Текст книги "Ричард Длинные Руки - принц-регент"

Автор книги: Гай Юлий Орловский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Глава 3

Отец Леклерк, похоже, очень полюбил вино паладинов, как он называет коньяк. Через несколько минут после ухода Жильберта, словно тот ходил по его личному распоряжению, а не отца Муассака, пришел в гости и расположился на лавке, как в удобном кресле.

Бобик уже признал его за своего, даже не повел ухом, продолжая дрыхнуть посреди кельи, а я тут же создал для отца Леклерка выдержанный коньяк в фужере из прозрачного стекла, чтобы можно было любоваться игрой света в коричневой жидкости.

– Переживаете? – спросил он с сочувствием. – Удивляетесь нашей черствости?.. Ничего, потом поймете… возможно.

Коньяк он пил как знаток и ценитель, выдерживая первый глоток во рту, словно прополаскивая, прислушивался к ощущениям, глаза в это время становились задумчивыми, а взгляд отстраненным, словно видит нечто далекое, высокое и даже возвышенное.

– У меня не такая размеренная жизнь, – огрызнулся я. – И пять тысяч лет до нового прибытия Маркуса могу не дождаться.

– Колеса вертятся, – заверил он. – Как говорят у нас, медленно работают жернова богов, зато какая мелкая мука… Расскажите еще о дальних странах Юга…

– Для вас и ближние, – ответил я, – дальние.

Он кивнул, неспешно отхлебывая коньяк.

– Верно. И все южные…

– В обмен, – предупредил я, – на рассказы о монастыре и Храме. Разумеется, меня не интересуют споры насчет покроя ряс и жаркие дебаты о размерах капюшонов.

Он легонько усмехнулся.

– Тогда и рассказывать почти нечего. Самое важное, что делается в монастыре, это работа старших братьев. Они на верхнем этаже, туда нет доступа даже старшим священникам.

– Почему так секретно?

Он ответил уклончиво:

– Старшие братья отличаются необыкновенной скромностью. Они готовы показать только нечто законченное… Понимаете?

– Еще бы, – согласился я. – А можно и не показывать. Начинать сразу нечто новое… И тоже не показывать.

Он сделал глоток, растянул губы в довольной усмешке.

– Прекрасное у паладинов вино… Ну, это только предположение, что старшие братья что-то прячут. Хотя, конечно, эти предположения возникают не только у вас.

Бобик поднял голову, принюхался, посмотрел на меня с немым укором.

– Извини, – сказал я. – Лови…

Отец Леклерк проследил, как я вынул из воздуха мощный кусок ветчины, Бобик приподнялся на передних лапах, я бросил точно в пасть, бедной голодной собачке не пришлось даже подпрыгивать и ловить, после чего легла дрыхнуть снова, а отец Леклерк завидующе вздохнул.

– А что еще можете?

– Только еду и посуду, – сообщил я.

– А одежду?

– Пробовал, не получается, – ответил я. – Не понимаю, по структуре проще… Наверное, мой уровень пока недостаточен. Уровень подготовки, я имею в виду. Так у нас, паладинов, называется святость на воинском языке. Позвольте предложить вам вот этот божественный напиток… Его создали монахи-бенедиктинцы, он так и называется – «Бенедиктин»…

Он попробовал осторожно, памятуя опыт с коньяком, довольно заулыбался.

– Оригинальный вкус…

– Это ликер, – объяснил я. – Отец Леклерк, я не вражеский лазутчик, а вы отвечаете так уклончиво, будто я щас все ваши тайны передам на Маркус!..

Он вздохнул, сделал глоток уже побольше, некоторое время прислушивался, как огненный ком катится по горлу и проваливается в желудок.

– Если честно, – ответил он, – то я не знаю, чем заняты старшие братья. У нас очень строгий устав, но с большими снисхождениями к слабостям человеческим, ибо монахи… тоже человеки. Монастыри со слишком строгими уставами постепенно захиревали, а монахи втихую разбегались, хотя никто их не гнал в такие монастыри, сами шли и наивно верили, что вынесут строгую и праведную жизнь. Потому у нас сразу записано, что хотя все мы жаждем быть праведниками, но не всем удается быть праведниками с утра и до ночи… да еще каждый день!

Я сделал себе большую чашку крепкого черного кофе, отец Леклерк сразу заинтересовался, уловив дразнящий аромат, а я сказал со вздохом:

– Думаете, мне такое незнакомо? Сам время от времени устраиваю такую монастырскую жизнь! Еще в своих срединных придумывал строжайший режим и клялся начинать с понедельника или с первого числа месяца… в крайнем случае, с Нового года.

Он улыбался понимающе, пил ликер, я кофе, у меня странный метаболизм: кофе вообще-то вздрючивает, но могу нажраться самого крепкого на ночь и спать без задних ног…

Отец Леклерк начал рассказывать, что здесь же в ходу система «discretio, sobrietas, moderamen» – дискретности, трезвости, снисходительности, – то есть здравого смысла, истинной оценки вещей, понимания человеческих слабостей. Человек вообще-то слаб, но если уж он по собственной воле хочет совершенствоваться, то нужно ему всячески помогать, а когда срывается, то не укорять победно «Я же говорил! Ты слабак» и не требовать немедленного соблюдения заповедей, раз уж взялся, а снизить ему нагрузку и терпеливо ждать, когда он сам устыдится временной слабости и с удвоенным жаром возьмется…

Я слушал внимательно и уважительно, в духе discretio долил ликера в фужер и сказал с пониманием:

– А в нашем монастыре… ну, в нашем королевстве, все это нагромождение свели к простой формуле: «Что нельзя делать, то нельзя! Но если очень хочется, то можно».

Он задумался, подвигал бровями и морщинами на лбу.

– Очень… гм… емко.

– Был проделан огромный объем работы, – заверил я. – И столько копий сломано в дискуссиях! А, казалось бы, начали с невинного с виду вопроса, сколько ангелов уместится на кончике иглы!.. А потом слово за слово…

Он пробормотал:

– Да, по емкости заметно, что перелопачено и отброшено очень многое. Но все ли понимают, что это только снисходительность к слабостям человеческим?

– Так сказано же, – пояснил я, – нельзя делать того, что нельзя! А все знают, чего нельзя… И можно разрешать только в исключительных случаях, чтобы человек совсем не озверел. После этого он сам вернется в норму и, устыдившись, горы перевернет в деле самосовершенствования!

Он посмотрел на мерцающий свет свечи через фужер с ликером, таким же нежно-оранжевым, как и само солнце.

– Бог знает суть, – произнес он задумчиво. – Подробности нашептывает дьявол.

– Увы, – сказал я, соглашаясь, – Бог уловляет людские души удочкой, дьявол забрасывает сеть. Потому с добычей уходит чаще.

Остаток дня я бродил по монастырю, общался с монахами, молодыми и старыми, с удивлением обнаружил, что по большей части это еще не монахи, а все еще послушники, очень уж долгий у них путь в полноценное монашество.

А если учесть, что Храм держится на старших братьях, с которыми пообщаться еще не удалось, то моя миссия здесь, можно сказать, еще и не началась, хотя я потратил времени на первое знакомство больше, чем рассчитывал.

Прозвонил колокол, возвещающий об отходе ко сну, в монастыре иначе не угадать, когда ночь сменяет день. Я снял перевязь с мечом, лег, не раздеваясь, поверх жесткого, как и положено в монастырях, одеяла из грубой шерсти с колючим ворсом.

Мой спинной мозг чувствует присутствие огромных сил в Храме и монастыре, но внешне монахи как монахи, ничего необычного, вон даже капитул собирают по поводу одежды. Как говорится, орлам случается и ниже кур спускаться, только вот вторую половину пословицы «…но курам никогда до облак не подняться» я не зрю, только вижу, как орлы спустились и сидят на плетне для кур, где мирно беседуют о длине ряс.

Когда напряженные мышцы наконец-то расслабились, а мозг начало затягивать в свободные ассоциации, послышалось тихое пение. Я невольно прислушался: кто-то идет по коридору, слова молитвы мне знакомы, только время неподходящее…

Я вздрогнул – пение приближается не из коридора, а как бы наискось, свободно проникая через стены!

Пальцы сами по себе нащупали у изголовья рукоять меча. Дверь слегка озарилась мертвенно-бледным светом, я вздрогнул и замер, а в келью медленно вплыл призрак.

Лицо старое, морщинистое, даже призрачность не сглаживает глубокие скорбные морщины на лице, складки на лбу и острые скулы. Капюшон рясы отброшен на спину, я хорошо рассмотрел резкие черты лица, запавшие глаза и сурово сжатый рот.

Несмотря на полупрозрачность, верхняя часть туловища просматривается отчетливо, ниже колышется туман, а у пола вообще пусто, но я смотрел в лицо и чувствовал, что монах что-то хочет сказать, но его несет мимо и дальше, а с ним уходит и едва слышное пение молитвы.

Он ушел в стену, я выскочил в коридор; пустынно и страшновато, веет ужасающим одиночеством. Я пробежал по нему, выскочил в зал и увидел, как призрака уносит дальше. Он с усилием оглянулся, я увидел страдальческое лицо, и тут его повлекло в сторону лестницы, ведущей в подвалы.

Когда я добежал до первой ступени, там внизу пусто, и не узнать, потащило его по ступеням или же прямо в стену.

– Ладно, – пробормотал я, – вообще-то не мое это дело, чего я лезу, как дурной хомяк?

Спины словно бы коснулись незримые пальцы. Я резко обернулся – призрак, уже едва заметный, уходит вдаль по коридору, стараясь не дать втянуть себя неким силам в стену, но все равно задевает плечом, а иногда и почти весь уходит в нее.

Я ринулся следом, крикнул:

– Иду-иду!.. Ты только совсем не теряйся, хорошо?..

Он двигался достаточно медленно, как уносимый ветром клок тумана. Мне видно только верхнюю часть, волосы на затылке красиво и таинственно серебрятся, тонзуру почти не видно, вряд ли призраку ее выбривают так же, как выбривали живому.

Я промчался по ступенькам, призрак уже далеко, но когда я наддавал, его все больше затаскивала некая сила в стену. Некоторое время он двигался наполовину погруженный в нее, затем только плечо, а когда исчезло и оно, я пробежал пару ярдов вперед и растерянно огляделся.

То ли сюда призрак и вел, то ли незримые моему миру ветры унесли его с полдороги, и нам еще далеко до той цели, куда он меня вел.

Потоптавшись на месте, я крикнул:

– Ладно, давай в следующий раз!.. А то мне на молитву пора, искать некогда…

Вообще-то на молитву не собираюсь, но призрак не просто призрак, а призрак монаха, а у них не одни молитвы, так другие, так что поверит и не подумает, надеюсь, что я просто сбежал, убоявшись тут порыскать в одиночку.

К себе я вернулся, как полагаю, за полночь, рухнул на грубое ложе и велел себе спать. Хотя и могу не спать трое суток без последствий для мышечных реакций, но голова в таких случаях соображает хуже. Об этом мои дарители не предупредили, да скорее всего и сами не знали, зачем отважным рыцарям, яростным в бою, ясность мышления?

Бобик требовательно гавкнул, я повернулся на другой бок, но сон, если он и успел начаться, сдуло, как будто кто сорвал грубой рукой одеяло в холодное утро.

В коридоре тихо, но моя смирная собачка что-то чует, вон подошла к двери и шумно сопит, прокачивая через ноздри воздух с его удивительными запахами.

– Ладно-ладно, – сказал я, – встаю…

Сперва распахнул для него дверь, вернулся к ложу и оделся, не забывши опоясаться мечом, а то если сниму, тут некоторые решат, что дожали меня насчет соблюдения их устава, а это значит, начнут давить с утроенной силой.

В коридоре пусто, но когда, ускоряя шаг, вышел в зал, там Бобик прыгает вокруг группки испуганных монахов и уговаривает их побегать с ним или побросать ему бревнышки.

С другого конца в зал вошел отец Леклерк с двумя монахами. Приказы отдает им, словно командир наемного отряда, а те кивают, отвечают коротко и не по-монашески четко.

– Брат паладин, – сказал он с ходу, – сегодня ночью убит еще один наш брат.

– Здесь? – спросил я.

– Да, на этом месте, – ответил он. – Труп уже унесли. Вам лучше было его не видеть.

– Я всякого насмотрелся, – пробормотал я. – Что-то особенное?

– Да, – сообщил он. – На этот раз не просто убит. Кишки вытащены наружу и развешаны на светильниках, руки и ноги оторваны, а голова расплющена так, что кровь забрызгала все четыре стены.

– Отгрызены? – уточнил я.

Он покачал головой.

– Нет, именно оторваны. Вы понимаете, что это значит?

Я кивнул. Это значит, сила этого чудовища просто невероятная. И либо ее раньше не выказывало, либо мощь возрастает день ото дня.

– Кто убит? – спросил я, готовый услышать неизвестное имя.

– Кэпингем, – ответил он зло. – Один из лучших оружейников! Чего его только и понесло наверх? Сидел бы там в глубинах, темная тень туда вроде не спускается… С его смертью все совсем запуталось.

Я сказал медленно:

– Но теперь уже есть статистика… Нужно сопоставить все случаи…

– И брата Брегония, – напомнил он. – Вы тогда подоспели вовремя.

– Спасибо, – ответил я, – хотя, думаю, если та тварь хотела его убить, то убила бы… как Кэпингема. Но это была первая жертва, помните? То ли темная тень еще не умела убивать, то ли сил было маловато… Отец Леклерк, мне нужны имена всех. И места, где они работали. И вообще все об их привычках, пристрастиях, желаниях…

Он спросил раздраженно:

– А это при чем?

– Это поможет, – заверил я. – Должно помочь, по крайней мере. Почему выбраны именно эти?

Он вздохнул.

– Хорошо. Постараюсь помочь всем, что в наших силах. От этой твари нужно избавиться поскорее. А то последует за нами и в самые нижние пещеры.

– Ну да, – сказал я саркастически, – и сорвет все планы насчет Второго Шанса! Говорите, кто, где и что, я запомню. А потом буду стараться понять…

Вернувшись в келью, написал имена Брегония, что уцелел, и убитых монахов на большом листе в разных концах, и старательно вносил туда все, чем занимались монахи, с кем общались, что предпочитали, где работали и над чем.

Гвальберт, который взялся помогать собирать информацию, сообщил, что приор не просто недоволен, а буквально в ярости. И не стал возражать, что брат паладин на добровольных началах как бы возглавляет некий штаб, к нему тащат все, что удается нарыть.

Я в самом деле к середине дня уже знал о погибших не меньше, чем они сами, а то и больше.

Гвальберт долго тупо смотрел на схему, сказал в тягостном недоумении:

– Не понимаю, зачем?.. Тварь убивает просто тех, кто попадается на пути!

– Тоже начинаю так думать, – сказал я виновато, – только одно мешает бросить эту затею…

– Что?

– Эта темная тень, что ходит сквозь стены, – ответил я, – и никто ее не может остановить, могла бы перебить народу намного больше! Если бы убивала всех подряд.

Он задумался, спросил мрачно:

– Может быть, у нее какие-то приступы бешенства?

– А в остальное время белая и пушистая?

– Или спит, – предположил он. – Может она завалиться спать? Все звери спят намного дольше человека!

– Верно, – сказал я и вспомнил Бобика, что спит постоянно, если не прыгает и не жрет. – Мы об этом уже говорили с отцом Леклерком. Но на это рассчитывать не стоит.

Он внимательно всматривался в имена на листе, произнес с неуверенностью:

– Но что-то в них общее все-таки есть… Как сейчас помню, брат Шелестини и брат Брегоний работали в теплицах. Это им мы обязаны такой роскошной зеленью на столах среди зимы!

– А брат Кэпингем, – сказал я, – оружейник. Лучший или нет, но когда расспрашивал меня про всякие боевые штуки, весь светился радостью. А остальные двое?

– Не оружейники, – сказал он задумчиво, – однако работают в самых глубоких шахтах. Им там нравится, наверх поднимаются только для особых случаев…

– Как и брат Кэпингем?

– Да, – подтвердил он. – И вообще считают свое занятие самым важным, на общие молитвы даже не ходят.

Я задумался, снова упершись в незримый тупик, но Гвальберт смотрит с ожиданием, я пробормотал только для того, чтобы что-то сказать:

– Не понимаю, с чего это темной твари убивать тех, кто не ходит на общую молитву?

– Должна бы наоборот?

– Да.

– В самом деле, – сказал он озадаченно. – Но все-таки вы правы, брат паладин! Общее у всех пятерых есть, вы нашли. Теперь понять бы, что вы нашли…

Когда он ушел, не дождавшись ответа, я остался сидеть над картой и наносить на нее точки, где видели ту тварь, потом соединял их линиями.

Получились почти правильные круги, похожие на те кольцевые волны, образованные камнем, брошенным в воду.

Я напряженно всматривался в них, стараясь ухватить некую ускользающую мысль, что дразнится, показывая то длинный язык, то рога и хвост, то лягая меня мелкими раздвоенными копытцами.

Темная тень не только упорно не желает покидать монастырь, но тот велик, а она почему-то держится в нем строго определенных мест.

Зашел брат Жак, в келье сразу стало жарко и тесно. Я показал ему карту и ткнул пальцем в центр кружков.

– Не скажешь, кто здесь?

Он долго всматривался, наконец сдвинул плечами.

– А что это?

– План монастыря, – сказал я с досадой. – Вон здесь оранжерея, здесь рыбные садки, а вот тут общие спальни…

Он помотал головой.

– Не-а, я в этом не разбираюсь. Какие-то черточки на бумаге. Брат паладин, тебе лучше к аббату. Когда такое творится, он все свои дела оставит!

Глава 4

Апартаменты аббата где-то на самом верху, но кабинет и канцелярия на первом, я отворил дверь, это оказалась приемная, навстречу поднялись сразу двое монахов.

– Брат паладин, что мы можем сделать для вас?

– Позвать настоятеля, – ответил я. – Или пропустить к нему.

– Он очень занят…

– Правда? – изумился я.

– Очень!

– Слово и дело, – сказал я значительно.

Они не нашлись что сказать в ответ на непонятное заклинание, а я, отстранив обоих, как бык отпихивает коз, открыл дверь и вошел в эту большую и с заметной роскошью обставленную комнату, хотя это оправдывается формулой «богатство не себе, а монастырю».

Аббат расположился по ту сторону стола в глубоком кресле, на коленях толстая книга большого формата, в руке аббата перо, словно он вносит пометки в Священное Писание.

Я сказал напористо:

– Ваше преподобие, монастырь в опасности!

Он поднял голову и посмотрел на меня с настороженностью во взоре.

– Что на этот раз?

Я без церемоний и не испрашивая разрешения расстелил перед ним на столе план монастыря.

– Ваше преподобие, взгляните сюда. Создается впечатление, что некоторые места темная тень посещает чаще, чем другие.

– И что?

– Намного чаще, – сказал я настойчиво. – Смотрите, вот здесь вообще не появлялась, хотя и места много, и людей полно, и работа кипит… Зато вот здесь ей как медом намазано!

Он с недоверчивостью всматривался в круги, Покачал головой.

– Все же этих мест слишком много, брат паладин.

– А у нас есть другие зацепки? – спросил я. – Получше?.. Если нет, то давайте рыть здесь. Сперва выясним, что это за места. Потом узнаем, что за люди в этих местах трудятся.

– А люди при чем?

– Не знаю, – ответил я откровенно.

Он вздохнул.

– Хорошо, распоряжусь. А насчет мест скажу сразу, это вот оранжерея, это сукновальня, это трапезная, это склад, а это спальни.

– Спасибо, ваше преподобие, – сказал я. – Это уже сразу весьма чуточку облегчило задачу. Спасибо!.. А то монахи говорят, что аббат дурак и совершенно ничего не понимает и ничего не делает…

На обратном пути меня перехватили Жильберт и Смарагд. Тоже рыскают везде и собирают все, что можно нарыть о погибших. По их словам, темная тень чаще всего появлялась в кельях второго коридора, а в последнее время так и вовсе объявлялась только там.

Монахи, вооружившись дубинками, от которых темной тени вреда точно никакого, зато придают отваги самим загонщикам, двинулись галдящей толпой из общего зала в сторону тех келий.

Я был в келье, когда Смарагд забежал ко мне, возбужденный и взъерошенный.

– Брат паладин, вы идете? Вдруг там ее встретим?

– И что сделаете? – спросил я скептически. – Хотя, конечно, лучше пойти, чем оставаться в стороне, а то и вовсе позади.

В коридоре нас ждал Жильберт, на худом костлявом плече дубинка таких размеров, как только еще не сломала спину, сразу сказал торопливо:

– Брат Гильберт уже повел первый отряд на прочесывание!

– Удачи, – пожелал я. – Невероятной.

Мы вышли в первый зал, полупустой, к нам сразу присоединились трое слоняющихся там бледных монахов со встревоженными лицами, из всего оружия у них только серебряные крестики, зажатые в ладонях.

Я первым ощутил приближение опасности, остановился и выдернул меч из ножен, хотя и сам чувствую спинным мозгом бесполезность этого жеста.

Жильберт оглянулся.

– Брат паладин?

– Замри, – велел я.

Опасность приближается, уже не просто опасность, а беда, катастрофа, я стиснул челюсти и задержал дыхание, готовый к короткой и яростной схватке.

Из стены выметнулась огромная темная тень, нечто подобное чудовищно раздутому нетопырю с крыльями размером со створки ворот, я ощутил и ее непомерный вес, и леденящий холод, и страх, сковавший мое тело.

Тень стремительно приблизилась и без остановки одним движением метнулась в сторону и пропала в другой стене, за долю секунды преодолев широкое пространство зала.

Я стоял неподвижно с бешено стучащим сердцем, монахи охали и крестились, а брат Смарагд спросил внезапно:

– Брат паладин, а почему та черная тень избегает вас?

Я пробормотал:

– В самом деле?

Брат Жильберт сказал с неловкостью:

– Вообще-то мы с братом Авенариусом тоже заметили. Она мчалась прямо на вас, но отшатнулась, словно испугавшись, и, пробежав по потолку, унеслась в сторону подвалов.

– Вот-вот, – сказал Смарагд настойчивее. – Брат паладин, вы как-то можете объяснить?

– Нет, – ответил я честно. – Хотя меня это радует. Раньше всякая гадость набрасывалась на меня весьма охотно. И с удовольствием.

Жильберт сказал с сомнением:

– Может быть, у брата Ричарда велика сила святости?.. Ну что вы так, братья, я только предположил! Брат паладин сказал же, что можно высказывать самые дикие идеи!

– Это слишком дикая, – ответил Смарагд рассерженно. – Брат паладин все еще воин, святости в нем быть не может, потому что не может. Любой человек, проливающий кровь… пусть даже преступников, далек от святости!

– Тогда что? – спросил Жильберт. Он внимательно всмотрелся в мое лицо. – Брат паладин, вы что-то знаете.

Я покачал головой.

– Если бы.

Он сказал настойчиво:

– Или предполагаете нечто особое, но нам не говорите. Верно?

– Не совсем…

Он вздохнул.

– Ладно, у нас не капитул, а у вас есть право не отвечать на вопросы. Однако, брат паладин, всем нам помогло бы, делись вы с нами даже малейшими догадками.

– Да, – сказал я торопливо, – да, конечно. Как только, так сразу, я обещаю.

Они заметили, что я говорю тише, а губы мои едва двигаются. Я в самом деле чувствовал, как холодный ужас охватывает меня всего.

Эта темная тень, воплощение зла, похоже, в самом деле избегает меня потому, что боится. Но не из-за святости, которой во мне в самом деле как бы маловато, если говорить вежливо и с расшаркиваниями.

Похоже, боится меня, как мелкий хищник, который избегает крупного.

Моя идея кажется дикой самому, потому никого пока не посвящаю в подробности, посещаю все те места, что в центре кружков на карте монастыря, и тщательно переписываю всех, кто там трудится.

Когда наконец составил подробнейший список, никого не упустив, долго ломал голову над перечнями имен, но, увы, никаких закономерностей, никаких совпадений, каждый на своем месте…

Гвальберт то и дело заглядывал ко мне, но, видя мое расстроенное лицо, вздыхал и уходил, наконец перестал появляться вообще.

Этой ночью я снова услышал далекое пение, на этот раз сумел сосредоточиться и сообразил, что пение, так сказать, тоже призрачное, слышу только я, потому что оно такое вот… призрачное, словом.

Сам призрак выплыл из стены, чуть более плотный, чем в прошлый раз, я рассмотрел на лице выражение сильнейшей тревоги.

– Иду, – ответил я вслух. – Нет-нет, Бобик, ты спи! Я ненадолго.

Он посмотрел на меня мутным взором и снова опустил голову на пол. Я ухватил меч и выскочил за призраком, что медленно продавился сквозь стену рядом с дверью.

В коридоре тихо и пусто, свечи горят так же, как и днем, но теперь я по каким-то признакам, которые и сам не могу назвать, улавливаю, что наступила полночь, все монахи спят после трудов праведных и борются с плотскими соблазнами, ибо Санегерийя посещает и монахов, особенно тех, кто помоложе и хорошо покушал на ночь мясных блюд со специями.

Призрак уплывает быстро, гораздо быстрее, чем в прошлый раз, но сейчас вроде бы управляет своим движением лучше, по коридору пронесся, не касаясь стен, умело повернул в зале, дальше лестница вниз, я побежал за ним следом, прыгая через две ступеньки и рискуя на каждом шаге поскользнуться, камень под ногами заметно истерт…

Еще поворот, и тут призрака вдруг потянуло в стену. Я видел, как он напрягся, пытается удержаться, но та сила мощнее, он обратил ко мне искаженное усилиями лицо, одной рукой пытается ухватиться за камень… или не за камень, а другой начал суетливо рисовать что-то в воздухе.

– Что? – спросил я. – Заклятие?

Его лицо выразило протест, он все еще продолжал нечто чертить, когда его утащило в стену полностью.

Я потащился обратно медленно, снова облом, но память сохранила эти жесты, и если бы за ними оставался светящийся след, это складывалось бы в некие символы… нет, даже буквы…

– Терц, – сказал я вслух. – Терц… Интересно…

Бобик снова чуть приподнял голову, когда я ввалился в келью, и продолжал дрыхнуть в полном осознании, что все в порядке, могучий вожак здесь, и если вдруг что-то нападет внезапно, я и сам отобьюсь, и его спасу…

Утром проснулся, чувствуя с досадой, что новые идеи насчет Целлестрина все еще не посетили мою светлую голову, потому я, больше для того, чтобы не слоняться без дела, еще полдня переписывал всех, кто работал в очерченных мною кружках. Тоже вроде бы безрезультатно, хотя начал ощущать, как в порядке имен начинает проступать некая закономерность…

Чтобы не оставаться в стороне от монастырской жизни, посетил даже общую молитву, к великому удовлетворению старших священников, ревниво наблюдающих мое отстаивание прав паладина на свободное посещение тех мероприятий, которые считаю нужным.

Когда все расходились, я с подчеркнутым смирением, им всем так это нравится, приблизился к приору.

– Отец Кроссбрин, да благословен ваш день и это утро…

Он ответил настороженно:

– Спасибо, брат паладин. Что-то случилось?

– Ничего особенного, – заверил я, – просто приятно потереться возле умнейшего человека и наделенного такими широкими, даже широчайшими полномочиями.

– Брат паладин? – спросил он уже с подозрительностью в голосе. – Что все-таки случилось?

Я посмотрел по сторонам, мы уже одни, все разошлись по делам, спросил тихохонько:

– Кстати, святой отец, а кто такой Терц?

Он застыл, лицо стало каменным не только в силу неподвижности, но и заметно посерело.

Я ждал, он наконец повернулся ко мне всем телом, как вырубленная из гранита статуя. Тяжелые веки поднялись, вперив ощутимо острый взгляд, полный подозрения.

– Кто вы, брат паладин?

– Паладин, – ответил я. – А кроме того, принц, грандпринц, маркграф, герцог, барон… и еще много всяких титулов, но мне кажется, вас не это интересует?

– Да, – отрезал он. – Не это. Откуда вы можете знать о Терце?

– Да вот узнал, – ответил я невинно. – А что, это тайна?

– О Терце знают всего пятеро, – сказал он жестко. – И никто не проговорился бы, об этом остальным станет известно сразу. Потому повторяю вопрос: откуда вы узнали о Терце?

– Все еще подозреваете, что я визитатор?

Он сказал зло:

– Никакой визитатор не узнает о Терце! Это тайна нашего Храма.

– Отец Кроссбрин, – ответил я мирно, – если вы не намерены сотрудничать в интересах следствия, мне придется обратиться к другим, а вас оставить под подозрением. О подписке о невыезде пока промолчим… Говорите, знают еще четверо? Полагаю, в их число входит также и аббат…

Он сказал резко:

– У аббата много своих дел, к тому же он стар, нужно уважать возраст!

– Уважаю, – ответил я. – Но, отец Кроссбрин, мы хоть и в Храме, но Храм в реальном мире. Если вы не ответите, мне просто придется расспрашивать других.

Он сцепил челюсти и некоторое время рассматривал меня с той злостью, что позволяет чародеям испепелять противника на месте. Я смотрел на него ангельски спокойно, мяч на его стороне поля, к тому же в сетке ворот.

– Я задал вопрос не случайно, – ответил он. – Если вы узнали о Терце, это значит, что-то случилось. Кто проговорился? Почему?

Я ответил с одобрением:

– Вы крепкий орешек, отец Кроссбрин. Никогда не сдаетесь, верно?..

– Вы не ответили, – произнес он сухо.

– Он сам мне сказал, – ответил я.

– Сказал?

Я широко улыбнулся.

– Все замечаете, да?.. Не сказал, а сообщил.

– Как?

– Да просто написал имя в воздухе, – ответил я. – Достаточно было проследить за его пальцем, даже рукой.

– Как он выглядит? – потребовал он резко.

– Высокий, – ответил я. – Худой. Плечи очень узкие, сутулится, даже горбится… Тонзуру не рассмотрел, то ли ее нет, то ли волосы отросли. У призраков могут расти? Ногти вроде бы растут… Правда, у мертвецов.

Он тяжело вздохнул, плечи и грудь опустились. Лицо потеряло жесткость, а в глазах впервые увидел растерянность.

– Да, – проговорил он упавшим голосом, – описание… подходит. И почему он… вдруг?

– Вы сами ответили, отец Кроссбрин, – сказал я неприятным голосом. – Что-то случилось неладное. Или вот-вот случится.

– Но почему… вам? Постороннему?

Я ответил тем же тоном:

– Думаю, догадываетесь тоже.

Он тяжело вздохнул, было видно, как торопливо собирает достоинство, величавость, прилаживает на лицо невозмутимую надменность, а взор делает орлиным, наконец сообщил мне обычным холодным голосом:

– Я переговорю с братьями. Всего доброго, брат паладин. Да, кстати…

Я спросил хмуро:

– Ну?

– Брат паладин, – спросил он, – вы кому-нибудь уже говорили об этом… призраке?

– Пока нет.

– И не говорите, – распорядился он величаво. – До выяснения.

– Какого выяснения? – поинтересовался я.

– Совет вынесет решение, – ответил он милостиво, – как реагировать. А пока просто забудьте о нем. Когда придет время, я сообщу.

Я проводил его оценивающим взглядом. Даже не поблагодарил, гад, за ценную, а может быть, и сверхценную информацию. Само собой разумеется, все должны служить ему, а только через него – Господу. А как же иначе?

А тебе покажу, сказал я мысленно, как бывает иначе. Еще как бывает.

Вернувшись к своему списку, почти сразу наткнулся на одно приметное имя: брат Целлестрин. Вот что значит на некоторое время отстраниться от проблемы – тогда она, обиженная невниманием, сама подскажет решение.

Так бы мог и не заметить, но это тот, который начал творить чудеса святости, так вот его имя я обнаружил в центре трех кружков.

Сердце забилось чаще, кровь бросилась в голову, я ощутил, что, похоже, наконец-то напал на след. Надеюсь, не ложный…

Еще день, имя брата Целлестрина обнаружилось уже во всех пяти кружках. Я подпрыгнул, убрал карту и ринулся разыскивать брата Целлестрина.

Он во дворе, впрягшись в упряжку вместе с быками, хрипя и выкатывая глаза на покрасневшем от напряжения лице, тащит с ними огромную каменную глыбу в сторону ворот.

Его босые ноги с посиневшими от холода ступнями погружаются в рыхлый истоптанный снег, а сам он, худой и восково-бледный, с силой натягивает широкий ремень на груди, помогая животным тащить глыбу.