Текст книги "Знаменитые случаи из практики психоанализа"
Автор книги: Гарольд Гринвальд
Жанр:
Психология
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)
Бессознательные факторы, которые можно проследить в психопатологии судебной ошибки, могут действовать в двух направлениях. Они могут заставить приписать преступление невиновному человеку (невиновному в фактическом смысле) или, с другой стороны, могут не позволить обнаружить истинного преступника. То есть в зависимости от обстоятельств могут опутать человека, кажущегося виновным, весомыми уликами или заставить не заметить существующие улики против реального виновника. Бессознательная притягательность одной возможности получает поддержку благодаря работе защитного вытеснения, обусловленного другой. Большая часть неверно вынесенных приговоров происходит благодаря комбинации обеих бессознательных тенденций, подкрепляемых вескими рациональными аргументами и целой цепью кажущихся очевидными обстоятельств.
Я не могу привести здесь примеры, чтобы показать, как взаимодействуют психоаналитические компоненты. Мне остается удовлетвориться иллюстрацией эффективности бессознательных факторов на единственном типичном примере. Уроки, которые можно извлечь, исследуя глубины сознания, могут оказаться неприятными для судей и присяжных, гордившихся своей проницательностью. Но будем надеяться, что они быстро оправятся после травмы, нанесенной их нарциссизму и осознают, что даже их интеллект может быть иногда затуманен внезапным вторжением бессознательных импульсов. Как глуп тот, кто всегда считает себя умным!
Роберт Линднер
Роберт Линднер – американский психоаналитик. Испытал сильное влияние со стороны Теодора Райка. Хотя Линднер не внес столь значительного вклада в развитие психоанализа, как Абрахам, Ференци или Райк, его книга «Час длиной в пятьдесят минут», благодаря драматической силе ее стиля; познакомила с психоанализом многие тысячи людей, которым более научный стиль других авторов-психоаналитиков показался бы слишком трудным или слишком не интересным. Кроме того, Линднер накопил ценный опыт, применяя психоанализ в лечении преступников.
В данном конкретном случае речь идет о проблеме, часто встречающейся в психоаналитической практике – проблеме навязчивого стремления к поглощению пищи. Та бессознательная причина, на которую указывает Линднер в описании этого случая, – не единственная возможная причина такого недуга. По мнению большинства аналитиков, переедание является продуктом множества факторов.
Более важным, чем теоретические рассуждения о данном случае [34]34
Из кн.: Час длиной в пятьдесят минут.
[Закрыть] заболевания, представляется то, что отношение Линднера к пациенту отличается от привычной ранее установки аналитика. Линднер в значительной степени отказывается от роли отстраненного и анонимного аналитика в изголовье кушетки и подобно современным психоаналитикам гораздо более активно, по-человечески заинтересованно участвует в ситуации лечения. Эта личная эмоциональная вовлеченность в отношения с пациентом впоследствии нашла свое признание и выражение в произведениях аналитиков различных теоретических ориентации.
У Лоры было два лица. То, которое я увидел тогда утром, было отвратительно. Раздувшееся, как шар, который вот-вот лопнет, оно представляло собой карикатуру: глаза, утопающие в складках желтой кожи, блестели нездоровым, лихорадочным огнем, нос терялся между двумя покрытыми пятнами щеками, прячущийся в тени сальный подбородок выглядел как оскорбительная пародия на форму человеческого лица; и где-то в этой массе жирной плоти полоумно искривлялся карминный разрез рта.
Ее внешность поразила меня и пробудила во мне омерзение, которое трудно было скрыть. Увидев это, она закричала на меня, точно пытаясь избыть мучительное чувство отвращения к самой себе.
– Смотри, смотри на меня, ты, сукин сын! Смотри, пока тебя не стошнит! Да, это я – Лора. Не узнаешь меня? Теперь ты видишь, видишь, о чем я говорила тебе все эти недели, а ты сидел и ничего не делал, ничего не говорил. Даже слушать не хотел, когда я просила, просила тебя о помощи. Смотри же теперь на меня!
– Ляг, пожалуйста, – сказал я, – и расскажи мне об этом. – Из ее сжатого рта раздался отрывистый смех, короткий и режущий ухо. Подняв свои поросячьи глазки и как бы обращаясь к какому-то невидимому свидетелю, она в гневе воздела сжатые кулаки.
– Расскажи ему об этом! Расскажи ему об этом! А о чем же, черт возьми, ты думаешь, я рассказывала тебе все это время!
– Лора, – сказал я более твердо, – перестань кричать и ляг. – И, отвернувшись от нее, я хотел направиться к стулу в изголовье кушетки. Но прежде чем я сдвинулся с места, она схватила меня за руки и рывком повернула к себе так, чтобы я смотрел на ее лицо. Я почувствовал, как ее ногти сквозь пиджак вонзились в мою кожу. Ее хватка была подобна тискам.
Она придвинула ко мне свое лицо. Вблизи оно походило на огромный гнилой нарост. Из ее рта на меня пахнуло гнилью, она хрипло и возбужденно зашептала.
– Так нет же! Даже не подумаю ложиться. Я буду стоять здесь, перед тобой, и буду смотреть на тебя, а ты будешь смотреть на меня. Ты хочешь, чтобы я легла, потому что не хочешь смотреть на меня. Так вот я не лягу. Я буду стоять и стоять здесь, перед тобой! – Тут она принялась трясти меня. – Ну, скажи же что-нибудь! Давай, скажи мне, что ты думаешь. Я отвратительна, да? Омерзительна? Скажи, скажи это! – Внезапно ее хватка ослабела, и она бессильно упала на пол. – О Господи, пожалуйста, помоги мне, – простонала она, пожалуйста... пожалуйста...
До этого мне никогда не приходилось встречать кого-либо с подобными симптомами. В медицинской литературе время от времени упоминалось расстройство, называемое булимией или патологическим чувством голода; и мне, конечно, приходилось сталкиваться с такими оральными нарушениями, как извращенный аппетит или пристрастие к специфической пище. Более того, один из наиболее примечательных в моей карьере был случай именно такого рода.
Это произошло в федеральной тюрьме в Атланте, куда я был послан по специальному заданию в первые годы войны. Однажды я получил записку от одного заключенного, который просил ответить на странный вопрос: «Можно ли отравиться птомаином, если есть помидоры с кончика бритвенного лезвия?» Я показал это провоцирующего характера послание моим коллегам в клинике, и они так же, как и я, предположили, что кто-то меня дурачит. Поэтому я написал автору вопроса ответ, что результат такого способа принятия пищи зависит от того, использует ли он новые или бывшие в употреблении лезвия. К моей большой досаде, через несколько дней меня вызвал к себе рентгенолог и показал два снимка на стереоскопическом демонстраторе, приглашая взглянуть на «самую поразительную чертовщину, которую вы когда-либо видели». В области живота я увидел несколько отчетливо очерченных, продолговатой формы, теней. «Что это такое, черт возьми?» – сказал я. «Вам это что-нибудь напоминает?» – спросил он вместо ответа. Я снова взглянул на снимки. «Мне это напоминает... черт возьми, бритвенные лезвия!»
Мы вызвали заключенного, который, сгорбившись, сидел в холле на лавке и стонал от боли. Увидев меня, он пожаловался: «Я сделал то, что вы мне посоветовали, – ел только новые лезвия, как вы и сказали... И вот смотрите, что из этого вышло!»
«Должно быть, помидоры», – сухо прокомментировал рентгенолог.
Когда за дело принялись хирурги, они обнаружили, что этот человек был настоящей скобяной лавкой. Я присутствовал в операционной при его «вскрытии», и у меня просто глаза на лоб полезли от удивления, когда один за другим из него извлекали разнообразные металлические предметы, которые он (как он позднее рассказал нам) проглатывал на протяжении многих лет. Где-то в моей частной коллекции психологических курьезов хранится фотография того металлолома, который этот человек складировал в своих внутренностях. На ней были видны не только бритвенные лезвия, но также две ложки, моток проволоки, несколько бутылочных пробок, небольшая отвертка, несколько болтов, пять шурупов, несколько гвоздей, множество кусочков цветного стекла и пара искареженных металлических объектов, назначение которых трудно установить.
Однако, что касается Лоры, то ее проблема состояла не в извращенности аппетита и в психологическом плане была гораздо более мучительной. Лора была подвержена припадкам депрессии, во время которых ею овладевала неодолимая потребность набивать себе утробу, непрерывно поглощать какую-либо пищу. Она была жертвой сил, которые находились за пределами ее понимания, и когда на нее находил этот странный голод, она становилась просто ненасытной. И до тех пор, пока она не достигала состояния полного изнеможения, до тех пор пока ее мускулы не теряли чувствительности, пока ее раздутые внутренности не начинали протестовать от невыносимой боли, а ее чувства изнемогали от полной интоксикации, она готова была впихивать в себя любой кусок еды, который только оказывался в доме.
Ту пытку, которую приходилось терпеть Лоре до, во время и после этих (как она их называла) приступов, описать просто невозможно, как, впрочем, и невозможно в нее поверить. Своими рассказами она произвела на меня впечатление человека достаточно тонкого, и я не мог оценить всего ужаса, степени падения и неосмысленности страсти, которые были связаны с этими эпизодами, до тех пор, пока сам не стал свидетелем одного из них. Вот ее собственное описание начала и течения этих припадков, описание, которое я слышал множество раз:
– Кажется, что это приходит ниоткуда. Я пыталась понять, что становится стимулом, толчком к этому, но мне это не удалось. Оно начинается неожиданно, как удар... Мне кажется, не имеет значения, чем я занимаюсь в это время: рисую, работаю в галерее, убираю в квартире, читаю или с кем-то разговариваю. Вот я чувствую себя хорошо, мне весело, я люблю жизнь и людей, но уже в следующую минуту я как будто на экспрессе, который мчится в ад.
Я думаю, все начинается с чувства какой-то пустоты внутри меня. Что-то, что я не могу назвать, начинает болеть; что-то как будто начинает раскрываться внутри меня. Такое чувство, будто вместо внутренних органов у меня пустота. Потом эта пустота начинает пульсировать, -поначалу мягко, но затем этот пульс превращается в регулярные удары, которые становятся все сильнее и сильнее. И пустота становится все больше. Скоро возникает такое чувство, словно внутри меня только огромное, зияющее, окруженное кожей, пространство, которое судорожно сокращается, хватаясь за пустоту. Удары становятся все громче. Это чувство пустоты перерастает в острую, пульсирующую, мучительную боль. И через некоторое время уже нет Лоры, а только необъятный, гулкий, словно звук барабана, вакуум.
Помнится, когда она дошла до этого места в своем описании, я задал ей вопрос о том, в какой момент этого предваряющего дальнейшие ощущения процесса появлялось чувство голода, навязчивая потребность в еде.
– Она присутствует с самого начала, – ответила Лора. – В тот самый момент, как я чувствую, что внутри меня разверзается дыра, на меня находит ужас, и я стараюсь заполнить ее. Я должна заполнить ее, и поэтому я начинаю есть. Я ем и ем – все, что только могу найти и затолкать в рот. Не имеет никакого значения, какого рода эта пища, лишь бы ее можно было проглотить. У меня такое чувство, словно бы я участвую в гонке, а мой соперник – пустота. И когда она растет, растет и мой голод. Но вы же видите, что это не голод в собственном смысле слова. Это какой-то припадок безумия, который не поддается контролю. Я хочу остановить его, но не могу. Несмотря на то, что я стараюсь это сделать, дыра становится все больше и больше. Я просто безумею от ужаса, мне кажется, что я сейчас превращусь в ничто, в пустоту, что эта дыра меня проглотит. Поэтому я должна есть.
В начале аналитической работы я пытался выяснить, нет ли каких-то особенностей у этого поедания пищи, какой-либо предрасположенности, специфичности.
– Нет, – ответила Лора. – Это просто бессмысленный и бесформенный процесс. Нет ничего такого, что я хотела бы съесть, нет ничего такого в мире, что могло бы меня насытить – все дело в том, чтобы заполнить пустоту. Поэтому не имеет никакого значения, что я проглатываю. Главное – затолкнуть что-нибудь внутрь себя. И я запихиваю все, что только могу найти, в свой рот, одновременно содрогаясь от отвращения к себе, и проглатываю, даже не ощущая вкуса. Я все ем и ем до тех пор, пока мои челюсти немеют от жевания. Ем до тех пор, пока мое тело начинает распухать. Я раздуваюсь, как свинья. Это непрерывное поедание пищи доводит меня до крайней степени утомления, но все равно, борясь с усталостью, с тошнотой, с позывами к рвоте, я продолжаю есть и есть все больше. И если у меня в доме кончается еда, я посылаю кого-нибудь в магазин, и пока еду не приносят, я схожу с ума от растущей пустоты и страха, а потом набрасываюсь на нее, как будто не ела несколько недель.
Я также спрашивал ее, как кончается это безумие.
– Как правило, я наедаюсь до беспамятства. Наверное, я довожу себя до состояния опьянения. Так или иначе, я теряю сознание. Это случается почти всегда. Один или два раза я останавливалась от изнеможения. Я просто не могла ни открыть рот, ни поднять руку. Бывали случаи, когда мое тело бунтовало и отказывалось принимать пищу. Но самое ужасное – это то, что бывало потом. Независимо от того, как заканчивается припадок, за ним следует долгий сон, который иногда длится двое суток. Причем во время сна мне видятся какие-то нездоровые, ужасные сновидения, которые я с трудом могу припомнить при пробуждении. А когда я просыпаюсь, я вижу себя, вижу то, во что превратила Лору. Это еще ужаснее того, что этому предшествовало. Я смотрю на себя и не могу поверить, что та ужасная, отвратительная тварь, которую я вижу в зеркале, – человек, более того, это я. Я распухаю. Тело становится просто бесформенным. Лицо – хуже всякого ночного кошмара. Оно теряет всякие черты и выражение. Я превращаюсь в тварь из ада, которая всеми своими порами источает дух гниения. И мне хочется уничтожить эту отвратительную тварь, которой стала я.
Три месяца интенсивной аналитической работы предшествовали тому утру, когда Лора появилась передо мной с трагически искаженной фигурой и потребовала, чтобы я смотрел на нее. Это были бурные месяцы для нас обоих. Каждый час анализа, во время которого Лора рассказывала мне историю своей жизни, проходил драматично, ее рассказ постоянно прерывался слезами. Рассказывание не приносило ей облегчения, как это происходит с большинством пациентов, ибо это была повесть нескончаемого горя, где одно несчастье громоздилось на другое. Хотя я привык выслушивать горестные истории о жестоком обращении, пренебрежении и несчастьях, с которыми люди приходят к аналитику, повествование Лоры не могло не тронуть меня, и я невольно выражал свое участие. Я вовсе не хочу сказать этим, что те чувства, которые она вызывала во мне, выразились в словах – за долгие годы практики, сделав немало ошибок, я выработал дисциплину, обезопасившую меня от такого непоправимого тактического промаха. Но большей частью бессознательно для меня самого мое чувство передавалось ей через какие-то незначительные черты моего поведения. В случае с Лорой это обернулось серьезной ошибкой. Она приняла мое чувство за жалость, что довольно типично в таких случаях, и начала эксплуатировать его во все большей и большей степени. Как это ни парадоксально, но именно потому, что я невольно выдал свое сострадание к ней, она все сильнее обвиняла меня в полном отсутствии тепла и почти ежедневно укоряла меня за мою «холодность», «каменную бесстрастность», мое «бессердечие», «безразличие» к ее страданиям. Поэтому с первых же недель наши встречи протекали по любопытному, повторяющемуся плану. Они, как правило, начинались с одной из ее душещипательных историй, в рассказывании которых она обнаруживала незаурядный талант повествователя; затем она ожидала отклика: и если не получала его в желаемой для себя манере, она злобно на меня набрасывалась.
Мне очень ясно помнится один из таких сеансов, причем не только из-за того, что происходило во время него, но также вследствие того, что за несколько дней до него имел место описанный выше эпизод. И тот контраст в ее внешности, который обнаружился с момента ее последнего посещения, оставил яркое впечатление в моей памяти. Надо сказать, что между приступами Лора отнюдь не выглядела той несчастной руиной, в которую она иногда себя превращала. Не будучи богатой, она тем не менее демонстрировала сдержанный хороший вкус в одежде, всегда носила только то, что было ей к лицу, неизменно подчеркивая свои достоинства. Благодаря аскетическому режиму, которому она подвергала себя между припадками аномального переедания, в ее фигуре появлялась элегантная худоба. Ее лицо, обрамленное волосами настолько черными, что они отражали свет пурпурными бликами, не было красивым в обычном смысле, но оно не могло не привлекать внимания своим экзотическим оттенком. Широкие скулы, полуприкрытые карие глаза, небольшой тонкий нос с широкими ноздрями и овальный рот придавали ему восточный колорит. В тот день, о котором я хочу рассказать, в ней вряд ли можно было бы угадать ту руину, представшую перед моими глазами незадолго до этого.
Она начала разговор со своей обычной жалобы на фантастические ночные кошмары, населенные гротескными созданиями, причем ей никогда не удавалось точно описать их и их действия. По ее утверждению, эти сновидения являлись каждую ночь, и ни о каком полноценном отдыхе не могло быть и речи. Просыпаясь в ужасе от одного – при этом ее часто будил ее собственный крик – она, засыпая, тотчас же входила в другое, не менее ужасное. Она была убеждена, что эти сновидения были предзнаменованием, но утром от них оставались лишь смутные воспоминания о сюрреальных сценах, фигурах, лишенных лиц, и разного рода непристойностях, которых нельзя было бы ни назвать, ни оживить в памяти. Ей вспомнилась вода, бесконечная, медленно движущаяся или спадающая стремительными каскадами, которые безжалостно ее хлещут; вспоминались шаги – нестихающие, неумолимые удары, производимые парой туфель, которые, двигаясь сами по себе, без тела, немилосердно преследовали ее по пустым коридорам; или безумное стаккато разъяренной толпы преследователей; еще вспоминался смех – раздающееся эхом насмехающееся завывание одинокой сумасшедшей или пронзительный, насмешливый хор бесчисленных лунатиков: эти три элемента неизменно присутствовали в ее галерее ночных ужасов.
– Можете ли вы припомнить еще что-нибудь? – спрашивал я.
– Ничего определенного – только вода, преследование и смех.
– Но вы же упоминали странные формы, пейзажи, помещения, какие-то события, сцены... Опишите их.
– Не могу, – ответила она, закрыв лицо руками. – Пожалуйста, не надо заставлять меня думать об этом. Я говорю вам обо всем, что могу вспомнить. Может быть, они настолько ужасны, что я должна их забыть – я имею в виду мои сновидения.
– А что же еще вы могли иметь в виду? – быстро спросил я.
Она пожала плечами.
– Не знаю. Наверное, мои воспоминания.
– Что-нибудь конкретно?
– Они все ужасны...
Ожидая, пока она продолжит, я наблюдал за ее руками, которые она отняла от глаз и, сцепив пальцы, приложила ко лбу, так что костяшки побелели, а пальцы покраснели от давления.
– Я думаю о той ночи, – начала она, – когда ушел мой отец. Я никогда не рассказывала вам об этом?
... На улице шел дождь. Только что унесли посуду после ужина; Лора и ее брат сидели за столом в столовой, делая домашнее задание. На кухне Фреда, старший ребенок, мыла посуду. Их мать передвинула свое кресло на колесах в переднюю спальню, где она слушала радио. В квартире, которая находилась на окраине фабричного района возле железной дороги, было холодно и сыро. Холодный ветер, дувший от реки, проникал сквозь окна и шуршал газетами, которыми были заполнены щели в рамах. Руки Лоры окоченели от холода. Время от времени она откладывала карандаш и дула на свои пальцы или скрещивала руки, пряча кисти под два свитера, которые она носила, в подмышках. Иногда для развлечения и от скуки, наводимой заданием по географии из программы шестого класса, она делала выдох, направляя воздух на лампу, стоявшую посередине стола, так, словно бы это облако было дымом от воображаемой сигареты. По другую сторону стола сидел Малыш Майк, со всем усердием погрузившийся в начертание жирных букв по образцу в лежавшей перед ним тетради и как будто совершенно не ощущавший холода. Глядя на узоры, выписываемые его губами и языком, Лора могла сказать, над какой буквой алфавита он трудится.
Когда дверь открылась, Малыш Майк поднял голову и взглянул на Лору. Они понимающе переглянулись, соединенные общей тайной, когда тяжелые шаги стихли в коридоре. Теперь, склоняясь над своими уроками, они только делали вид, что работали. В кухне Фреда закрыла кран, чтобы и. она могла слушать.
Через мгновение они услышали ворчливое «привет» отца и невнятный ответ матери. Затем проскрипели пружины – он грузно сел на кровать, – раздался стук его больших падающих башмаков. Вновь – стон пружин, когда он встал.
– Вот крестьянин! – услышали они голос матери сквозь шум радио, – ты же еще не ложишься спать – надень башмаки. Здесь холодно.
– Оставь меня в покое, – ответил он. – Мне не холодно.
– Мне не холодно, – передразнила его мать. – Конечно, тебе не холодно. С какой стати тебе должно быть холодно. Если бы у меня был полный живот виски, мне бы тоже не было холодно.
– Не надо снова начинать, Анна, – сказал он. – Я устал.
– Устал, – не унималась она. – А от чего же это ты устал? Уж наверняка не от работы.
– Да заткнись ты, Анна, – устало сказал он через плечо, выходя из комнаты. После этого щелкнул переключатель, которым мать выключала радио, затем донесся дребезжащий звук ее кресла на колесах, двигавшегося за ним в столовую.
Лора посмотрела на отца и улыбнулась. Он наклонился, чтобы поцеловать подставленную щеку. Его жесткие усы укололи ее кожу, а от запаха виски она почувствовала легкое головокружение. Выпрямляясь, отец одной большущей рукой взъерошил волосы на голове Малыша Майка, а другой отодвинул кресло от стола.
– Фреда! – позвал он садясь.
Старшая дочь подошла к двери, приглаживая волосы обеими руками.
– Да, папа.
– Принеси старику чего-нибудь поесть! – попросил он.
Анна вкатила между столом и открытой дверью в кухню, где стояла Фреда: – Для тебя ничего нет, – сказала она. – Если хочешь есть, приходи домой тогда, когда ужин готов. Это тебе не ресторан.
Не обращая на нее внимание, он поверх ее головы сказал Фреде:
– Делай, что я говорю, принеси мне ужин.
Когда Фреда повернулась, собираясь повиноваться, Анна закричала на нее: «Стой! Не слушай его!» Она со злостью взглянула на своего мужа, и ее худое лицо перекосилось от ненависти. Когда она говорила, вены на ее шее набрякли, и все ее сморщенное тело дрожало. «Бездельник! Ты приходишь домой ужинать, когда промотал все деньги со своими бродягами. Ты думаешь, я ничего не знаю. Где ты был со вчерашнего дня? Ты забыл, что у тебя есть семья?»
– Анна, – ответил он, – я же сказал тебе заткнуться.
– А я не заткнусь... Тебе все равно, что с нами случится. Тебе все равно, что мы замерзаем от холода или умираем с голоду. Все, о чем ты думаешь, так это о твоих подлых шлюхах, которым ты отдал свои деньги. Твоя жена и дети могут гнить, потому что тебе на них наплевать.
– Анна, – начал было он говорить, – дети...
– Дети, – взвизгнула она. – Ты думаешь, они не знают, куда ты идешь, когда ты не приходишь домой?
Он хлопнул ладонью по столу и встал.
– Хватит! – закричал он. – Я не обязан все это слушать. Замолчи! – И он направился в кухню. Предупреждая его действия, она начала вращать кресло у входа.
– Если ты не дашь мне поесть, то я возьму сам.
– Нет, этого не будет, – сказала она. – Здесь нет ничего для тебя.
– Прочь с дороги, Анна, – сказал он с угрозой в голосе. – Я хочу войти в кухню.
– Войдешь тогда, когда принесешь деньги на еду.
Его лицо потемнело, а руки сжались в кулаки.
– Калека! – сплюнул он. – Уйди или я...
В ответ она рассмеялась, коротко и горько.
– Что ты? Ударишь меня? Давай – ударь калеку! Чего ж ты ждешь?
Остановившись в дверном проеме, они глядели друг на друга, являя собой картину взаимной ненависти. За спиной отца, не двигаясь, сидели Лора и Малыш Майк с широко открытыми глазами и напрягшись всем телом. В тишине, наступившей вслед за криком Анны, было слышно, как по окнам шлепает дождь.
Отец медленно разжал кулаки.
– Если ты не уйдешь с дороги, – сказал он ровно, – я уйду из этого дома и никогда не вернусь.
– Ну и уходи, – сказала Анна, глядя на него со злостью. – Кому ты здесь нужен?
Долгую минуту он стоял, не двигаясь, как статуя, затем повернулся и быстро пошел в спальню, провожаемый их глазами. Теперь напряженная тишина прерывалась лишь шумом его шагов по комнате. Тень от его высокой фигуры то падала за порог, то исчезала.
На лице Анны, когда до нее дошло, что он делает, выражение триумфа сменилось тревогой. Своими костистыми пальцами она схватилась за колеса кресла. Торопливо объехав стол, она остановилась в дверях.
– Майк, – сказала она,– что ты делаешь?
Ответа не было – лишь проскрипели дважды кроватные пружины, да его башмаки продолжали стучать по доскам пола.
– Майк, – на этот раз ее голос стал громче и дрожал от страха, – куда ты идешь? Подожди!
Кресло вкатилось в спальню, так что дети не могли его видеть. Они сидели и слушали, чувствуя, как ужас сдавливает им грудь.
Она схватила его за пальто.
– Майк. Подожди, Майк, – кричала она. – Пожалуйста, не уходи. Я вовсе не хотела этого. Пожалуйста... Не уходи. Идем в кухню. Я просто глупо себя вела. Майк. Не уходи.
Когда он пытался оторвать себя от нее, ее тело приподнялось над креслом. Ее беспомощные ноги отказались ей служить, и она рухнула. Дверь наружу хлопнула. Теперь было слышно только, как дождь шлепает по окнам, поминутно заглушаемый рыданиями Анны...
– Он сделал, как сказал, – продолжила Лора свой рассказ. – Наверное, она зашла слишком далеко в этот раз. Он никогда не вернулся. Время от времени он посылал несколько долларов в простом конверте. В мой следующий день рождения я получила коробку конфет из Атлантик Сити... Но больше мы никогда его не видели.
Не глядя, она открыла застежку на своей сумочке и нащупала в ней носовой платок. Из уголков ее глаз потекли слезы. Несколько слезинок скатились на мочки ее ушей и висели там, как драгоценные подвески. Мне почему-то стало любопытно, не щекотно ли ей.
Она приложила платок к глазам и затем громко высморкалась. Ее грудь подымалась и опускалась в неровном ритме. В комнате было тихо. Я взглянул на часы.
– Ну? – спросила она.
– Что ну? – ответил я.
– Что же вы ничего не говорите?
– А что я должен сказать?
– Вы могли бы по крайней мере посочувствовать.
– Кому?
– Мне, конечно же!
– Почему только вам? – спросил я. – А Фреда, а Малыш Майк, а ваша мать? Или даже ваш отец?
– Но ведь меня это задело больнее всех, – сказала она раздражаясь. – Вы знаете это. Неужели вам меня не жалко?
– Вы мне для этого рассказывали ... для того, чтобы я вас пожалел?
Она повернулась на кушетке и посмотрела на меня. Ее лицо было искажено гримасой злобы.
– Вы мне даже чуть-чуть не сочувствуете? – сказала она.
– А вам не нужно чуть-чуть, Лора, – ответил я спокойно. – Вам нужно все... От меня, от кого бы то ни было.
– Что вы хотите этим сказать?
– Ну, например, та история, которую вы мне рассказали только что. Конечно, это ужасно, и она тронула бы любого, но...
– ...Но только не вас, – почти прошипела она. – Не вас. Потому что вы не человек. Вы – камень, холодный камень. Вам все равно. Вы сидите здесь, как чертов кусок дерева, когда я плачу кровавыми слезами! – Ее голос, в котором звучала ненависть, превратился в дребезжащий визг. – Да вы посмотрите на себя! – кричала она. – Я бы хотела, чтобы вы могли увидеть себя так, как я вижу вас. Вас и вашу дурацкую объективность! Объективность, вы только посмотрите! Да вы человек или машина? Вы вообще когда-нибудь что-нибудь чувствуете? У вас в жилах течет кровь или ледяная вода? Ответьте мне! Черт вас возьми, ответьте мне!
Я продолжал молчать.
– Вот видите! – снова закричала она. – Вы ничего не говорите? Мне – что? – умереть, чтобы вытянуть из вас хоть слово? Что вы от меня хотите?
Она поднялась.
– Хорошо, – сказала она. – Раз вы ничего не говорите... и раз вам все равно, я ухожу. Мне теперь ясно, что вы просто не хотите меня больше видеть. Я ухожу – и не вернусь. – И, шурша юбкой, она двинулась из комнаты.
Любопытно, размышлял я, как ей удалось разыграть историю, которую она только что рассказала. Интересно, заметила ли она это сама?
Разумеется, Лора вернулась. Она приходила четыре раза в неделю на протяжении последующих двух лет. В течение первого года нам удалось лишь незначительно продвинуться в том, что касается ее симптомов, в особенности депрессии и спорадического переедания. Симптомы не прекращались: более того, через несколько месяцев, последовавших за «медовым месяцем» психоанализа – когда, как это обычно случается, наступило полное освобождение от всех симптомов и Лора, подобно множеству пациентов, в это приятное время полагала себя «излечившейся» – ее бедственное состояние усугубилось. Приступы ненормального аппетита стали более частыми, а острые депрессии стали происходить не только с меньшими перерывами, но и каждый раз приобретали большую интенсивность. Таким образом, внешне казалось, что мое лечение не слишком помогает пациентке и даже приносит ей вред. Но я сказал – и это знала также Лора – что терапия разбудила скрытые процессы, которые, пусть медленно и незаметно, действуют против невроза.
Это вполне обычный процесс лечения, известный тем, кто сам прошел через психоанализ и кто занимается, искусством. Внешне все выглядит так же, как и до терапии, а часто даже хуже, но в глубине психики незаметно для наблюдателя и для большинства типов исследования происходит процесс изменения структуры личности. Почти неощутимо, но целенаправленно основа невроза ослабляется, и в то же самое время создаются новые и более прочные опоры, которые, в конце концов, служат изменившейся личности. Если бы это понимали критики психоанализа (или – что еще важнее – друзья и родственники подвергаемых анализу; ведь именно они жалуются, что, впрочем, понятно, на отсутствие видимого прогресса), это предупредило бы множество недоразумений по поводу процесса лечения и сделало бы возможным более рациональное обсуждение его достоинств как формы терапии.
