355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Ганс Киншерманн » Кроваво-красный снег. Записки пулеметчика Вермахта » Текст книги (страница 7)
Кроваво-красный снег. Записки пулеметчика Вермахта
  • Текст добавлен: 9 октября 2016, 22:57

Текст книги "Кроваво-красный снег. Записки пулеметчика Вермахта"


Автор книги: Ганс Киншерманн



сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 18 страниц)

Толпа, к которой мы, трое, присоединились, не сделала ничего – бог свидетель – для того, чтобы упрочить наш боевой дух. Это такие же отбившиеся от своих частей солдаты вроде тех, что наткнулись на нас возле Рычова, однако их боевой дух настолько низок, что нам почти постоянно приходится выслушивать их бесконечные разговоры о том, как им удалось вырваться из кровавой бани, устроенной советскими войсками. До нас также дошли слухи о том, как командирам приходилось силой, под угрозой оружия, заставлять их повиноваться приказам. Они разбегались сразу, как только слышали приближение противника, еще даже не видя его. Имели место и случаи так называемых «самострелов». Делается это так – люди стреляют в себя, допустим, в руку или ногу, через буханку хлеба, чтобы не оставалось следов порохового ожога. Когда об этом узнавало начальство, виновных подвергали суду трибунала, который обычно заканчивался расстрелом.

Одного обер-ефрейтора тоже отправят в трибунал, потому что его подозревают в том, что намеренно отморозил себе ноги. Прежде чем его принесли в медпункт, он сказал, что после наступления противника спасся лишь потому, что притворился мертвым. Чтобы враг не обнаружил его, он провел целую ночь в сугробе. Когда на следующее утро его нашла другая наша боевая группа во время контрнаступления, его ноги превратились в две ледышки. Ему здорово повезло, что в этой группе его никто не знал.

В новой части нам дали по винтовке с запасом патронов. Кроме того, я получил уже кем-то надеванный и когда-то белый маскировочный халат. Касок мы больше не носим. Несколько домов, в которых мы разместились, забиты до предела. Наш взвод отвели в полуразрушенный сарай, внутри которого свободно гуляет ветер. Мы кое-как забили пробоины в стенах. Спать можно лишь на охапках гнилого сена. Место неуютное, но это лучше, чем ночевать в открытой степи на ледяном ветру. Утром нам выдают горячую жидкость, которую пытаются выдать за кофе. Радуемся и этому.

15 декабря. Мое настроение почти на нуле. Мы узнаем, что нас покинула группа солдат, уехавших куда-то на грузовике. Остаемся с тремя самоходками и двумя грузовыми машинами. Говорят, что уехавшие были так называемыми «штрафниками», наказанными за какие-то служебные провинности. Как все-таки быстро распространяются слухи!

Покидаем наше временное пристанище. Постоянно двигаемся вперед, в направлении фронта. Без конца идет снег, образовываются огромные сугробы. Видимость очень плохая. Впереди сплошная белая пелена. Где же передовая? Где наши позиции? Даже если они и на самом деле существуют, то наверняка занесены снегом. Мы давно уже миновали последний населенный пункт, и дома остались далеко позади. Впереди только просторы занесенных снегом русских степей. Наш фельдфебель чувствует себя неуютно в этой снежной пустыне. Он решает сделать привал возле широкого оврага. Неожиданно слышатся винтовочные выстрелы. Из летящего взвихренного снега появляются несколько Фигур, мчащихся со всех ног к оврагу. Это немецкие солдаты, убегающие от противника. Они сообщают, что заблудились еще вчера. Лишь по счастливой случайности им удалось скрыться от красноармейцев, которые, по их словам, здесь кишмя кишат. Боевая группа, в состав которой входят эти солдаты, размещалась на берегу реки Чир и вчера была вынуждена отступить под натиском советских танков и пехоты. Те, кто остался в живых, оставили позиции и сейчас бродят где-то в степи. В последней перестрелке одного солдата убили – он не мог бежать, потому что минувшей ночью отморозил ноги. Красноармейцы находятся где-то впереди и скоро начнут минометный обстрел.

Фельдфебель пребывает в нерешительности. Он посылает связного туда, где остались самоходки, с приказом выдвигаться в нашем направлении. Как только они подтянутся сюда, мы атакуем русских минометчиков. Будем ждать и, чтобы как-то спастись от холода, выроем ямы в снегу. Пока что нам тепло, но скоро ветер усиливается, и мы чувствуем, что он пробирает нас до костей. Начинаем дрожать от холода. Вариас похлопывает себя по плечам и лодыжкам. Его шинель слишком коротка и плохо греет. На ногах разрезанные ножом валенки, снятые с убитого солдата. У Громмеля на ногах такие же чужие валенки. Мне кажется, что в своей тонкой шинели он отчаянно мерзнет, но, по его словам, под ней жилет из овчины, – наверняка сильно завшивленный, – который кто-то из наших солдат нашел в колхозном сарае и отдал ему из-за неподходящего размера. На голове у него русская меховая шапка, подаренная артиллеристом. Таким образом, Громмель похож на русского и кто-то уже приклеил ему прозвище Иван.

Камуфляжный наряд не греет меня. Я продрог до костей в этой чертовой стране, где когда-то нашла свою погибель наполеоновская армия. То, что я читал в учебнике истории о войне Наполеона с Россией, я теперь испытываю на себе. С содроганием думаю о том, каково оказаться раненым в этой снежной пустыне и истекать кровью до тех пор, пока не превратишься в ледышку. Почему же еще не прибыли самоходки? Мы терпеливо ждем, но оказывается, что ждали напрасно. Слишком поздно! Слышим разрывы мин и свист осколков. Мы уже давно привыкли к минометным обстрелам. Я даже решаю встать, чтобы размять затекшие ноги. Очередная мина взрывается недалеко от меня. Вижу, как в снегу с шипением остывают осколки. Какой-то солдат зовет о помощи. Неожиданно чувствую легкую боль под левой коленной чашечкой. Тот же голос снова зовет врача. В нашем отряде действительно есть санитар. Приблизившись к нам, он начинает перевязывать раненого, у которого осколком разворочено бедро и сильно идет кровь. На санитаре голубая форма полевой дивизии люфтваффе и погоны обер-ефрейтора. Он прибился к нашему отряду с тремя солдатами из своей ныне несуществующей дивизии.

После того, как медик окончательно перевязал раненого, я показываю ему свою рану. Прямо под коленной чашечкой появилась крошечная дырочка размером не больше горошины. Рана не болит, и я могу нормально двигать ногой, однако по моей голени стекает тоненькая струйка почти черной крови.

Медик накладывает кусок пластыря на рану.

– Извини, – негромко произносит он почти виноватым тоном и пожимает плечами.

Я понимаю, что он имеет в виду. Он пытается сказать, что, к сожалению, моя рана недостаточно серьезна, чтобы отправить меня в тыловой госпиталь. Я испытываю разочарование, поскольку лишаюсь последней надежды. Затем думаю о том, как быстро меняется у человека настроение. Всего несколько недель назад я мечтал о воинской славе и героизме, о подвигах, которые совершу на войне. Теперь же я мечтаю лишь о ранении, которое позволило бы мне хотя бы ненадолго вырваться из этого кошмара, из этой ужасной страны с ее жуткой зимой. Неужели я трус, если думаю таким образом? Но эту войну можно сравнить с отчаянной попыткой остановить горную лавину человеческими руками. Я сомневаюсь, что мы, горстка солдат, не имеющая тяжелого вооружения, сможем этой зимой сдержать наступление частей Красной Армии здесь, на Дону. Тот, кто сможет вырваться из этих мест благодаря ранению, может считать себя настоящим счастливчиком.

Но о том, чтобы попасть в число раненых, увозимых далеко в тыл, остается лишь мечтать. Да и когда может сбыться такая мечта? Пуля и осколок – вещи неприятные, и поэтому мечта о получении увечья, в сущности, противоестественна человеческой сути.

Ветер усиливается и наносит кучи снега в овраг. Снег липнет к лицу и тает. Когда я двигаю левой ногой, то ощущаю легкую боль, мне кажется, что рана под коленной чашечкой воспалилась.

Во второй половине дня прибывают наши самоходки. Поскольку им трудно передвигаться по снегу, решено, что они будут ждать наступления русских здесь. Красноармейцев плохая погода вряд ли остановит, для них это идеальные условия для атаки. Вскоре мы замечаем их приближение.

Самоходки используют противопехотные снаряды. Бьем наугад в снежную мглу. Снег по-прежнему идет прямо в лицо, сильно ухудшая видимость. Наша цель куда-то пропадает. Мы почти прекращаем ответный огонь.

– Это был всего лишь разведывательный отряд, – уверяет ефрейтор из числа приближенных фельдфебеля. Он добавляет, что противник вчера утром тоже предпринимал попытку атаковать нас. Неподалеку лежат убитые солдаты, уже сильно занесенные снегом.

На одном из флангов слышим стрельбу. Самоходки получают приказ вернуться на территорию колхоза. Как же будут дальше развиваться события? Остаемся в ямах, вырытых в снегу. Хочу встать, но понимаю, что не могу этого сделать: моя нога как будто одеревенела. Левое колено полностью отвердело и утратило чувствительность. Если начнется атака русских, то мне конец. Я не смогу идти, а не то что бежать. Зову медика. Он ощупывает мое колено, которое сильно опухло. Кожа натянулась и посинела.

– Кровоизлияние, – заявляет медик. – Внушительное внутреннее кровоизлияние, возникшее в результате того, что рана залеплена пластырем и кровь была вынуждена скапливаться. Ничего не могу сделать с этим, – вздыхает наш эскулап. – Ногу нужно поместить в гипс и дать ей полный покой. Но прежде чем врачи в Нижне-Чирской сделают это, нужно извлечь осколок, чтобы избежать заражения крови. Дело серьезное.

Нижне-Чирская?

– Но как мне добраться туда? – спрашиваю я, удивленный и довольный тем, что у меня появляется шанс выбраться отсюда.

– Не знаю, – разводит руками медик.

– Но я не могу идти! – заявляю я и чувствую, что мне становится нехорошо.

– Понимаю, – кивает медик. – У меня есть еще один раненый, обер-ефрейтор. Я хотел отправить его на самоходке, но там не было места, чтобы поставить носилки.

Черт побери! У меня появляется возможность выбраться отсюда, но я никак не могу этого сделать. Почему мне так не везет? Однако искорка надежды снова вспыхивает передо мной, когда медик возвращается и сообщает, что мы остаемся на ночлег в овраге, и что нам скоро привезут еду. Может быть, мне удастся добраться до колхоза на этой машине? Когда именно придет машина, он не знает. Придется ждать.

Что значит ждать? Как долго? Два или три часа? Это не важно, ведь теперь я точно знаю, что скоро я смогу выбраться из этого места. Но пока я еще здесь! И все равно мне не верилось, что я смогу покинуть этот овраг в заснеженной степи, где рискую замерзнуть насмерть. Если неожиданно нас атакует враг, то мне придется плохо. Остается молиться о том, чтобы этого не произошло.

Мои молитвы, должно быть, были услышаны, потому что грузовик с едой прибыл раньше, чем я предполагал. Водитель также привозит приказ всей нашей боевой группе – нам следует немедленно сниматься с места и отступать, потому что противник якобы уже приближается к колхозу. Нужно спешить. Вариас и Громмель подводят меня к машине. Трое товарищей подносят туда же раненого обер-ефрейтора. Мы лежим в кузове грузовика, прислонившись спиной к борту. Обер-ефрейтор мучается от сильной боли. Он стонет и прощается со своими товарищами.

Мысль о том, что Вариас и Громмель остаются здесь, несколько омрачает мою радость от мыслей о скорой отправке в тыл. Чувствую, как у меня в горле застревает комок, а на глаза навертываются слезы. У меня такое ощущение, будто я предаю своих товарищей. Мы трое были очень близки, как братья. Мы вместе побывали в самых невероятных передрягах и постоянно старались помогать друг другу. Когда мы прощаемся, я замечаю, что у Громмеля и Вариаса влажные глаза. Вариас пытается скрыть свое истинное настроение за напускной веселостью. Он громко говорит:

– Не забудь передать от меня привет той блондинке-кельнерше в «Тиволи». Скажи, что я скоро буду там и мы договоримся с ней о свидании.

Я заставляю себя рассмеяться и заверяю товарища, что обязательно выполню его просьбу. После этого грузовик трогается с места и скрывается в темноте.

Несмотря на то, что кузов закрыт брезентом, ветер дует со всех сторон. Холодно. Замерзаю. Грузовик едет по следам, оставленным нашими самоходками. Иногда машина наезжает на ухаб и нас сильно трясет. Обер-ефрейтор громко стонет, похоже, что ему очень больно. Медики ничем не смогли помочь ему, только перевязали рану. Он шарит в карманах, достает сигареты и угощает меня.

Я благодарен ему потому, что у меня в кисете осталась лишь жалкая щепотка махорки. Мы молча курим. Неожиданно грузовик делает резкий поворот. От толчка испытываю боль в колене. Раненый обер-ефрейтор стонет и говорит:

– Черт побери! Сначала ждешь ранения, которое позволит попасть в тыл, а потом все меняется! Ты даже не можешь толком порадоваться этому, потому что выходит так, будто ты предаешь своих боевых товарищей! Разве кому-нибудь из них удастся снова побывать дома?

Я думаю о том, что он – к счастью – не может видеть в темноте мое лицо и не способен ощутить ту горечь, которую я испытываю.

Когда мы подъезжаем к колхозным строениям, я ощущаю атмосферу, типичную для большого скопления людей в полевых условиях. Здесь ждали прибытия нашего грузовика. С запада слышен непрекращающийся гул танковых орудий. Какой-то офицер отдает приказ забросить в кузов нашей машины какие-то тюки с обмундированием. Сюда же залезают унтер-офицер и пара солдат, которые усаживаются среди тюков. У одного из них на голове повязка. В темноте я не вижу его лица, но голос кажется мне знакомым.

– Курт Зейдель! – радостно восклицаю я.

Да, это он! Нам нужно многое рассказать друг другу, в том числе и о смертельно опасной переправке через Дон, и том, что произошло с нами после этого. Я узнаю от него, что им пришлось слишком долго ждать на берегу реки. Они бросились на другую сторону, и русские следовали за ними буквально по пятам. Затем в дело вступили танки. Зейделю вместе с тремя товарищами удалось спастись. Затем они наткнулись на группу таких же, как он, отбившихся от своей части солдат. К более крупной боевой группе они примкнули только сегодня.

Я показываю на повязку у него на голове. Зейдель объясняет, что это пустяковое ранение, все уже почти зажило. Он потерял пилотку и обмотал голову бинтами, чтобы было теплее. Ему не повезло обзавестись ранением, благодаря которому его отправили бы в тыл.

Мы давно не виделись с Зейделем. Когда меня и еще нескольких раненых грузят в машину скорой медицинской помощи, на которой нас отвезут в Нижне-Чирскую, он вместе с другими выпрыгивает из грузовика на землю. Позднее, уже когда я окажусь в роте для выздоравливающих, мне станет известно, что его убили.

«Скорая помощь» подъезжает к какому-то массивному строению. Легко раненные вылезают сами. Меня и еще двух человек выносят на носилках. В помещении пахнет эфиром и карболкой. Повсюду лежат раненые, некоторые громко стонут. Снаружи доносятся звуки отдаваемых приказов, где-то рядом рокочут двигатели тракторов и танков. Слышу также далекие разрывы артиллерийских орудий.

Меня больше ничто не беспокоит, потому что я нахожусь в безопасности. Впрочем, действительно ли здесь безопасно? Какой-то солдат рассказывает мне, что его ранило неподалеку отсюда всего пару часов назад. По его словам, русские непрестанно атакуют наши позиции, и мы не сможем долго сдерживать их натиск. Несмотря ни на что, я молниеносно засыпаю и сплю как убитый. Непривычное тепло в помещении и осознание того, что мне не надо ночью никуда уходить, вызывает во мне чувство невыразимого удовлетворения.

16 декабря. Когда два санитара укладывают меня на носилки, я сонно приподнимаюсь и тут же со стоном падаю на спину. Впервые чувствую действительно острую боль в колене. Меня приносят в хорошо освещенную комнату. Какой-то санитар выносит окровавленную плащ-палатку с ампутированными конечностями. Ко мне приближается человек в заляпанном пятнами крови прорезиненном фартуке. Сопровождающий его унтер обращается к нему по званию – «герр оберштабсарцт», то есть старший полковой врач. Он разрезает ножницами мою левую штанину вместе с подштанниками. Осматривает мое колено. Моя нога вся синяя от бедра до лодыжки и сильно опухла. Врач делает мне укол и дает указание своему ассистенту наложить мне на ногу шину и гипс.

– Мы не в состоянии сделать что-то еще, – говорит врач прежде, чем перейти к другому пациенту.

Санитар до конца разрезает мою штанину и делает все то, что сказал ему врач. Гипс быстро затвердевает. После того, как я получаю бирку с датой моего прибытия в госпиталь, которую вешают мне на грудь, меня переносят в отдельную комнату, где на койках лежат еще несколько раненых. От них узнаю, что тех, у кого состояние получше, перевезут в Морозовскую, где госпиталь больше этого. На следующий день меня снова грузят в машину «Скорой помощи».


Глава 6. ВРЕМЕННОЕ ЗАТИШЬЕ

17 декабря. Машине скорой помощи приходится сделать крюк по пути в Морозовскую. Стало известно, что на севере русские снова прорвали линию фронта, тот ее участок, который удерживали итальянцы. Отчетливо слышны выстрелы пушек. Меня это не особенно беспокоит, потому что в бой идти мне не придется. Если мне никто не помешает, то я снова буду спать – либо в машине, либо в самой Морозовской. Отсыпаюсь, компенсируя те часы сна, которые недобрал за последние недели. Поскольку моя нога в гипсе, то особый медицинский уход мне не требуется. Меня будят только тогда, когда приносят еду и приходит время принять таблетку…

18 декабря. Я уже перестал вести счет дням и поэтому не знаю, сколько дней провел в Морозовской. Неожиданно у меня подскакивает температура. Мне делают пару уколов, и я с трудом осознаю, что меня грузят в вагон санитарного поезда вместе с несколькими другими ранеными. Температура повышается, я оказываюсь в бредовом состоянии. Перед моим взглядом возникают нереальные, жуткие картины. Я плачу, чувствую озноб, с моих губ слетают стоны.

Наконец окружающее принимает нормальные привычные очертания, и я понимаю, что лежу на верхней двухъярусной полке санитарного поезда. Рядом со мной стоит молодая белокурая медсестра в шапочке с красным крестом и тихо напевает рождественскую песню. Раненые подпевают ей хриплыми голосами.

Ритмичное постукивание вагонных колес сменяется жестким угрожающим лязгом. Удары болезненно отдаются мне в голову. Закрываю глаза и прижимаюсь лбом к холодному стеклу. Морозные узоры начинают таять и превращаются в струйки воды.

К моему горячему виску прижимается чья-то прохладная рука, и нежный голос произносит несколько успокаивающих слов. Как будто через завесу тумана узнаю черты лица красивой медсестры. Она дает мне две таблетки и воду, чтобы запить их. Засыпаю в изнеможении. Сплю без всяких сновидений.

26 декабря. В послеобеденное время второго дня Рождества снова чувствую себя довольно сносно. У моего изголовья лежат все еще не развернутые рождественские подарки. Я удивлен их щедрым содержимым – это то, чего мы были лишены несколько месяцев, в том числе и немалый запас сигарет. Закуриваю и чувствую, что вкус табака вызывает у меня знакомые приятные ощущения. Это хороший признак того, что я снова возвращаюсь к жизни. Однако я не сразу понимаю, где нахожусь и что счастливо избежал смерти от заражения крови, опасность которого, по словам санитара из размещенного в колхозе медицинского пункта, мне грозила. Сосед с верхней полки на другой стороне прохода уже проснулся и приветствует меня дружелюбной фразой:

– Привет, восставший из мертвых! Рад, что с тобой, наконец, все в порядке, дружище!

Я улыбаюсь в ответ и вижу, что он осторожно держит на отлете, как крыло, правую руку. Такой способ жесткой повязки, как я выяснил, солдаты называют «штукой», потому что помещенная под углом к туловищу и закованная в гипс рука напоминает крыло пикирующего бомбардировщика «штука». Этот способ лечения применяется в случаях переломов, вызванных пулевым ранением. По всей видимости, у моего соседа именно такое ранение.

Он говорит, что вчера мы останавливались в Сталино, где выгрузили легкораненых. В поезде остались только солдаты с тяжелыми ранениями и высокой температурой. Однако опустевшие койки тут же заполнили новыми ранеными.

– Мы отправляемся на родину, – радостно добавляет он. – Через Краков и Силезию. Оттуда я быстро доберусь домой.

– А где твой дом? – спрашиваю я.

– В Мариенбаде, в Судетах, – с явной гордостью отвечает мой новый знакомый. Затем с той же нескрываемой гордостью рассказывает о своем родном городе, как будто это самое красивое место в мире. Рассказ такой яркий, что мне хочется когда-нибудь побывать в Мариенбаде. Я пока еще не знаю, что в конце войны судьба занесет меня в этот идиллический город-курорт. Разговор с моим случайным попутчиком впоследствии, несомненно, повлиял на то, что я оказался в тамошнем военном госпитале после моего шестого, и последнего, ранения.

– Где тебя ранило? – спрашиваю я.

– В Сталинграде, 10 декабря, – отвечает он, и я замечаю, как дергается его лицо. Слово «Сталинград» тяжело повисает в воздухе. Большинство раненых, едущих в поезде, было вывезено из этого города или, подобно мне, с берега Дона.

– Нам крайне повезло, что мы смогли вырваться оттуда. Там сейчас очень тяжело.

– Почему? – спросил я удивленно. Я вот уже несколько дней ничего не слышал о фронтовой обстановке.

– Потому что тем, кто застрял в «котле», ничего хорошего не светит, – произносит раненый, лежащий на нижней полке. – Их последняя надежда на помощь частей генерал-полковника Гота растаяла как дым.

В разговор вступают другие раненые. Они жалуются на высокое начальство. Один сердито заявляет, что желает всем начальникам отправиться в преисподнюю. Никто не возражает, потому что все понимают, что такое высказывание вполне оправданно. Все эти раненые побывали в Сталинградском «котле» и из личного опыта знают, что значит ждать и надеяться на обещания спасти их. В обещаниях они разуверились после того, как поняли, что 6-й армией пожертвовали ради высших стратегических интересов.

Им в числе немногих посчастливилось выбраться из Сталинграда. Их вывезли только благодаря полученным ими ранениям. Сейчас, по их словам, подобное просто невозможно. Солдат с обмотанной бинтами головой, лишившийся в боях одного глаза, зло высмеивает последнюю пафосную радиосводку о трагедии в Сталинграде, в которой разгром 6-й армии преподносится как пример беспримерного героизма немецкого солдата.

Далеко не все раненые морально сильны, многие из них не могут скрыть своих повседневных страхов. Парень, лежащий подо мной, относится именно к такой категории, потому что с той самой минуты, как я проснулся, он беспрестанно всхлипывает. Я из любопытства наклоняюсь, чтобы получше рассмотреть его. Левая рука и предплечье этого парня загипсованы на манер уже упоминавшейся «штуки». Его лицо мне незнакомо. Мне кажется, что его всхлипываниям не будет конца. Они, судя по всему, действуют на нервы всем, кто находится рядом с ним, особенно тем, кто по-настоящему серьезно ранен и кто никак не может уснуть из-за него.

Конец этому положил какой-то солдат, который резко одергивает хнычущего:

– Ради всего святого, прекрати хныкать! Ты сводишь всех с ума своими стонами!

Парень никак не реагирует на это. Напротив, он начинает стонать даже громче прежнего. К счастью, в Кракове мы, наконец, избавляемся от него. Беспокойного раненого уносят, и его место занимает другой человек.

28 декабря. После того, как на койках поменяли постельное белье, места стали занимать новые раненые. На следующий день прибываю на место назначения. Я высаживаюсь в Бад-Зальцбрунне, неподалеку от Хиршберга, что у подножия Ризенгебирге. Прощаюсь со своими новыми знакомыми, которые отправляются дальше.

29 декабря – 20 января 1943 года. После того, как мы проходим через санпропускник, нас размещают на чистых постелях недавно созданного военного госпиталя. Остальные дни моего пребывания здесь проходят так спокойно и без каких-либо примечательных событий, что об этом времени почти ничего не остается в моей памяти. Оно ускользает от взгляда так же, как перезрелый местный сыр, который нам подают через день.

Мои записи сведены к комментариям о главном враче с яйцевидной головой и выпученными лягушачьими глазами. Разрезав гипсовую повязку на моей ноге, он откровенно заявляет, что подозревает меня в пренебрежении к солдатскому долгу и симуляции ранения. Пучеглазый спрашивает, как мне удалось загипсовать ногу. Он долго осматривает мою искусанную вшами грязную ногу, затем приказывает встать и не изображать из себя раненого. Мнительный эскулап даже грозится, что напишет рапорт и отправит его в трибунал, и бормочет что-то о дезертирстве, трусости, отсутствии чести.

Впрочем, действительно очень странно, что даже я сам не могу найти следа ранения, лишь крошечный, не больше горошины шрамик, не отличимый от укуса вши.

Однако рентгеновский снимок в конечном итоге оправдывает меня. Я помню, с каким недоверчивым удивлением пучеглазый врач рассматривал на снимке осколок. Мне казалось, что его глаза сейчас выскочат из орбит. Но, разумеется, главный врач госпиталя ни за что не станет извиняться перед каким-то рядовым. Он бормочет о том, что всегда среди раненых оказываются такие, кто намеренно наносят себе увечья и думают, что подобные трюки помогут им избежать передовой. Позднее выясняется, что осколок, сидящий у меня в ноге, не вызывает у меня проблем, и поэтому я считаю его чем-то вроде моего спасителя. Благодаря этому крошечному кусочку металла мне удалось избежать ужасной судьбы.

Здесь, в госпитале, мы узнаем, что в Сталинград уже невозможно доставлять по воздуху продовольствие и боеприпасы или вывозить оттуда раненых. Таким образом, судьба 6-й армии предрешена. Мы просто не можем осознать тот факт, что физически нельзя было вывезти тех людей, которых Адольф Гитлер отправил удерживать «крепость Сталинград». Удастся ли когда-нибудь узнать, как и почему произошла эта величайшая в истории нашей страны катастрофа?

21 января. Меня выписывают из госпиталя и отправляют в роту для выздоравливающих, где я получаю отпуск. Наконец-то я смогу попасть домой! Это приятно, но я не чувствую себя до конца свободным и раскрепощенным, как раньше. Во мне что-то изменилось. Я уже никогда не смогу вытравить из памяти то, что недавно пережил в донских степях.

Когда я брожу по улицам родной деревни, на меня никто не обращает внимания. Впрочем, с какой стати меня должен кто-то узнавать? Сейчас повсюду можно увидеть солдат, большинство которых мне незнакомо. Да кто я такой? Обычный фронтовик с бронзовым значком за ранение, полученным за крошечный осколок, застрявший под коленной чашечкой.

Лишь несколько знакомых интересуются моими фронтовыми подвигами. Когда я рассказываю им о пережитом, они проявляют интерес, но, судя по всему, не верят мне. По сути дела, они не верят в правду, потому что мои слова противоречат официальным военным сводкам. Они верят в несгибаемую волю немецких солдат, их исключительный героизм и стойкость. Вы только посмотрите на героев Сталинграда – вот тому доказательство!

Самая главная проблема с отпуском состоит в том, что он пролетает незаметно. Мне уже настала пора возвращаться в лагерь в Инстербурге, в роту для выздоравливающих.

14 февраля. Только что прибыл в Инстербург. По пути в дежурку ощущаю расслабленную атмосферу, создаваемую компанией нескольких подвыпивших солдат. Они дружелюбно приветствуют меня, несмотря на то, что мы незнакомы. Здешний обер-ефрейтор, или «главный храпун», как его называют эти парни, похлопывает меня по плечу и предлагает угоститься шнапсом, от которого я отказываюсь.

Сделав на документах отметку о своем прибытии, выхожу из комнаты и случайно наталкиваюсь на массивный алюминиевый контейнер с кофе, который несет какой-то солдат. Горячая жидкость выплескивается на мою новенькую форму отпускника. Я сердито смотрю на влажное дымящееся пятно на штанах. Человек, несущий кофе, гневно кричит на меня:

– Куда идешь, остолоп! Ты что, слепой?!

Я, как громом пораженный, застываю на месте. Передо мной стоит вечно голодный Ганс Вейхерт. Моему удивлению нет предела. Я в последний раз видел его в Рычове и до сих пор считал его убитым или пропавшим без вести. Прежде чем успеваю что-либо сказать, он радостно хлопает меня по плечу.

– Добро пожаловать в страну живых! – восклицает он.

Я прекрасно помню, что 13 декабря Вейхерт был похож на скелет. Он тогда со всех ног мчался впереди меня, пытаясь скрыться от яростного огня советских танков.

Узнаю от него о том, что они с Вариасом все еще находятся в отпуске по ранению и их только что выписали из госпиталя. Вскоре появляется Вариас. Нам хочется поговорить о многом, но вокруг слишком шумно, и поэтому мы отправляемся в столовую и ищем там свободный столик.

Когда мы садимся, Вейхерт, как фокусник, извлекает из кармана бутылку восточнопрусского «Ловца медведей». Это неплохой напиток, сделанный из меда и спирта, что-то вроде ликера, который я предпочитаю обычному шнапсу.

– Знаешь, откуда это? – спрашивает он, показывая на бутылку и еле сдерживая довольную улыбку.

– Догадываюсь, что ты мне сам это скажешь через минуту.

– Я получил от блондинки-кельнерши из «Тиволи»! – расплывается мой товарищ в горделивой улыбке.

Я удивленно замолкаю, а затем отвечаю:

– Тогда, значит, мне не придется ей передавать привет от тебя. Выходит, ты не станешь угощать меня стаканчиком, как обещал?

– За кого ты меня принимаешь? Если Гельмут Вариас что-то обещал, то непременно свое слово сдержит! – заявляет Вариас и легонько стучит себя кулаком в грудь.

Разговариваем о том, что нам случилось пережить за последнее время. Я рассказываю о своем ранении и о случае с пучеглазым врачом из военного госпиталя. Затем Вейхерт живописует то, как переправлялся через Дон с двумя товарищами, как они заблудились во время метели, после чего наткнулись на отступающий отряд, состоящий из солдат вспомогательных служб дивизии люфтваффе. Позднее к ним прибились солдаты из других уничтоженных военных частей, и, когда их собралось изрядное количество, это новоявленное подразделение тут же отправили на передний край фронта. Его ранило где-то южнее Чира, это было в самом начале января.

– Сквозное ранение бедра с повреждением кости, – поясняет Вейхерт. – Выздоровление заняло довольно много времени из-за осложнений, рана гноилась.

Вариас рассказывает о том, что в середине января воевал в составе ударной группы, которая медленно отступала на юг, связывая действия противника. 17 января 1943 года его ранило под Константиновкой неподалеку от Дона. Осколок ручной гранаты ранил его в горло. Мы рассматриваем глубокий шрам под левым ухом.

– А что случилось с Громмелем и Зейделем? – спрашиваю я.

Вариас какое-то время воевал вместе с ними, но в конце декабря Зейделю оторвало ноги взрывом гранаты.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю