Текст книги "Грёзы о воздухе. Опыт о воображении движения"

Автор книги: Гастон Башляр

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц)

Но эта интуиция слишком уж близка образам алхимии и наносит ущерб самой мысли великого психолога алхимии, каким был Новалис. В алхимических образах динамическое воображение слишком часто парализуется воображением материальным. Результаты – соли и эссенции – продукты материальных грез и способствуют забвению динамических грез о дистилляции. Мы начинаем думать не столько о функциях, сколько об объектах – и так как в своих пересказах видений мы нарушаем их чистоту мыслью, требуется исключительная верность грезам, чтобы вспоминать не столько онирические объекты, сколько онирические функции. Итак, отдадим в предыдущем примере приоритет, как и полагается, выражению uno actu. Именно uno actu, т. е. в одном и том же действии, переживаемом в своем единстве, динамическое воображение, по-видимому, сможет жить двойственной человеческой судьбой – судьбой глубин и высот; диалектикой роскоши и сияния. (Кто ошибется в различной вертикальной ориентации роскоши и сияния? Какой невежда в области динамического воображения поместит роскошь в небеса, а сияние – в рудники?)

Динамическое воображение соединяет эти полюса. Оно позволяет нам уразуметь, что в нас нечто возвышается, когда некое действие направлено в глубину, – и, наоборот, нечто углубляется, когда другое возвышается. Мы – дефис между богами и природой, или, если мы хотим проявить боˊльшую верность чистому воображению, мы – нестираемые соединительные черточки между землей и воздухом: мы – два вида материи в одном и том же акте. Такая формулировка, к которой, по нашему представлению, сводится онирический опыт Новалиса, понятна лишь в том случае, если мы отдаем приоритет воображению над всеми прочими функциями духа. И вот мы обосновались в рамках некоей философии воображения, для которой воображение – само бытие, производящее образы и мысли. В этом плане динамическое воображение обгоняет материальное. Когда воображаемое движение замедляется, оно создает земное существо, когда же воображаемое движение ускоряется, оно творит существо воздушное. Но поскольку сугубо динамическое существо обязано сохранять имманентность своего движения, оно не должно быть причастно движению, которое полностью его остановит или до беспредельности ускорит: для динамизированного существа земля и воздух неразрывно связаны.

И теперь понятно, почему Новалис порою описывал тяготение как узы, «препятствующие бегству в небеса». Для него мир – это красота, рожденная из вод в духе концепций нептунизма, над которыми часто раздумывали выдающиеся поэты. Это замок «старинный и чудесный; он упал со дна глубоких океанов и неколебимо высится и по сей день; невидимые узы удерживают подданных этого царства, чтобы воспрепятствовать их бегству в небеса».

Подданные царства – это минералы, как о них грезит материальное воображение. Поэтому и в кристалле, благодаря незримым узам, цветаˊ неба сохраняются землей. Вы можете грезить «по-воздушному» о синеве сапфира, как будто в этом камне сгустилась небесная лазурь; вы можете грезить «по-воздушному» и об огне топаза, как будто топаз живет одной жизнью с заходящим солнцем. Вы можете также грезить «по-земному» о голубизне небес, воображая, что вы сгущаете небо в тигле ладони и оно затвердевает, становясь сапфиром. Земное и воздушное воображения объединяются, трудясь над кристаллами и драгоценными камнями; во всяком случае, они всегда наготове и поджидают восторженную или сосредоточенную душу, которая наделит их воображаемым динамизмом. К этой проблеме мы вернемся в другой работе, когда займемся созерцанием кристаллов; заканчивая эту главу, где нам предстояло объединить элементы динамики воображения, мы хотели предвосхитить двойную возможность: грезить, падая, и грезить, поднимаясь. В одном и том же кристалле, стало быть, возникают двунаправленные вертикальные грезы, устремленные в глубины и взлетающие ввысь, – о земле и о воздухе. Велика та душа, которая удерживает их, подобно другим воображаемым объектам, в должном вертикальном положении, сохраняя их вертикальную мощь, – uno actu.

Иногда легкое нарушение равновесия или едва ощутимая дисгармония омрачает реальность нашего воображаемого бытия – и мы испаряемся или конденсируемся, грезим или мыслим. Если бы мы всегда могли воображать!

Глава 4

Труды Робера Дезуайля

О если б ты обратил свой взор на одно только это слово: вознесся… Данте

I

Вот уже больше двадцати лет Робер Дезуайль работает над психологией сна наяву, или, точнее говоря, над методологией управляемых грез, формирующей настоящую пропедевтику к асцензиональной психологии. Фактически метод Робера Дезуайля – не столько способ исследования, сколько медико-психиатрическая техника. Ее цель – посредством асцензиональных грез дать выход блокированным движениям души, обеспечить счастливый исход ощущениям смутным и «не находящим осуществления». Этот метод был внедрен во многих швейцарских клиниках. Мы полагаем, что он мог бы стать одной из наиболее действенных процедур психагогии, одним из основных вдохновителей которой является Шарль Бодуэн^[146]. Работы Робера Дезуайля опубликованы в женевском журнале Action et Pensée. Они стали темой книги: «Исследование подсознательной чувствительности методом сна наяву. Сублимация и достижения психологии»^[147]. Нам хотелось бы подчеркнуть важнейшие тезисы этой книги, а кроме того, воспользоваться всеми удобными случаями для сопоставления наших положений о метафизике воображения с наблюдениями Робера Дезуайля.

Сущность метода Дезуайля состоит в выработке у грезящего субъекта привычки к ониризму вознесения. Эта психическая техника предлагает группировать ясные образы, способные привести в движение образы «бессознательные», а кроме того, укреплять ось сублимации, которую следует постепенно наделять самосознанием. Человек, усвоивший метод Дезуайля, последовательно открывает для себя вертикаль воздушного воображения. Он начинает понимать, что это – некая линия жизни. Мы, со своей стороны, тоже считаем, что воображаемые линии – это подлинные линии жизни, и прервать их труднее всего. Воображение и Воля – суть два аспекта одной и той же глубинной силы. Воля развита у того, кто умеет воображать. С проясняющим воображением желание сочетает волю к воображению, к переживанию того, что мы воображаем. Когда мы располагаем образы в должном порядке, наши действия впоследствии становятся связными даже в мелочах. Продвигаясь по предложенным Дезуайлем вертикалям образов, субъект усваивает привычку к ясной, счастливой и стремительной сублимации. Таким способом наведенному сну наяву удается помочь нам использовать онирические силы для прекращения беспорядочного волнения, порою вызывающего невроз, и научить нас сознательной жизни, которая наконец-то поможет нам проявить упорство в наших действиях и ощущениях – поскольку мы научимся упорствовать в наших образах. Мы не исказим мысли Дезуайля, если скажем, что в его методе происходит преобразование онирической энергии в моральную в том же смысле, в каком хаотическая теплота преобразуется в движение. Моралисты любят говорить нам об изобретениях в сфере морали, как если бы нравственная жизнь была плодом рассудочной деятельности! Пусть они лучше скажут нам о такой изначальной способности, как моральное воображение. Именно воображение должно показать нам линию прекрасных образов, вдоль которой расположится динамическая схема героизма. Примером здесь послужит сама причинно-следственная связь в области морали. Но еще более показательным, нежели примеры, приводимые людьми, станет пример, рожденный природой. «Назидательная» причина может сделаться субстанциальной, когда человек вообразит, что действует в согласии с природными силами. Тот, кто поставит себе задачей приравнять жизнь к воображению, ощутит, грезя об уносящейся ввысь субстанции и живя жизнью воздушной стихии в своем вознесении, что он становится благороднее. Как видно, нам не стоит особого труда истолковать тезисы Робера Дезуайля в духе нашей метафизики воздушного воображения.

II

Больному, заблокированному в рамках бессознательного комплекса, метод Дезуайля, в отличие от классического психоанализа, предлагает даже не растормаживание, а именно «снятие с якоря». При том что классический психоанализ ограничивается распутыванием комплексов посредством «актуализации давно забытой эмоции», но так и не дает программы работы с чувствами, как бы там ни было, неясными и не адаптированными субъектом, – психоанализ Дезуайля доводит реализацию сублимации до максимума, готовя для нее пути вознесения и «способствуя переживанию субъектом новых ощущений», представляющих собой сами типы морализации эмоциональности (р. 55). Классический психоанализ изучает затруднения в изначальном формировании личности. Его цель – исправить то, что выкристаллизовалось в прошлом вокруг неудовлетворенного желания. Психоанализ же Дезуайля – который было бы справедливо называть психосинтезом – преимущественно делает попытки определить условия синтеза для формирования личности заново. Новизна чувств, становящаяся частью личности, та новизна, которая, на наш взгляд, и является подлинной функцией воображения, зачастую сама собой исправляет неудачно сложившееся прошлое. Разумеется, Робер Дезуайль отдает себе отчет в том, что психиатр и воспитатель должны расчистить все, что мешает психическому будущему человека, – и в этом отношении задачи психоанализа остаются актуальными^[148], – но личности, которую мы недавно освободили от бремени тяжелого прошлого, следует по возможности скорее предложить какие-то формы будущего. Дезуайль часто даже не решается приглашать больного делать тягостные признания, и поэтому начинает непосредственно с предложения собственных образов вознесения и будущего. Без этого скорейшего или даже мгновенного внушения будущего роста у больного, который долго страдал от своих ошибок и заблуждений, могут возобновиться страдания; его смятенная жизнь может не измениться. До психоаналитического лечения у него было тяжело на душе. Но за один день на душе легко не станет. Если удовольствие бывает легким и естественным, то счастью следует учиться; необходимо осознавать все ценности, способствующие счастливому облегчению.

Несомненно, философа отвращает от такого исследования то, что на протяжении всей книги Дезуайля такая великолепная программа излагается в виде простейших уроков, которые – с точки зрения интеллекта – подаются с легкостью, кажущейся чрезмерной. Однако же то, что легко в сфере понятий, не обязательно будет таковым в области действий, а еще менее – в царстве воображения. Не воображай, что взбредет в голову! Речь идет не о том, чтобы воображать что угодно. Напротив, эйфорический переворот сталкивается с трудной задачей: обеспечить единство воображения. Чтобы добиться этого единства, чтобы представить себе динамическую схему, ведущую к счастью, необходимо, стало быть, вернуться к одному из великих принципов материального воображения. Это недостаточное, хотя и необходимое, условие счастья. Мы не можем стать счастливыми, имея раздробленное воображение. Сублимация – позитивная задача воображения – не может быть случайной, разнородной, «точечной». Принцип успокоения должен окружить своим ореолом все страсти, даже имеющие отношение к силе.

III

Пронаблюдаем за методом Робера Дезуайля, производящим впечатление внешней простоты.

Освободитесь от гнета ваших забот – таков, несомненно, будет первый совет психиатра встревоженной душе. Дезуайль же этой отвлеченной формулой не пользуется. Этой ультрапростой абстракции он противопоставляет ультрапростое же воображение: выметите ваши заботы. Только не оставайтесь под властью слов, переживайте жесты, наблюдайте за образами, следите за жизнью образа. Итак, следует пользоваться воображением, «словно метлой». Станьте homo faber, т. е. беднягой-подметальщиком, который занимается довольно-таки монотонным делом! Вам предстоит мало-помалу проникнуться его сновидениями, его ритмизованными грезами. Что вам необходимо вымести? Заботы или сомнения? В каждом из двух случаев вы будете совершенно по-разному махать метлой. Переходя от одного случая к другому, вы ощутите диалектику тщательности и решительности в действии. А может быть, причина недуга вашей души – это просто розы увядшей любви? В таком случае работайте медлительными жестами, осознайте завершение вашей грезы. Как прекрасно проходит ваша исчезающая меланхолия! Как быстро рассеивается ваше прошлое! Скоро закончится работа, и вы задышите со спокойной и собранной душой, чуть светлой, чуть пустой и немного свободной^[149].

Этот непретенциозный и невзыскательный «образный» психоанализ возлагает работу «ужасного» психоаналитика на образы. Пусть «каждый метет перед своим гумном», и нам больше не потребуется бестактная помощь. Задачей анонимных образов здесь является наше исцеление от наших личных образов. Один образ лечит другой, греза исцеляет воспоминания.

Другой пример, возможно, тоже окажется небесполезным. С равным успехом Дезуайль применяет «метод тряпичника». Он более аналитичен, нежели «метод подметальщика». Его следует рекомендовать тем, кто хочет освободиться от забот чуть более осознанных, нежели тысячи аморфных тревог, тысячи несформулированных и невыразимых беспокойств, которые допускают «выметание». Больному же, мучимому определенной заботой, Дезуайль советует положить ее вместе со всеми остальными тревогами в котомку тряпичника, в мешочек за спиной, что, в общем, согласуется с выразительным и действенным жестом, когда мы отбрасываем рукой за спину то, что решили подвергнуть презрению.

Здесь нам все еще могут возразить, что жест – это пустое кривлянье, что освобождение личности осуществляется в более глубинных и таинственных сферах. Но не следует забывать, что мы имеем дело с психикой, которая не отваживается принять решение и глуха к порицаниям и укорам. И воздействовать на такую психику можно только на основе формирования воображаемого поведения. Мы покажем больным жесты освобождения, веря именно в интегрирующие свойства психологии поведения, сформированного в соответствии с образами стихий.

Остается, очевидно, рассмотреть еще альтернативу: жест наигранный и жест воображаемый. Если пациент, имеющий полную свободу сопротивления психоанализу, ограничивается симуляцией предложенных жестов, метод Дезуайля никакой пользы не принесет. В состоянии притворства больной включит рассудок, он настроен критически и полемически. Иначе пойдут дела, если он предастся воображению всей душой, и воображению искреннему, – это плеоназм, ибо чем было бы воображение без искренности? Воображение – прямая, непосредственная и целостная деятельность. Это способность, наделяющая психическую сущность человека наибольшим единством; именно в воображении психика поистине обретает принцип своего единства. Больше всего воображение господствует над жизнью чувств. Мы, со своей стороны, считаем, что в жизни чувств бывает настоящий голод по образам. Чувство одушевляется группой чувственных образов, образы эти нормативны, они закладывают фундамент моральной жизни. Предлагать образы оскудевшему сердцу всегда целительно.

Метод, практикуемый Дезуайлем в течение двадцати лет, подтверждает могущество «образных техник». Мы и сами могли бы привести массу примеров назидательного характера, касающихся весьма простых и заурядных физических действий. Мы могли бы продемонстрировать, что орудия труда, представляющие собой не «затвердевшие» предметы, а хорошо упорядоченные жесты, вызывают особого рода грезы, почти всегда целебные и полные энергии грезы о труде. С ними сочетаются «глаголы», хорошо подогнанные друг к другу слова, энергичные стихи: теория homo faber может действовать и в царстве поэзии – поэзии счастливой, непременно счастливой. Превратить это в рассудочную и утилитарную теорию означает коснуться лишь одной стороны вещей. Труд – источник неопределенных грез в той же мере, что и источник познания. Старые добрые орудия труда – «динамические образы». В режиме воображения ими можно пользоваться с таким же успехом, как и в режиме труда. Эпопея грез разворачивается и в труде, и в отдыхе.

IV

То, что Дезуайль предлагает больному образы свободы, а не советы, как освободить воображение, соответствует, кроме прочего, принципу, который мы обязаны подчеркнуть: Дезуайль отвергает гипнотическое внушение. И это убеждение согласуется с фундаментальным принципом его метода. По сути, речь идет о «наведении» автономной сублимации, которая будет способствовать подлинному воспитанию воображения. Поэтому гипнотизм следует отбросить: весьма часто он сопровождается амнезией, а значит, не может воспитывать. И здесь мы ясно видим еще одно расхождение между классическим психоанализом и психосинтезом Дезуайля. Метод Дезуайля, в сущности, является ясной, осознанной и активной сублимацией. Вызывая успокоение души пациента, Дезуайль, несомненно, добивается пассивного отношения, когда больной не отвергает простейшего инициирующего образа, который будет ему предложен. Но Дезуайль настоятельно подчеркивает, что это пассивное внимание не имеет ничего общего с «доверием при гипнозе» (р. 37), с «состоянием, несовместимым с сохранением здорового духа».

Когда душа уже несколько подготовлена к свободе, после того как мы ее в какой-то степени избавили от бремени земных забот, можно начинать упражнение по воображаемому вознесению.

И теперь Дезуайль предлагает пациенту вообразить, будто он поднимается по пологому склону, по очень ровной дороге, не видя пропасти и не испытывая головокружения. Возможно, пациент здесь может осторожно себе помогать, настраиваясь на определенный ритм ходьбы и ощущая в нем диалектику прошлого и будущего, о которой хорошо сказал Кревель (Mon corps et moi, p. 78): «Одна моя нога называется “прошлое”, другая – “будущее”». Мы приводим это замечание не без колебаний, ибо пока еще не в состоянии как следует объединить понятия ритма и подъема. Тем не менее представляется, что греза амортизирует рывки и толчки воображаемых шагов. Мягко ритмизовать походку в грезе порою не составляет никакого труда. Это чудо, которому обрадуется любой приверженец воздушной стихии, достигается с помощью ритма, встроенного в некую непрерывность. Похоже, блаженное дыхание является составной частью асцензиональной судьбы. Но – что бы ни получалось из этого возможного сочетания восхождения и ритмизованной ходьбы – стремление к вершинам обретает истинную воображаемую значимость только в вознесении, заключающемся в отрыве от земли. Робер Дезуайль предлагает целый набор образов в зависимости от психического состояния видящего сон наяву. Вершины гор, деревья, картины и птицы составляют категории наводящих образов^[150]. Показывая их пациенту в должном порядке, в надлежащий момент и в нужном месте, Дезуайль обусловливает упорядоченный подъем, который переходит во взлет и разворачивается вширь. В воображении субъекта воздушная жизнь постепенно вытесняет земную. И тогда пациент ощущает благотворное влияние воображаемой воздушной стихии. Забыты тяжелые заботы, точнее говоря, их заменила своеобразная надежда, нечто вроде способности «сублимировать» будничную жизнь.

Иногда практикующий психолог осознает, что динамическое воображение пациента «заклинивается» на некоторых сочетаниях образов: это происходит потому, что предложенные образы отходят от линии образов, переживаемых пациентом. И тогда Дезуайль советует больному вообразить вращение вокруг самого себя (р. 40). В том динамическом одиночестве, каким является воображаемое вращение, у пациента найдутся шансы обрести воздушную свободу. Впоследствии он сможет продолжить воображаемое вознесение самостоятельно^[151].

Добавим, что после каждого упражнения по воображаемому полету – после каждого часа полета – Дезуайль, проявляя великолепное знание «весовых» явлений психики, рекомендует осторожный спуск, при котором грезящий должен вернуться на землю без тревог, без головокружения, без драм и падения. При таком «приземлении» пациент должен всякий раз оказываться чуть выше плоскости, с которой он стартовал, так что – в противоположность ощущениям Томаса де Квинси – грезящий надолго сохраняет впечатление, что он не полностью «спустился» и продолжает жить воздушной жизнью высокого полета.

Спустя несколько недель проводится еще один сеанс. Мало-помалу пациент становится вовлеченным в тот тип грез, который приносит ему хорошее психическое самочувствие обитателя воздушной стихии. Лечение Дезуайля не удивит тех, кто познал во сне целебные свойства онирического полета.

V

Желая упростить наше изложение, мы не затронули одну из черт управляемой асцензиональной грезы, на которой теперь остановимся подробнее.

В действительности метод Робера Дезуайля придает значение так называемому цветному вознесению – эти слова употреблены здесь в значениях, сходных с цветным слухом. Кажется, будто на вершинах, куда нас поднимает греза, появляется лазурь, а иногда и золотой отблеск. Часто грезовидец, самостоятельно, без всякого внушения переживая воображаемое вознесение, достигает некоей светозарной среды, оказавшись в которой он начинает воспринимать свет в субстанциальном аспекте. Светозарный воздух и воздушный свет посредством игры существительного и прилагательного обретают единство материи. У грезовидца возникает впечатление, будто он купается в уносящем его свете. Он ощущает синтез легкости и ясности и осознает одновременное избавление от веса и мрака плоти. Существует возможность классифицировать некоторые грезы в зависимости от вознесения в лазурный или же в золотой воздух. Точнее говоря, следует отличать вознесение от золота к лазури от вознесения от лазури к золоту – согласно становлению цвета в грезах. И во всех случаях цвет волюметричен^[152], блаженство проницает все существо.

Следует отметить, что воображение форм и цвета не может доставить этого ощущения волюметрического блаженства. Добиться его можно не иначе, как сочетая с формами и цветом кинестетические^[153] ощущения, находящиеся в полной зависимости от материального или динамического воображения.

Разумеется, если глаза управляемого грезовидца не открываются сами собой, проводник может предложить ему лазурный или золотой цвет, цвет высот или зари. Тогда цвет окажется одним из наводящих образов, подобным птице или холму.

Мы оказались у источника этого воображаемого света, рожденного в нас самих, в медитации нашей сущности, когда она избавляется от невзгод. Рождается просветляющая душа, заменяющая просветленный дух. Накапливаются метафоры, обозначающие духовные реальности. И тогда, живя полной жизнью в царстве образов, мы поймем страницы, подобные следующему отрывку из Якоба Бёме («О трех началах божественной сущности, или О вечном порождении без истоков»):

Теперь же поразмысли, откуда берется тинктура, посредством которой благородная жизнь возвышается так, что, будучи удушливой, горькой или огненной, она становится сладкой? Ты не найдешь этому других причин, кроме света. А откуда же приходит свет, чтобы вот так блистать в сумеречном теле? Ты считаешь, из солнечного сияния? А что же тогда сияет в ночи и направляет твои мысли и твой разум, так что ты видишь с закрытыми глазами и знаешь, что делаешь?^[154]

Это тело света не приходит из какого-то внешнего тела. Оно рождается в самом центре нашего грезящего воображения. Вот почему этот свет возникающий, свет зари, в котором сочетаются голубое, розовое и золотое. Ничего грубого. Ничего резкого. Нечто сразу и круглое, и прозрачное (до чего же прекрасный синтез!), нечто расплывчато-алебастровое, освещаемое неким солнцем! Первичный смысл упомянутого понятия Бёме мы, возможно, обнаружим в грезящем существе: действительно, мы можем ощутить в нем «самовозникающий» свет. По меньшей мере, мы найдем в нем источник бёмеанского идеализма. Читая Бёме, следует непременно углубляться в субъективный источник метафор, а потом уже – в объективное слово:

И если мы поразмыслим и подумаем над источником четырех стихий, мы обнаружим, увидим и ясно почувствуем сей источник в нас самих… Ибо сей источник столь же распознаваем в человеке, сколь и в глубинах мира сего, хотя человеку непросвещенному и казалось бы весьма удивительным, что можно вести речь об источнике воздуха, огня, воды и земли…^[155]

Столь обобщенное слово и такое отвлеченное понятие, как свет, обретает в страстном согласии с воображением смысл интимный и конкретный, субъективный источник.

Этот глобальный свет постепенно окутывает и растворяет предметы; он стирает четкие линии контуров, устраняет живописное и распространяет сияние. Одновременно он освобождает грезу от всевозможных «психологических побрякушек», о которых говорит поэт^[156]. Тем самым свет наделяет созерцателя единством спокойствия. Именно в таком сиянии, на таких высотах, при участии самосознания «обитателя воздушной стихии» и формируется физика просветленности, каковая, на наш взгляд, характеризует творчество Робера Дезуайля^[157]. Возвышение души идет рука об руку с ее просветлением. В свете и в продолжение возвышения образуется некое динамическое единство. Можно ощутить это поэтическое единство, размышляя и над «противоположным» динамическим образом: «бездна – это колышущийся мрак» (Бурж Э.^[158] Корабль / Bourges E. La Nef, p. 276).

VI

В последних главах своей книги Дезуайль с чрезвычайной осторожностью занялся анализом феноменов телепатии и чтения мыслей. Так, если две души смогут вместе пережить воображаемое вознесение, они, возможно, сделаются более чувствительными для передачи друг другу образов и идей. Нам представляется, что, выходя на жизненную ось воздушного воображения и принимая линейную филиацию образов, возникающую при асцензиональном движении по вертикали, можно обрести два основания для единения: чтение мыслей происходит в безмолвии или на пути экстаза в становлении сублимации. Эта передача мыслей на расстоянии, как говорит Дезуайль (р. 189), – «не результат расширения воли, а своего рода внутренняя репрезентация мысли в форме визуального образа (чаще всего), который должен быть весьма четким и на котором передатчик должен сосредоточить все свое внимание, совершенно не отвлекаясь, а если это возможно, и безраздельно предаваясь определенному аффективному состоянию». Если воображение – это поистине способность, формирующая человеческие мысли, то без труда можно понять, что передача мыслей на расстоянии может происходить лишь между двумя предварительно настроенными друг на друга воображениями. И асцензиональное воображение обусловливает один из простейших, наиболее упорядоченных и продолжительных типов настроенности. Следовательно, нам станет понятно, что такое согласие благоприятствует «передаче мыслей на расстоянии». Чтобы доказать такую передачу мыслей, Дезуайль воспользовался методом приближения – а только он и подходит для состояния нерешительности, какую мы испытываем по отношению к таким феноменам: он изучил вероятность совпадения одной и той же мысли у двух разных людей. И из его многочисленных экспериментов явствует, что такая вероятность существенно повысится, если эти два человека настроятся на подготовку к передаче мыслей на расстоянии посредством совместного участия в воображаемом вознесении (см., в частности, сравнительные таблицы на р. 192 и 193, там же). Поскольку разгаданные мысли не имеют ни малейшего отношения к образам вознесения (они могут заключаться попросту в выборе одной игральной карты из восьми), Робер Дезуайль имеет основания полагать, что интуиция воображаемого движения неоспоримо реальна.

Еще до Робера Дезуайля Э. Каслан выдвинул аналогичный метод, положительно оценивавший явления телепатии и ясновидения. На протяжении многих страниц в книге г-на Э. Каслана «Метод развития супранормальных способностей» мы встретимся с весьма углубленными познаниями роли воображения, а также с истинным искусством «удержания» образа в его единстве, пробуждения его с помощью легких контрастов, когда он начинает застывать (ср. Méthode de développement des facultés supra-normales. 3^e éd. 1937, p. 132). Нам не трудно предвидеть то, что сознание, столь утонченное на уровне образов, окажется чувствительным к впечатлениям и ощущениям, мимо которых нас проводит обыденная жизнь.

Поскольку у нас все же нет никакого личного опыта телепатии и ясновидения, нам хотелось бы ограничиться лишь краткими пояснениями этой части тезисов Дезуайля и Каслана. Такой опыт, между тем, выходит за рамки нашей темы, заключающейся в исследовании видений и стихов.

Как раз в сторону этих явлений мы и хотели бы немного расширить метод Дезуайля. Нам представляется, что асцензиональная греза сделает для нас поэзию воздуха более ощутимой. Лично мы всегда крайне изумлялись пренебрежению, с каким многие встречают поэзию роста, слишком мечтательную, немного смутную и ускользающую, а также чуждающуюся земных картин. Мы полагаем, что из поэтической мистики можно и впредь извлекать «прямую выгоду», – для начала же нужно расклассифицировать все виды такой мистики. Так, г-н Поммье в трудах, чрезвычайно насыщенных идеями, сумел определить мистику Бодлера и мистику Пруста. Даже в психологии столь социальной и светской, как психология Пруста, г-н Поммье сумел обнаружить элементы настолько специфического духовного напряжения, что можно говорить о некоей мистике напряжения.

Но мыслимо представить себе также некоторые поэтические состояния души, в которых проявляется и мистика разрядки. Чтобы охарактеризовать эфирное состояние, достижимое в определенных видах воображаемого вознесения, мы осмелились бы говорить о некоем напряжении разрядки, о разрядке, достижимой с помощью неусыпного внимания, нацеленного на предотвращение всего, что может вывести нас из блаженного воздушного состояния.

VII

Большой поэт открывает нам величие, а тем самым – и несомненную реальность этого воздушного состояния, воздушной разрядки, воздушного динамизма. Прочтем пять последних страниц «Послания к Сторжу»^[159] О. В. де Милоша: «Четырнадцатого декабря тысяча девятьсот четырнадцатого года, около одиннадцати часов вечера, будучи в состоянии полного бодрствования, прочитав молитву и поразмыслив над положенным в этот день стихом из Библии, я внезапно и без тени удивления ощутил, что со всем моим телом творится перемена из разряда неожиданнейших. Прежде всего я обнаружил, что мне была пожалована доселе неведовая способность свободно возноситься сквозь пространство; и спустя мгновение, я оказался подле вершины громадной горы, окутанной синеватой дымкой несказанной тонкости и легкости. Начиная с этого мига я обходился без усилий, расходуемых на движение; ибо сама гора, оторвав свои корни от земли, стремительно вознесла меня к невообразимым высотам, в области туманные, безмолвные и изборожденные гигантскими вспышками…» (Ars Magna^[160], p. 28). Итак, это динамическое воображение настолько могущественно, что оно претворяется в возносящийся космос, в мир, который формируется в вознесении. В сфере воображения Милош размышляет о физике относительности. Он дает иллюстрацию обобщенному воображению с тех же позиций, с каких говорят об общей теории относительности. Для него образ возникает при наличии преображения воображающего. На уровне переживаемого образа относительность субъекта и объекта является полной. Делать между ними различие означает не понимать единства воображения, отвергать дар переживания поэзии. Когда чувство вознесения достигает апогея, засыпают горние вершины мироздания: «И тогда полная и совершенная неподвижность объяла солнце и облака и доставила мне невыразимое ощущение какого-то высшего свершения, окончательного успокоения, бесповоротной остановки всякой мыслительной работы, сверхчеловеческого осуществления последнего Ритма» (р. 29).