Текст книги "Пожиратели звезд"

Автор книги: Гари Ромен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

– Поторопись, – сквозь зубы молвил Хосе. – Я не шучу. Сейчас же сделай так, чтобы я увидел это, или я продырявлю тебе шкуру. Ты будешь не первым. Пошевеливайся, тебе говорят: я хочу поговорить с ним.

– С кем? – пролепетал обезумевший маг. – С кем ты хочешь поговорить? Что такое я вчера заставил тебя увидеть?.. Я не…

И тут он вспомнил. Постарался удержаться от смеха. Легкая издевательская усмешка – вот все, что он мог себе позволить. С этими дикими суеверными индейцами нужно быть поосторожнее. Все они очень верующие. Только вот отняли у них их древних идолов, а нового Бога, которого насильно запихали им в глотку ценой массовых убийств и избиений, они не понимают. Им сказали, что это Бог доброты, великодушия и сострадания, а они тем не менее по-прежнему подыхают от голода в грязи и рабстве – несмотря на все свои молитвы. Поэтому и страдают ностальгией по прежним идолам, сохраняют глубокую веру и мучительную потребность во всякого рода сверхъестественных явлениях, что делает их лучшими в мире зрителями – самыми впечатлительными и легковерными. Во всех центрально и южноамериканских странах он всегда старался вызвать на сцену именно индейца. Для гипнотизера они – самый надежный кусок хлеба.

– Прекрасно, мальчик мой, ты выиграл. Расслабься немного, успокойся. Я ничего не смогу тебе показать, если ты останешься таким напряженным. И отдай мне пистолет. Когда мне страшно, я мало на что способен.

Хосе сунул пистолет за пояс. Великий маэстро встал. Пристально глядя в глаза Хосе, сделал несколько движений руками. Хосе почувствовал, что его куда-то понесло, что он уплывает, погружается в пустоту, покидает этот мир. Потом – тьма. Когда он пришел в сознание, все тело болело, он едва мог дышать: одно ребро было сломано. Он лежал, уткнувшись носом в грязь, на улице за гостиницей «Кортес». Великий маэстро усыпил его, а затем вызвал полицию: его избили и вышвырнули.

Мгновение он сидел опустив голову, глядя на свою испачканную красивую одежду. На боль было наплевать: родившись индейцем, к ней быстро привыкаешь. Одно лишь имело значение: маг одурачил его. Хотя может быть и другое: просто подверг его испытанию, чтобы проверить, насколько он полон решимости и действительно ли Дьявол подцепил его душу на крючок.

На то, чтобы отыскать великого маэстро, ушло лишь двое суток. Хосе знал, где искать.

Обошел все chachas за площадью Освободителя и на улице Чавес, где не любили показываться даже занимавшие прочное положение политические деятели – прослышав об очередном поистине свинском номере, который там исполняют, они приглашали артистов к себе, дабы сохранить респектабельность. На этот раз Хосе пошел не один. Прихватил с собой двух друзей. Один из них, Пепе, мог щелчком сломать человеку шею, но давно уже вышел из игры: он ни во что больше не верил, сбился с пути и ничего не хотел. Второй, Арзаро, еще сохранил честолюбие и пытался чего-то добиться в этом мире. Он работал телохранителем президента в ту пору, когда тот был всего лишь политическим деятелем местного значения, достаточно влиятельным для того, чтобы оказывать покровительство кое-кому из мелких дельцов.

Великого маэстро они обнаружили на второй день в два часа ночи в задней комнате одного из кафе, где кучка гринго наблюдала номер с участием животного. Самый обычный номер, который исполняют повсюду; Хосе был изумлен и не верил своим глазам. Как человек, которому дарована такая способность, мог интересоваться столь жалкими трюками – это было выше его понимания.

Итальянец тотчас узнал его и позеленел. В этом-то месте Хосе нечего было стесняться.

Здесь его хорошо знали, уважали, и его имя уже кое-что значило. Он лишь поманил итальянца к себе, и тот повиновался, в ужасе озираясь. Никто даже не шевельнулся.

На втором этаже было несколько комнат – их предоставляли в распоряжение самых отчаянных гринго, отважившихся подняться сюда с девицей, или тех, кто заказывал частный показ, чтобы чувствовать себя спокойнее. Они заставили его подняться по лестнице. Избивать его они не стали: не стоило труда. Великий маэстро прекрасно понял, с кем имеет дело. У Пепе определенно были самые увесистые кулаки в стране, а Арзаро так накачался героином, что зрачков у него практически не было.

– Не пугайте меня, – дрожащим голосом произнес маг, сражаясь с воротничком, который, похоже, душил его. – Не прикасайся ко мне, иначе я ничего не смогу для тебя сделать.

Он уже чувствовал себя увереннее. Лицо его приняло лукавое выражение. Они не посмеют трогать его. Он хорошо знает этих грязных индейцев – они глупы, суеверны и даже не умеют читать; ему известно, до какой степени его «власть» производит впечатление на эти инфантильные создания. Их наивность была практически безгранична. Нередко они поджидали его у дверей «Эль Сеньора», чтобы коснуться его одежды, что, по их мнению, принесет им счастье, или умоляли его вылечить их, сделать богатыми, дать им детей. Даже в Боливии, в те времена, когда профсоюзы Лешона особенно активно вели кампанию по просвещению, они приходили просить его. Ему это очень нравилось. В такие минуты он почти верил в собственное могущество.

Хосе отступил на шаг.

– Скажите ему, чтобы пришел, – произнес он. – Я хочу поговорить с ним.

Маг уже полностью овладел собой. Он подмигнул бандитам, и громкий смех сотряс его мощную грудь.

«Прекрасно, сейчас ты увидишь его, гаденыш», – подумал он.

Гипнотизеров, способных на такое, было немного. Из тех, кто мог исполнить подобный фокус, он знал лишь немца Крюгера. Вообще даже лучшие специалисты не могли обойтись без слов, громко произнося то, что они намеревались внушить субъекту гипноза; но они с Крюгером, оба будучи учениками француза Белладонна, не нуждались в этом. В некоторых случаях – естественно, тут необходима способность очень быстро оценить степень впечатлительности гипнотизируемого – они не произносили ни слова. Одержимые сами все делали, нужно было лишь отдать их на волю их собственного воображения.

Он поднял руки, затем отступил на шаг и посмотрел на Хосе.

Молодой индеец стоял перед ним, сжав кулаки, – тело напряжено, глаза закрыты, голова запрокинулась. Дыхание его стало прерывистым.

– Ты видишь его, не так ли? Он здесь. Ну же, поговори с ним. Скажи ему, зачем ты хотел видеть его… Почему просил его явиться? Чего ты хочешь?

В горячечных, сбивчивых словах индейца зазвучала вся вековая горечь, вся история его расы, ее надежд и непроглядной тьмы. Сам того не ведая, Хосе Альмайо произносил свою первую политическую речь, выражая всю боль народа, видевшего на своем веку лишь нищету; он говорил куда яснее авторов всех книг, посвященных условиям жизни этого народа, написанных языком цифр и раскрывавших факты: недостаток школ, самый низкий в мире уровень жизни, власть, принадлежащая разъезжающему в «кадиллаках» богатому меньшинству, темное невежество основной массы народа.

– Меня зовут Хосе Альмайо, – заговорил юноша срывающимся голосом. – Может быть, ты слышал обо мне. Чтобы тебе понравиться, чтобы получить от тебя талант, я сделал все, что смог придумать. Сделаю и больше. Научусь. Но мне нужно помочь. Я всего лишь кужон.

Чтобы подняться к вершинам, мне нужна твоя поддержка. Никогда еще не было индейца на вершине власти, никогда. Правительство, армия, полиция всегда бдительно следили за тем, чтобы этого не произошло. Ты всегда оказывал им содействие, и я не оспариваю их заслуг, я знаю, как они развращены и жестоки. Мне прекрасно известно, что народ добр, что он по-страшному вкалывает, но это не его вина, он просто не понимает. Ему сказали: это есть Господь – вот он в него и верит; эти голодранцы такие невежды. Но я-то знаю. У меня были хорошие учителя, которые объяснили мне это. Я повидал мир. Я понял. Знаю, что нужно делать. И готов к этому.

Пепе и Арзаро, чуть не обкакавшись со страху, смотрели на него. Даже сам маэстро несколько опешил. Он достал из жилетного кармана зубочистку и принялся ее жевать, в некотором замешательстве разглядывая мощную квадратную фигуру, руки со стиснутыми кулаками и словно высеченное из гранита лицо, почти угрожающе воздетое к небу. Все это ему отнюдь не нравилось; ну совсем не нравилось. Этот балбес стал вдруг похож на один из тех плакатов Сикейроса, которые ему довелось в свое время видеть в Мексике. Неудивительно, что Сикейроса упрятали за решетку. Такие люди способны подорвать весь мир. Вот так – сжав кулаки и воздев глаза к небу – стоят миллионы индейцев на всей протяженности Южноамериканского континента; тот день, когда они наконец обратят свой взор на землю, ничего хорошего не сулит. Славненькие начнутся дела, стоит только им догадаться совместно пустить в дело свои кулаки. К счастью, они еще слишком глупы и не знают, где истинный источник власти: в их кулаках. Они слишком невежественны, суеверны, совсем как этот молодой кужон, который пытается заключить сделку с Дьяволом – простеньким порождением своего примитивного разума – предлагая продать ему душу.

"Задумывался ли ты когда-нибудь о том, стоит ли она чего-нибудь, твоя грязная душонка?

– размышлял великий маэстро, поигрывая зубочисткой во рту. – Да никто ее у тебя не купит, дурачок. Некому покупать. К тому же и рынок перенасыщен – никакие хитрости тебе не помогут. Можешь оставить ее при себе. Можешь засунуть ее себе в задницу. Она и так у тебя из дерьма слеплена".

Когда Хосе вышел из транса, маг уже предусмотрительно улизнул. Двое других индейцев даже не заметили, как он исчез. Пепе, стуча зубами, обливаясь потом, не сводил глаз со своего шефа, а Арзаро так струхнул, что, поддавшись простому защитному инстинкту, выставил перед собой нож.

– Где он?

Индейцы дружно сглотнули слюну:

– К… к-к-к-то?

– Где колдун? Как вы позволили ему уйти?

Они изумленно огляделись. Они не видели, чтобы он уходил. Должно быть, щелкнув пальцами, он просто растворился в воздухе. К тому же в комнате стоял странный запах – пахло горелым. Все трое вполне определенно почувствовали это.

Сигара мага прожгла ковер.

Хосе бросился наружу и рванул прямиком в «Эль Сеньор», но маг туда и не заглядывал.

Второпях забрав из гостиницы вещи, он уже катил к аэродрому. Срок ангажемента еще не совсем истек, но артист не был сумасшедшим и не собирался расстаться со своей шкурой в этой грязной стране. Тем не менее он надолго запомнил, как юный индеец, исполненный веры, сжав кулаки, стоял посреди комнаты с выражением мрачной решимости на лице. И не испытывал ни малейшего желания встретиться с ним вновь.

Великий маэстро произвел на Хосе столь сильное впечатление, что парень начисто забросил свой порнобизнес в кино и попытался найти работу в среде артистов, обладавших истинным талантом и необычайным дарованием, – в смутной надежде найти среди них кого-нибудь, кто смог бы помочь восстановить прерванный контакт. Он проявлял такую активность, что владелец «Эль Сеньора» послал его на поиски в провинцию, потом – в Санто-Доминго и на Гаити, где он и обнаружил неразлучного со своим барабаном Малыша Луи. Почти каждую ночь ему снился сон. Какие-то фигуры во фраках и цилиндрах, словно намереваясь его обследовать, склонялись над его изголовьем и проникали в самые глубины души, дабы убедиться в том, что у него есть все, что необходимо, в том, что у него есть дарование и он заслуживает места среди сильных мира сего. Он по-прежнему занимался торговлей наркотиками, и теперь на него работало пять девочек, но конкурентов было слишком много и начинающему приходилось туговато. Время от времени он по-прежнему наведывался в магазинчик исторических документов, расположенный за площадью Освободителя, и серьезными, полными уважения глазами буквально пожирал фотодокументы, портреты всех крупных деятелей национальной истории, политиков, генералов, снискавших славу своей жестокостью и жадностью и сумевших в этой жизни преуспеть. Уже тогда он решил стать великим.

Он стал уделять большое внимание бушевавшей в ту пору антиамерикански пропаганде, и Соединенные Штаты живо заинтересовали его. На рынках он всегда останавливался, чтобы послушать политических агитаторов, объяснявших индейцам, что представлять себе Дьявола с рожками и раздвоенными копытцами – детская глупость: нет, Дьявол сидит за рулем «кадиллака» , курит сигары – это крупный американский делец, империалист, владеющий той самой землей, на которой крестьяне надрываются от работы, ценою долларов он вечно пытается купить души людей, их совесть, их пот и кровь, подобно тому как «American Fruit Company» монополизирует сбыт бананов и получает их чуть ли не даром. Такие речи производили на Хосе сильное впечатление; он стал иначе, с особым уважением, относиться к американским туристам и даже сумел вступить в контакт с одним молодым гринго из «American Fruit Company».

Он начал привлекать к себе определенное внимание политических кругов, заслужил некоторое уважение, Когда в рабочем предместье столицы вспыхнула стачка – явление весьма редкое, – он создал бригаду карателей, орудовавшую с такой быстротой и жестокостью, что его попросили преобразовать ее в постоянно действующее формирование. Его «летучую бригаду» неоднократно направляли в провинцию – в тех случаях, когда крестьяне пытались сжечь урожай в знак протеста против слишком низкой цены, по которой его у них покупали, не позволявшей им даже свести концы с концами. Полиция относилась к нему дружески. Она никогда не вмешивалась в его карательные акции, а пресса относила их на счет «спонтанной защитной реакции здоровых слоев общества». Ясно было, что парень далеко пойдет. Вскоре у «летучей бригады» появились отделения во всех городах и даже в деревнях. На протяжении тех лет, когда он делал деньги на сальных порнографических фильмах, ему удалось обзавестись ценными связями, и с влиятельными людьми, отдававшими: должное его способности соблюдать тайну и чувствовавшими, что это человек, с которым очень скоро придется считаться, он был в прекрасных отношениях – они охотно позволяли ему принимать участие в их делах. Чуть ли не все воротилы тогдашнего режима были уже его знакомыми. Но самому режиму вот-вот должен был прийти конец – все посты были заняты людьми уже обогатившимися, ожиревшими; прибрав к рукам все, они, само собой, начинали уже принимать себя всерьез – строили дороги, школы и даже поговаривали о том, что пора бы столицу очистить от порока, чтобы окончательно изгадить жизнь остальным. Самое время было сменить такой режим.

Повсюду возникали новые политические партии; правительство тотчас запрещало их, они уходили в подполье и преобразовывались в боевые группировки. В каждой из них у Хосе были свои люди – он решил примкнуть к тому, кто выиграет. Труднее всего было обеспечить их оружием: армия в этих играх не участвовала; однако шесть-семь генералов слишком засиделись у кормушки, а терпение полковников было не вечным. В то же время группировки не очень ладили между собой, и никто не знал, в каком направлении следует действовать.

Конечно, все они были антиамериканцами и антикоммунистами, а следовательно – националистами; все провозглашали себя сторонниками социалистического направления развития, которое, похоже, было по душе и массам. Хосе порядком смущали все эти слова, в которых он не очень-то разбирался. Но антиамериканцем он был убежденным. Уж это-то ему было вполне понятно. Для местного политика быть антиамериканцем означало выламываться на все лады для того, чтобы набить себе цену и получить американскую помощь.

Вскоре Хосе стал владельцем «Эль Сеньора» – лучшего ночного заведения в городе, которым дорожил как зеницей ока; теперь уже другие искатели талантов работали на него чуть ли не повсеместно, отыскивая новые номера.

А еще он завел американскую подружку.

Глава XII

Однажды вечером она, спотыкаясь, появилась в дверях бара – в состоянии истерики, растрепанная – и, рыдая, остановилась на пороге, безумным взглядом расширенных, полных омерзения и ужаса глаз обводя помещение. Общаясь с туристами, он уже научился коекак разбирать английский, и постепенно ему удалось понять, что она говорила – то тихо, едва слышно, то заходясь в истерических воплях. Она взяла такси, чтобы посетить известное среди туристов место, расположенное в десяти километрах от города, – развалины знаменитой пирамиды Цопотацтека, где в древности приносили человеческие жертвы… Ей говорили, что туда лучше всего поехать вечером, в тот час, когда восходит луна, – так все выглядит гораздо красивее и типичнее… и… – она опять зашлась в рыданиях – шофер заволок ее на какой-то пустырь, изнасиловал и украл сумку.

В этой истории не было ничего из ряда вон выходящего. В самом начале своей карьеры, когда он испытывал постоянную нужду в деньгах и женщинах, Хосе и сам такое частенько проделывал, в чем позднее ей и признался.

Молоденькая американка восприняла происшедшее как нечто ужасное – сразу было видно, что совсем неопытна; к тому же, жалобно глядя на него и утирая платком слезы, она беспрестанно твердила о бабушке в Айове и о дипломе филолога, полученном ею в тамошнем университете. Вероятно, она хотела сказать, что таксисту следовало изнасиловать не ее, а кого-нибудь другого – у кого нет ни бабушки, ни диплома. Хосе переглядывался с барменом – оба они от души потешались над ней.

Бармен в свое время работал в Штатах, и пока Хосе разглядывал малышку – она чертовски здорово была сложена, – он, попыхивая сигарой, высказал мнение, что к тому моменту, когда малютка угодила под таксиста, она, несомненно, была еще девственна. Там такое случается.

Хосе ничего в этом не понимал, попытался выяснить, сколько денег было в сумке, – может быть, из-за этого и разгорелся весь сыр-бор. Она не знала, сколько в точности, что-то около ста долларов в travelers. Он объяснил ей, что это не беда, – она сможет получить свои деньги назад. Откупорил бутылку текилы и, чтобы привести девушку в чувства, заставил ее выпить целый стакан – она тут же рассыпалась в благодарностях, ей удалось даже улыбнуться сквозь слезы; похоже, она немного приободрилась. Бармен сказал, что малышка из хорошей семьи и – сразу видно – образованная. Непонятно почему, но от этого Хосе тут же захотелось пересдать с ней. Девушка была порядочной, а это всегда возбуждает. У нее очень белая кожа, аппетитные губки, вздернутый носик. Но волосы – не из тех, что ему нравятся. Слишком короткие – получается, что их маловато. Он любил блондинок с очень длинными волосами, любил, чтобы волосы могли заполнить пригоршни. Но как бы там ни было, ему захотелось овладеть ею тотчас же.

Сначала американка настоятельно требовала, чтобы он вызвал полицию, но Хосе не хотелось неприятностей, и он дал ей понять, что если ввяжутся фараоны, то о происшедшем напечатают во всех газетах – что явно не пойдет на пользу туризму; а бармен, подмигнув Хосе, добавил, что американские газеты мигом подхватят информацию и, значит, обо всем может узнать бабушка, а это ее просто убьет.

Нет, никого у нее нет, она здесь совсем одна, только что приехала в страну и еще не появлялась там, где должна работать… Она член Корпуса Мира, созданного президентом Кеннеди для оказания помощи развивающимся странам. Страну, где ты хочешь работать, можно было выбрать самому; сначала она подумывала об Африке, но в конце концов решила поехать сюда – из-за искусства доколумбовой эпохи и археологических сокровищ, а еще потому, что отсюда все-таки ближе к дому. Вымолвив слово «дом», она вновь разрыдалась. Да, отправляясь сюда с самыми добрыми намерениями, она была полна надежд, собиралась учить детей английскому, и вот в первый же день… Чтобы вернуть ей прежнее расположение духа, он заставил ее выпить еще текилы, потом повел ужинать в лучший ресторан города. Появление на людях в обществе американки сыграет ему на руку. Америка – империалистическая держава, здесь она вытворяет все, что заблагорассудится, а к этой малышке его по-настоящему влекло.

Пить она явно не привыкла; смотрела уже на Хосе так, словно он был ее спасителем, беспрерывно благодарила его на своем дурном испанском, а он практиковал на ней свой никудышный английский. Через полчаса ему это надоело; он уже не пытался понять, о чем она говорит, и заставил ее выпить еще. Когда немного погодя он привел ее в свою квартиру над ночным кабаре, она едва ли соображала, что делает. Принялась ломаться, когда он стал раздевать ее. Тогда-то ему и следовало уразуметь, что он имеет дело с обыкновенной занудой, – попользоваться ею, да и вышвырнуть вон. Но она была первой американкой, которой он овладел, и это немного взволновало его. Америка – великая страна.

– Вы делаете это потому, что презираете меня, – сказала она. – Прошу вас, будьте добры, прошу вас. Ведь я даже не знаю, кто вы. Боже, я так растеряна… У меня, кроме бабушки, никого на свете нет…

Пресловутая бабушка уже не на шутку ему надоела. Чувствовалось, что ей просто необходимо за кого-нибудь уцепиться, и сопротивляться она не стала, но после таксиста и текилы была уже в таком состоянии, что заснула прежде, чем он кончил. Такого с ним еще никогда не случалось. Пока она спала, он овладел ею еще дважды. Во сне, с мокрым от слез лицом, она выглядела совсем ребенком.

Наутро, когда она проснулась и увидела развалившегося возле нее на постели Хосе – совершенно голый, закинув ногу ей на живот, он курил сигару, – с ней случился новый припадок.

– Боже мой, да я просто нимфоманка какая-то, – прошептала она. – Я же качусь в пропасть…

Должно быть, бармен был прав. Девчонка и вправду оказалась образованной; без конца употребляла никому не известные слова. Теперь, когда она протрезвела и Хосе вновь принялся за свое, она завелась с пол-оборота, но, когда все кончилось, посмотрела на него с упреком:

– Вам не следовало делать этого.

– Почему? Все о’кей.

– Думаю, вы, в конечном счете, человек неплохой. У вас необыкновенные глаза. Вы испанец?

– Да.

– Знаете, я ведь просто так спрашиваю, для меня это не имеет значения. Я не расистка.

Вы хотите, чтобы я теперь ушла?

– Можете остаться.

И она осталась. Сначала – на неделю, потом – на две, потом – на пару месяцев.

Позднее она, должно быть, нередко спрашивала себя, почему осталась, отчего с самого начала ее к нему так влекло. Даже теперь, размышляя об этом, ей все же не удается понять это до конца. Но в одном она совершенно уверена, сказала она д-ру Хорвату, глядя ему прямо в глаза: это не только физическое влечение. Нечто большее. Иначе она никогда не позволила бы себе этого. Она ведь не такая.

Первые несколько недель она жила словно в тумане, все для нее было так непривычно, и страна, несмотря на столь ужасающую бедность, оказалась невероятно красивой. И народ был так несчастен, и ей так хотелось ему помочь. Особенно восхитительны здесь дети.

Нередко на улице она останавливалась и брала их на руки. Они никогда не плачут, даже самые маленькие, их личики хранят неизменно грустное выражение, смотрят на вас внимательно и серьезно… Когда дети страдают от недоедания, глаза у них всегда выглядят слишком большими. Это ужасно. А в провинции еще хуже. Нищета поистине невероятная. Когда им чем-нибудь помогаешь – она приносила молоко детишкам или банки консервов матерям, – индейцы молчат – ни единой жалобы, оцепенело стоят, храня свое достоинство… Ее охватило чувство привязанности к этому народу, и всякий раз, когда ей удавалось помочь какой-нибудь семье или целой деревне, это чувство только крепло. Они не умеют выражать признательность, никогда не благодарят – берут то, что им даешь, и смотрят на тебя с таким удивлением, словно ты не от мира сего. У нее даже появилось нечто вроде навязчивой идеи: она призвана защищать их, ее жизненная задача заключается в том, чтобы посвятить себя им, пытаясь облегчить их участь.

– Я испытывала постоянное чувство вины просто потому, что я американка и у нас всего вдоволь. О, доктор Хорват, не подумайте, что я оправдываюсь, пытаясь объяснить, почему осталась тут. Просто я никогда не знала, что мне в этой жизни делать, а глядя на здешних детей, поняла. Конечно, дело было не только в этом – не собираюсь отрицать: да, я влюбилась в Хосе. Да, мне хотелось защищать и его тоже. Все, что он делал, мне прекрасно известно, а особенно то, чего не сделал – а мог бы; знаю, это может показаться смешным, но, поверьте, в нем чувствуется забившийся в угол индейский ребенок. Не то чтобы у меня так уж силен материнский инстинкт, но в конечном счете Хосе и страна в моем восприятии стали почти неразделимы. У меня действительно было такое ощущение, что то, что я делаю для одного из них, сказывается на всех,.. О, стоит ли вообще разглагольствовать – вам все равно не понять.

Но она снова заговорила – с каким-то непринужденным безразличием, обращаясь, похоже, не к миссионеру, а исключительно к марионетке чревовещателя, склонившейся к ней через плечо хозяйка. В какой-то момент она даже протянула руку и потрепала рыжие волосы куклы, словно прочтя в ее неподвижных глазах отблеск понимания и симпатии. В порыве жалости, выразить которую он был явно неспособен – наверное, из-за того, что слишком привык произносить красивые речи перед безликими толпами и немного утратил навык персонального общения с людьми, подзабыл подходящие в таких случаях слова, – д-р Хорват внезапно ощутил, что смог бы помочь девушке куда больше, будь он плюшевым медведем.

Ему захотелось взять ее за руку, но он счел, что слишком молод для того, чтобы этот жест не мог стать причиной какого-нибудь отвратительного недоразумения, тем более в подобной компании – влажные десны кубинского дегенерата по-прежнему то и дело вспыхивали золотом в его адрес, тряпичный паяц не сводил с него циничного стеклянного взгляда. Даже пейзаж за стеклами затерявшегося в горах Сьерры «кадиллака», казалось, строил насмешливые гримасы – губы черной лавы над провалом расщелины словно кривились в окаменелой усмешке, таившей в себе, похоже, всю глубинную непристойность земли. Миссионер вздохнул, сложил руки на груди и с непоколебимым видом уставился в пространство.

Вскоре она поняла, что Хосе – очень закомплексованный парень, что у него немало проблем психологического порядка, о которых сам он не имеет ни малейшего представления. Он очень неуравновешен, настроение у него может резко меняться без видимых причин, глубокая тоска, чувство неудовлетворенности терзают и буквально пожирают его; она не раз пыталась расспросить его о детстве, об отношениях с отцом и матерью; несомненно, в основе всего этого лежало нечто фрейдистское. Когда она захотела объяснить Хосе, что такое психоанализ, он, казалось, всерьез заинтересовался. Выслушал очень внимательно, призадумался на некоторое время, пожевывая сигару, а потом спросил у нее, нельзя ли пригласить одного из этих типов в ночное кабаре. Конечно, он очень наивен и, признаться, совсем необразован. Да, он невежествен – она не боится этого слова. Но по меньшей мере именно в этой области она действительно смогла ему помочь. Он нуждался в ней, а когда вы наконец находите кого-то, кто в вас нуждается, добрая часть ваших проблем уже решена. Вы больше не страдаете от отчужденности… вам не надо больше блуждать в поисках собственной личности, своего места в этом мире, цели, которая позволила бы вам избавиться от самого себя, сделать выбор, заняться делом."

– Вы можете наконец оправдать свое существование… Для меня это было очень важно.

У меня, как и у многих моих товарищей по колледжу, было такое ощущение, словно я болтаюсь, закупоренная в пустой консервной банке… Понимаете, что я хочу сказать? Я говорю не именно об Америке, а о жизни вообще. Собственно, я никогда не знала, что я такое и ради чего живу. Ну конечно, водородная бомба, расовая дискриминация и война во Вьетнаме – все это очень помогло нам, мы могли хотя бы быть против чего-то… Но это так негативно… Без какой-либо определенной причины я чувствовала себя виновной и ничего не делала, чтобы оправдать… оправдать сам факт своего существования, понимаете. Я никогда не знала, кто я такая, никак не проявила себя как личность… Я повторяюсь, но для меня это очень важно. И внезапно эта страна позволила мне осуществиться… найти себя. Я вдруг почувствовала, что мне есть что отдать людям… Иногда я пыталась объяснить все это Хосе, но он не понимал, смотрел на меня почти ошарашенно… Он еще плохо знал английский и, следует заметить, о проблемах морального и интеллектуального плана не имел ни малейшего понятия. В одном, во всяком случае, я была уверена и поэтому всякий раз, когда я крепко обнимала его и с нежностью заглядывала в это прекрасное лицо – суровое, замкнутое, так по-испански почти всегда бесстрастное, похожее на таинственную маску – у него это было проявлением какого-то своеобразного, сугубо мужского целомудрия, – смотрела в эти глаза, такие необыкновенные, серые и в то же время – зеленые, я была уверена в том, что наконец нашла себя… В моей жизни появилась цель, мое существование обрело смысл, мне уже было за что уцепиться…

Старательно избегая учительских интонаций, она попыталась потихоньку расширить его духовный кругозор и пришла в ужас, обнаружив почти полное невежество. В области культуры он не имел ни малейшего представления о самом прекрасном – музыке, живописи, литературе; стоило ей ненавязчиво завести разговор на эту тему, как он принимался разглядывать ее с каким-то отвращением, и под этим взглядом она чувствовала себя совершенно несчастной.

Зато американскими демократическими институтами он, похоже, заинтересовался. Слушал внимательно и иногда с удивлением качал головой. Ей, можно сказать, в некоторой степени удалось таким образом принять участие в борьбе против развязанной в стране коммунистами смехотворной антиамериканской кампании и привить Хосе более правильное представление о Соединенных Штатах, о том, какую помощь они оказывают всему миру. Да, можно смело сказать, что по меньшей мере в этой области, принимая во внимание ту роль, которую Хосе предстояло сыграть, она все-таки преуспела и внесла свой вклад в укрепление взаимопонимания между двумя очень разными народами, так плохо ладившими между собой.

Он любил появляться с ней на людях и требовал, чтобы она одевалась в несколько уж слишком, на ее взгляд, кричащей манере. Благодаря ей он обзавелся связями, ранее недоступными ему, – в американских деловых кругах; познакомился, между прочим, и с консулом Соединенных Штатов. Америка намеревалась в самое ближайшее время инвестировать в страну крупные капиталы, оказывала ей экономическую и финансовую помощь, а поскольку правительство было полностью прогнившим и помощь никогда не доходила до простого народа, которому была предназначена, ЦРУ как раз тогда потихоньку искало новых, не скомпрометировавших себя в глазах парода людей, на которых Соединенные Штаты могли бы рассчитывать. Слухи относительно связей Хосе в преступных кругах от нее не укрылись, но в революционный период в стране, где насилие и преступность веками въедались в души людей, прогресс и демократию предстояло оплатить дорогой ценой. Не стоило забывать о том – а обычно это просто игнорировали, – что на протяжении тридцати лет после вторжения Кортеса в одной только Мексике из двадцати пяти миллионов жителей испанцами было уничтожено пятнадцать миллионов человек. Это продолжалось и потом: насильственное обращение в христианство, провозглашение некрещеных существами, «лишенными души», и превращение их в рабов. Она чувствовала себя страшно виноватой перед ними, как и перед американскими чернокожими, которые, в свою очередь, тоже стали своего рода расистами и способны плюнуть вам в лицо. Это, в сущности, одно и то же – все та же вечная борьба, все та же несправедливость; а то, что она делала здесь для индейцев, сказывалось и на американских неграх: с четырнадцатилетнего возраста она была членом NAACP [2]2
  National Association of the advancement of colored People – Национальная ассоциация развития цветного населения.


[Закрыть], и ей всегда хотелось себя всю без остатка посвятить чему-то чистому, спасти кого-нибудь или что-нибудь. Всем сердцем она надеялась, что революция на этот раз произойдет без кровопролития и жестокостей, но понимала также, что выбор средств невелик – принимая во внимание бедность и отчаяние индейских масс, – а именно в них Хосе надеялся найти поддержку. Подлинный сын народа, он был одним из них.