, да хлопнули двери. Агиляр покачал головой, глаза гордые, но и встревоженные.

– Она молода, – объяснил он. – Еще не относится к жизни так трепетно, как я, которому осталось не больше трех лет. Да-да, никто из рода Агиляров, а у нас хранятся записи о двухстах только прямых моих предках, не жил больше семидесяти. Правда, три четверти погибали в битвах, но все же... А она целыми сутками носится по лесам, по горам, плавает, как рыба, на бегу ловит зайцев, догоняет оленей... Одно меня только тревожит, чтобы не попала вот так с разбегу в паутину, ибо эти страшные твари плетут свои сети все ближе к нашим угодьям. Вчера только ехал по хорошо протоптанной тропе, а сегодня гляжу – перекрыта паутиной!.. Если идти ночью, не заметишь. И днем можно с разбегу ненароком...

Гендельсон посматривал на меня, я молчал и ел, наконец Гендельсон не утерпел, сказал победно:

– Да это же так просто!.. Вот сэр Ричард убил по дороге аграмаднейшего паука, размером с быка... посмевшего загородить нам прямой путь. Убил простым ножом!.. А потом тем же ножом порезал богомерзкую паутину, отбросил ее во тьму, дабы не застила и другим благочестивым воинам Христа смиренно двигаться по своим богоугодным делам.

– Здорово, – раздалось за нашими спинами. Шершела была уже в сравнительно пристойном костюме. Дивно, как это она успела переодеться так быстро. На волосах блестят капельки воды, но наверняка на бегу просто зачерпнула ладонью, чтобы строгий отец не придирался. Вряд ли эта юная леди мылась хоть раз за последнюю неделю, от нее несет зеленью, сеном, муравьиными кучами, птичьими гнездами... но только не мылом, то бишь, мягкой глиной.

– Садись, – буркнул Агиляр, – но не перебивай взрослых. Сэр Гендельсон, как это возможно?

– О, это очень просто, – сказал Гендельсон победно и подробно пересказал все, что я тогда ему выдал по арахнологии. Паук вырос уже до мамонта, но дурак не понимает, что это заметно, и меня дискредитирует еще больше. – Как видите...

Глаза Шершелы горели восторгом, но опытный Агиляр все еще покачивал головой в сомнении.

– Все-таки ножом... гм... Видимо, у вас там пауков много, у вас немалый опыт. Но если все верно, то мы быстро очистим наши леса от этих ужасных созданий. И от паутины, в которой гибнут и люди, и скот. Я завтра же с утра поеду... Спасибо, вы просто неоценмые гости! Может быть, подскажете, как управлять нам и с драконами?

Гендельсон сказал небрежно:

– Да мы по дороге прибили несколько штук, но это что, для вас трудно?

Агиляр посмотрел на меня, я сказал с неохотой:

– В наших учебниках такого не было.

Он удивился:

– Ваши наставники учили справляться с пауками, а про драконов даже не упомянули?

– Да, – ответил я сердито.

– Гнать таких наставников, – заявил он твердо. – Они только и умеют, что вино таскать из хозяйских подвалов да служанок тискать...

– Это да, – согласился я. – На такое они мастера... Правда, про драконов, может, потому и не распространялись, что преподавали весь класс земноводных разом? Ну, лягушки, тритоны, протеи, змеи, ящерицы, динозавры...

Он поинтересовался:

– А что такое динозавры?

Я отмахнулся.

– Да это такие ящерицы, что ходили на задних ногах. Ростом вон с ту скалу! Одному такому динозавру все наши кони на один кутний зуб... А дракон на два.

Я оборвал объяснение, потому что вокруг меня воцарилась тишина. Агиляр, Шершела, даже Гендельсон опустили ножи и вилки, смотрели на меня в гробовом молчании.

Агиляр сказал ровным голосом:

– Дорогой сэр Ричард, вы наверняка пришли из страны героев!

Гендельсон скривился, Шершела смотрела горящими от восторга глазами. Я уже видел в них, как она по утру ринется истреблять пауков, из-за которых не может носиться сломя голову, чтобы не влететь как муха в паутину.

Я смолчал, ибо брякнуть, что динозавры жили за триста миллионов лет до появления человека, – это вляпаться в еще более трудные объяснения. Во всяком случае, я не говорил, что рубил направо и налево тиранозавров-рексов. А что они думают – это их личное дело.

Я ел молча, старательно вспоминал школьный курс биологии, отрывки из фильмов, мультиков, даже анекдоты, ибо умный черпает знания отовсюду, а дураку хоть из какого дорогого дерева кол на голове теши... Драконы – это большие ящерицы. Ящерицы с крыльями. Если я ничего не путаю, то ящерицы замечают только то, что двигается. Положи перед жабой или ящерицей комара или муху – не заметят, а вот пролетающую мимо на любой скорости схватят.

Они слушали очень внимательно, я старался излагать в доступных им понятиях. Рассказал о насекомых, что научились при виде ящериц моментально переворачиваться на спину и сплетать лапки, прикидываясь мертвыми. О медведях, что прикинувшегося дохлым человека обнюхивают и двигают себе дальше. Но больше делал упор на земноводных. В глазах Агиляра все больше появлялось понимания, а Шершела уже горела энтузиазмом, не может дождаться утра, дабы все проверить на своем опыте.

Когда мы заканчивали с ужином, пришел Гугландер. Он был уже в простой чистой сорочке, кожаные штаны и сапоги сменил на легкие, простые, удобные. Агиляр указал ему, где сесть, Гугландер церемонно поблагодарил, сел, а Шершела торопливо начала рассказывать ему на ухо, живо блестя глазами, способы убийства драконов, пауков и вообще всего, что двигается, шевелится или даже прикидывается дохлым.

Чуть позже пришли еще члены семьи, подданные или служащие замка. Всем им находилось место за столом, пока все стулья не оказались занятыми. Были поданы сладости, фрукты, в зал тихохонько вошли музыканты и, стоя в очерченном для них месте, начали дудеть и насвистывать веселое.

Гендельсон клевал носом, отяжелевший, осоловевший, так что я уж опасался, не растечется ли он медузой по полу. Агиляр кивнул в его сторону, двое придворных с шуточками и ласковыми словами вытащили Гендельсона и, приговаривая насчет баиньки, увели.

Агиляр кивнул ему вслед:

– Пусть герой отдыхает... Ему пришлось вынести больше, чем его юному спутнику. Не так ли, сэр?

– Да, конечно, – ответил я.

Он улыбнулся, мы поняли друг друга. Для меня убить паука – меньшая нагрузка, чем для Гендельсона нести на себе доспехи.

В зал вошли одна за другой пятеро молодых девушек, двинулись по кругу, часто-часто перебирая ступнями. Казалось, они плывут над полом. Музыканты за играли громче. За столом оживились, только Шершела фыркнула и начала рассматривать девушек с нескрываемым презрением.

Девушки, танцуя, сбросили платки и шарфы. Танцы стали раскованнее, эротичнее. Я уже догадывался, в каком направлении пойдет хореография, хотя и дивил ся нравам. Хотя, конечно, если учесть, что здесь никто не упомянул Христа, не крестится, даже за столом никто не прочел благодарственную, то, возможно, здесь нравы не слишком, не слишком...

Танцовщицы поочередно сбросили платья. Мне стало чуточку смешно, танцуют и двигаются, как передовые доярки, депутаты Госдумы. Но за столом смотрят жадно, даже женщины, а Агиляр в полном восторге повернулся ко мне, кивнул на танцующих девушек.

– Ну как? Где-нибудь что-то подобное видели?

Я пожал плечами. Самодовольство ничье не нравится, и хотя его восторг понятен, я все же не удержался, брякнул:

– Так плохо?.. Нигде.

Его глаза сузились, потом вспыхнули гневом.

– Сэр Ричард... Вы где-то видели лучше?

– Конечно, – ответил я. – В нашем стриптиз-баре если бы девушки вот так двигались, как сонные мухи, их бы уже... эх... что объяснять!.. Конечно же, наши танцуют и раздеваются куда лучше.

Агиляр кипел и задыхался от ярости. Я думал, что его хватит удар. Неслышно появился человек в остроконечной шляпе, плащ разрисован звездами, ну, это у них униформа, как у спецназовцев пятна, присмотрелся ко мне, подвигал ладонями и сказал негромко:

– Повелитель... он говорит правду.

Агиляр взревел:

– Как?.. Как он может говорить правду?.. Нигде нет таких прелестных танцовщиц!

Маг поклонился.

– Повелитель, я не говорю, что где-то есть лучше. Я только говорю, что гость говорит правду. Он действительно видел женщин, что танцуют и раздеваются лучше... Ты же знаешь, я могу отличать, кто говорит правду, а кто врет.

Агиляр задержал дыхание, я думал, взорвется, настолько его раздуло, лицо стало багровым; теперь он в самом деле тянул на все шестьдесят, но дыхание вырвалось из легких, грудь опустилась, Агиляр взглянул на меня уже без вражды.

– Ладно... Обидно, я полагал, что придумал такие танцы первым. С другой стороны, это значит, что ничего необычного в этом нет, верно?.. А как церковь на это смотрит?

– Церковь? – переспросил я. – Какая церковь?.. Ах да, церковь... Ну, больше ей не на что смотреть?... Может быть, в своих монастырях устраивают и круче, не знаю. Я хочу сказать, что я не ригорист. Я в эти земли приехал совсем недавно, а в моих краях церковь... несколько иная.

Агиляр слушал с большим вниманием, спросил жадно:

– А какая?

Я подумал, порылся в памяти, ответил честно:

– А никакая. Она делает вид, что ее вовсе нет. Жмется к стенке, чтобы ее никто не задавил. А задавить может всякий, у нас церковь что-то вроде ме-е-е-лкой такой серой мышки! Ее даже кошки не трогают, знают, что она уже не просто пресная, у нее вкус будет, как у мокрой тряпки.

Агиляр смотрел на меня с великим изумлением. Гости притихли, даже от танцовщиц отвлеклись, посматривали то на меня, то на короля Агиляра. Шершела шумно вздохнула.

– У вас дивное королевство, – сказал наконец Агиляр. – Я даже не знаю, хорошо ли, чтобы так унижать церковь... У нас она сильна! Даже чересчур. Настолько сильна, что возникает понятное желание как-то урезать ей крылья, подпилить клюв и остричь когти...

Я кивнул.

– Не надо объяснять, я все заметил. У вас она как раз урезана.

– Да, – ответил Агиляр. – Но, повторяю, я не знаю, хорошо ли это... Первое желание у всякого человека – урезать, но первое желание редко бывает верным. Я все больше раздумываю, все больше прихожу в смятение... Хорошо ли это, что у вас церковь... вот так? Счастливы в вашем королевстве?

Я развел руками.

– Ваше высочество, это слишком сложный вопрос. Могу сказать только, что мы очень сильны. Вы даже не представляете, насколько сильны... но одновременно в той же мере мы и несчастны. Мы ненавидим и на каждом шагу предаем друг друга. Мы предаем любимых, они предают нас. Мы предаем правителей, они нас и друг друга, и все мы прекрасно понимаем, что верность... верность осталась только вот в ваших королевствах.

Я не знаю, было бы лучше, если бы Церковь говорила во весь голос?.. Но то, что церковь измельчилась и прогнила, мне не нравится. Не нравится, как не нравится всякий спившийся человек, прогнившая структура, дом, мост...

За столом царило ошарашенное молчание. Танцовщицы уже развязывали пояски, а голые сиськи под музыку ходят из стороны в сторону. Я поднялся, развел руками:

– Ваше высочество, прошу разрешения откланяться. Я устал, мне утром в путь. А вам не хочу портить впечатления от танцев...

Агиляр посмотрел исподлобья, лицо мрачное, сделал разрешающий знак пальцами, словно медленно, отряхнул с них воду.

– Отдыхайте, сэр Ричард. Честно говоря, я не ждал от вас таких речей... Вы ведь так молоды! Но меня, уже старика, заставили снова ворочать жернова мыслей. Иногда даже в обратную сторону...

Я еще раз поклонился, развел руками, мол, виноват, заставил думать короля, у которого все хорошо и который должен только развлекаться, вышел из-за стола, а потом совсем тихонько – из зала.

Глава 17

Меня никто не провожал, все щелкали хлебалами на танцовщиц. Там дошло до самого пикантного места, даже стражи у дверей жадно подглядывают в щелочку. Я побрел в комнату, что наверняка уже содрогается от храпа Гендельсона. Широкий коридор хорошо и ярко освещен, никаких тебе загадочных теней, стены украшены портретами в массивных рамах, вроде бы даже позолоченных...

Я свернул в свой коридор, ноги сами по себе замедлили шаг. Шагах в пяти женщина прислонилась головой к колонне, обняв ее одной рукой, смотрит на меня внимательно, без заигрываний. Золотистые волосы гладко зачесаны, открывая чистый высокий лоб. Умное строгое лицо, внимательные глаза, гордо приподнятые скулы. На ней строгое черное платье, правда, открытое на груди так, что оба полушария наружу полностью, я хорошо видел розовые ореолы и красные ниппели, но дальше платье глухое, даже плечи закрыты, более того – рукава до середины кисти, без намеков на пышные манжеты.

Я шагнул еще и еще, убедился, что платье плотное, толстое, кожаное и что одето на голое тело. Опускается почти до щиколоток, ноги в таких же черных сапогах, что достигают колен, так вот у этого платья спереди разрез... не широкий, а как раз достаточный, чтобы я покрутил в удивлении головой. Разрез начинается от низа живота, там такие же золотистые волосики, как и на голове, дальше полы черного платья опускаются почти вертикально.

Да, сказал я себе, как хорошо, что Гендельсон свалился еще за столом. Он бы не понял этого... ну, смены открытых эрогенных зон. Не самой смены, а закон моды гласит, что нельзя до бесконечности делать вырез на платье или же укорачивать, нужно в самый критический момент вернуться к закрытому до самого горла, зато укоротить подол... или же в случае с и без того коротким платьем, когда уже дальше некуда, – сделать подол до пола, зато вывалить на всеобщее обозрение ранее закрытые сиськи...

А здесь, похоже, перепробовали много раз то и другое, изощрялись в простом и сложном, и сейчас вот такое... гм... совсем уж на ценителя.

– Здравствуйте, – сказал я очень вежливо. – Не превращайте меня в лягушку, ладно? Я здесь человек новый, вы меня не обижайте. Но приласкать можете, я особенно так уж отбиваться не буду.

Она слегка улыбнулась, мол, шутку поняла, оценила.

– У нас здесь есть кому вас приласкать, – ответила мягким чарующим голосом, – но лично я, дорогой сэр, сейчас жду совсем не вас, уж простите... Как же я могла знать, что появится такой великолепный рыцарь?

– Вот чем и плохо, – сказал я, – когда расписание забиваешь на недели, а то и месяцы вперед. Увы, мне.

Хотел пройти мимо, но она сказала великосветским тоном:

– Но я могу вставить вас в расписание на завтра... У нас намечается втроем, но почему бы не присоединиться и четвертому?

– Это будет здорово, – ответил я с жаром. – Оттянемся по полной! Благодарю.

И пошел себе дальше, довольный по самые... что у нее все расписано по часам и щелочки для меня сегодня не найдется, а с утра меня уже черти... пусть ангелы, унесут в направлении... да, в направлении. Хрен его знает, кто она такая. В мое время появился такой жуткий термин, которого не знал даже мой отец, тем более не мог предположить дед, – безопасный секс. А самый безопасный – это ни с кем не связываться. Ложиться спать одному вопреки запретам Библии и Корана. Да и то подсказывает мне что-то со стороны спинного мозга, что однажды придет, приползет или прилетит ко мне нечто с летучемышьими крыльями... эдакое нечто, бросится на шею и рявкнет басом: здравствуй, папочка!.. А помнишь, ты мою маму во сне мял самым непотребным образом?

И все-таки в черепе засело нечто тревожащее. Уж очень этот замок не походит на другие замки. Не только на замок в Зорре, тот вообще уникален, но даже на замок леди Кантины. Вернее, не сам замок, он как раз обычен, а обитатели. Ощущение такое, что здесь уж очень продвинулись в части поп-культуры. Компьютеры еще не изобрели, даже порох не выдумали, а про эрогенные зоны и свободу нравов знают...

Задумавшись, я уловил крепкий запах, что выползал из-под двери, мимо которой тащил свое отяжелевшее за ужином пузо. Притормозил, дверь крепкая, могучая разрисована страшными знаками. Сердце радостно стукнуло. Вот тот шанс, к которому стремился: поговорить с магами южных стран! И хоть тут не самый Юг, только преддверие, но все же...

Массивная створка подалась нехотя, медленно, но без жуткого скрипа. В лицо пахнул приятный пряный запах. Комната просторная, но захламлена так, что напоминает лавку коллекционера старинных вещей, который тащит в свое гнездо все старинное и редкое, как сорока собирает все, что блестит.

Маг спиной ко мне склонился над большим чугунным горшком, что-то деловито размешивал. Оттуда вкусный пар. Я пошел на цыпочках вокруг, рассматривая прежде всего мага. Толстенький, на мага похож мало, даже борода хоть и седая, но слишком короткая, легкомысленная. Мне почудилось, что если бы традиции позволяли, он бы и ее сбрил к чертовой матери. Плащ на плечах черный, расшитый хвостатыми звездами, каббалистическими знаками. Некоторые показались странно знакомыми, но я не решился даже себе высказать предположения, слишком уж невероятное полезло в тесный череп.

На голове красная шапка, теплая, закрывающая уши, очень функциональная, если предположить, что не шатается по дорогам, а проводит время в помещении за опытами, а тут сквозит из всех щелей, тянет сыростью от стен, да и под дверью щель...

Я кашлянул, маг подпрыгнул и оглянулся. Глаза дикие, одной рукой схватился за сердце.

– Великий Гедр!.. Как вы вошли?

– Было открыто, – объяснил я. – Я постучал, но вы так заняты...

Он смотрел на меня все еще дикими глазами. Сказал рассерженно:

– Вы что же, не видели на двери знаки?

– Я не умею читать, – признался я и добавил: – там нарисованы Магические руны.

– Какие руны! – вскрикнул он. – знаки... Вообще знаки.

– У меня нет чутья прекрасного, – объяснил я. – Потому меня высокое искусство не трогает.

– Что?

– На меня магия не действует, – сообщил я с некоторым смущением. Такой уж я урод... Или мутант, не знаю. А зашел потому, что у меня всегда к магам куча вопросов.

Он перевел дух, снял наконец руку с левой половинки груди. Колючие глаза смерили меня с головы до ног.

– Ладно, – буркнул он. – Присядьте. Я закончу... потом, может быть, отвечу. Хотя, предупреждаю, у меня нет на это желания.

Я присел на массивный сундук, смотрел, как маг тщательно размешивает варево, время от времени сверяется с записями в пугающей толщиной книге, иногда даже зачерпывает и пробует, кривится, снова добавляет коренья, травы...

Я спросил, не вытерпев:

– Что за зелье будет, отгоняющее драконов?

Он покачал головой.

– Тогда противовампирье?

Он снова покачал головой.

– Философский камень, – спросил я. – Верно?

Он усмехнулся, мотнул головой.

– Тогда что? – спросил я.

– Суп, – ответил он коротко.

– Суп? – спросил я. – Суп?.. Простой суп?

– Почему простой, – возразил он с некоторой обидой в голосе. Простой в деревне варят. Даже нашему королю подают простой... А я варю необыкновенный!..

– А что в нем необыкновенного?

– Вкус, – объяснил он с достоинством. – Великолепный вкус!.. Дивный! Только я могу приготовить такой суп.

Я все еще не понимал, спросил:

– Но... зачем?

– Просто люблю варить суп, – объяснил он. -Разве не приятно сварить самому? Своими руками. Эх, юноша, не понимаешь...

Я пробормотал, стараясь перестроиться побыстрее!

– Ну почему же... Все есть яд и все есть лекарство! Мы состоим из того, что едим. Так что, возможно, у вас это вовсе не причуда. Вы готовите необыкновенный суп уже не первый год?

Он сказал гордо:

– С тех времен, как здесь вырос лес!

– Значит, вы состоите из того, что сами готовите. Наши мясо... и даже кости обновляются полностью за жизнь много раз. Мясо – каждые три месяца, кости – каждые два года...

Он не удивился, кивнул.

– Я сам чувствую, что я не таков, каким сюда пришел. Я умею намного больше. Возможно, как раз благодаря этому супу.

Он без улыбки посмотрел на меня, но в глазах был смех. Я рассмеялся, развел руками:

– Вы меня побили... Вообще, я смотрю, вам здесь неплохо. Не приходится прятаться, как в христианских странах...

– А здесь христианская страна, – возразил он. – По крайней мере, никто не называл иначе. Да, там дальше на Юге даже церкви разрушают, кресты ломают, священников и монахов вешают, предварительно содрав с живых кожу... Но здесь как раз пограничье. Не в смысле столкновения с темными силами, а в том, что церковь здесь как-то стихла и пропала, хотя никто ее вроде бы не рушил, а маги перестали прятаться. За что, кстати, великий поклон нынешнему королю Агиляру. Не скажу, что я великий маг, но я давно занимаюсь магией, мне это нравится.

Я поерзал, сказал торопливо:

– Я вижу, вам не терпится меня вытурить, но скажите: на Юге... магия сильна?.. Намного сильнее, чем здесь?

Он вздохнул, развел руками.

– Что я могу сказать? Да, там магия сильнее. Там больше уцелело после древних катастроф, а здесь моря кипели, горы рассыпались в пыль, горел сам воздух. Но... что я скажу еще? При всей любви к магии... мы все-таки люди. А человек должен останавливаться у какой-то грани. Там, на Юге, как я слышал, чтобы овладеть искусством великой магии, надо пройти какие-то зверские ритуалы. Не то убить и расчленить ребенка и выпить его кровь, не то надругаться над какими-то святынями... И хотя это даст великую мощь и многие на это идут, но я, наверное, слишком стар или слишком много впитал из христианской морали... Словом, юноша, если так уж хочется увидеть магов неслыханной мощи, несравненной силы, то тебе надо углубиться в южные страны. Но в то же время... а что, если душа у человека все-таки... есть?

Я поднялся, поклонился.

– Спасибо, отец. Спасибо, что говорили со мной так серьезно. Я буду думать.

Он отвернулся и занялся супом. Я пробрался к двери. Коридор послушно отвел меня к нашей комнатке. Гендельсон, я как в воду смотрел, лежит на спине, черная в слабом свете пасть распахнута во всю ивановскую, сапог влезет, воздух сотрясается от мощного храпа, ходит волнами, отражается от стен ясно видимыми сгустками.

Я разделся, поставил сапоги рядышком. В зарешеченное окно холодно смотрит сверкающий диск луны. Верхушка дерева подрагивает, хотя соседнее не шевелится, полный штиль. Заинтересовавшись, я прильнул лбом к холодному металлу решетки.

Внизу сад, мое окно на уровне второго этажа, только и видно, что дерево иногда вздрагивает, а еще из-под раскинутых ветвей вроде бы доносится шорох. Вроде бы, потому что улавливаю его только в промежутки между взрывами храпа. Я выворачивал морду и так и эдак, стараясь рассмотреть, что же там происходит.

Под деревом что-то ворочается и сдержанно сопит. Лунный свет не проникает через крону, я сумел только понять, что дерево – яблоня и некий ворюга, судя по всему, попросту срывает спелые яблоки с нижних веток... нет, уже добрался до средних. Глаза быстро привыкали к слабому рассеянному свету, но я все не мог вычленить человеческую фигуру среди веток, что под весом тяжелых яблок опустились почти до земли.

Хотя мне по фигу, яблоки так яблоки, дворовые мальчишки везде одинаковы, хотел отодвинуться и топать спать, как вдруг слабый лунный свет выхватил отвратительную костлявую кисть руки, крючковатые пальцы. Тут же все исчезло, только ветвь вздрогнула, во тьме послышалось довольное чавканье. Храп за спиной все заглушил, но когда Гендельсон набирал в грудь воздуха для новой песни, я услышал чавканье довольно отчетливо.

Мои пальцы невольно пошарили по пустому поясу. Ветви двигались, лунный свет снова выхватил костлявые пальцы. Сама рука, как мне показалось, высовывается из широкого серого рукава. Серого с пятнами, как десантный костюм спецназовца. Листва в слабом лунном свете тоже серого цвета, так что и рука, должно быть, тоже серая...

Я задержал дыхание. Всю фигуру вора не вижу целиком, но это... не человек. На землю пал призрачный цвет, это луна вышла из-за тучи, все стало видно ярко и четко. Под деревом небольшой дракон в защитном окрасе садового вора, размером с подростка, встав на задние лапы, ворует яблоки. Одной передней лапой пригнул большую ветку, одновременно держится, чтобы не упасть, другой тянется за яблоками. За спиной топорщатся сложенные крылья, похожие в темноте на большой туристический рюкзак.

– Вот гад, – сказал я. – Мамой Конька-Горбунка прикидываешься? А вдруг там какие-нибудь молодильные яблоки? Недаром же этот Агиляр все еще как огурчик прямо с грядки...

Хотел пугнуть, потом мысль пришла круче, я схватил молот и выбежал в коридор. За все время встретил только двух стражей, да и то лишь у боковой двери, что ведет в сад. Один сразу ухватился за меч, видя боевой молот в моей руке, другой спросил настороженно:

– Что-то случилось?

– Дракон жрет яблоки прямо у меня под окном! – выпалил я. – Пойдемте его поймаем!

Страж покачал головой:

– Мы не можем покидать пост.

А второй буркнул:

– Этот дракон уже полсада обнес. Если все еще там, сразу бейте.

– Нет, – сказал первый саркастически. – Надо поймать, судить и повесить!

Дверь распахнулась в ночь, я выскользнул тихонько, затаился. Воздух холодный, насыщенный запахами спелых яблок. Страж, возможно, не острил: в средние века в самом деле часто гремели судебные процессы против свиней, коров, а то и мышей или саранчи. Им назначались наказания, предписывалось в течение двадцати четырех часов покинуть пределы королевств или графств... словом, веселое было время. Впрочем, почему было? Я в этом веселом времени по самые... да, по самые. И как выбраться, пока не знаю. Разве что в южных краях подскажут...