Текст книги "Уроки греческого"

Автор книги: Ган Хан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 9 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]

8

χαλεπὰ τὰ καλά.

Красота – это красота.

Красота – это сложно.

Красота – это благородно.

Все три перевода верны, потому что древние греки тогда еще не разделяли эти три понятия – красота, сложность и благородство. Как изначально в моем родном языке слово «свет» одновременно подразумевает и цвет, и свет.

После возвращения в Сеул из Германии я впервые отметил день рождения Будды. Я сходил в храм в квартале Суюри, куда мы часто когда-то давно ходили вместе с мамой и сестрой. Путь к храму раньше был занят полями картошки с обеих сторон, но теперь там все залито бетоном, на котором возвышаются многоквартирные дома одинаковой высоты. Когда я прошел через входные ворота, передо мной открылся вид на старый храм. Внутри с тех пор ничего нового не построили, а колокольня и пагода казались меньше, чем раньше. Многое казалось меньше, ведь до этого я тут бывал лишь ребенком.

Вечером того дня было разрешено свободно передвигаться по храму, поэтому я бродил и ждал, пока стемнеет. Может, потому что пожилые буддисты успели покинуть этот мир, пока меня не было, количество ламп уменьшилось, но красота никуда не исчезла и даже наоборот – ощущалась ярче по сравнению с моим детским впечатлениями. Если тогда фестиваль фонарей мне казался просто чудом, то теперь в меня словно что-то проникало.

Наконец полностью стемнело. Я присел в коридоре корпуса для гостей и наблюдал за тем, как дергался огонек внутри бумажных ламп после каждого дуновения ветра. Именно тогда я отчетливее всего ощутил, что красота и святость – это обозначающие одно и то же слова – и то, что свет и цвет – это единое целое. Я встал, только когда в одиннадцать часов закрыли зал для проповеди.

В этот момент в голове у меня возникла странная мысль. Направляясь к входным воротам, я вдруг пробормотал губами: «Пойдем домой?» Теперь нужно дойти до дороги, где находится автобусная остановка, это займет минут тридцать. Оттуда уже на автобусе до места, где я остановился, нужно было ехать час. Казалось, что этот автобус никогда до доберется до места. Сколько бы я ни пересаживался с автобуса на метро и обратно, у меня не получалось найти дорогу. Казалось, что я не могу сбежать из этой столь реалистичной ночи.

Такое было не в первый раз. После того как я переехал в Германию в десятых годах, мне постоянно снился сон с такими же событиями. В этом сне время было сумеречное и в окна автобуса виднелись вывески – ни на родном, ни на немецком языке – все было исписано какими-то незнакомыми мне буквами. Во сне я сразу же пытался сойти с этого автобуса, на который сел по ошибке, но не знал, какой автобус или какая остановка мне нужны. Но главная проблема была в том, что я не помнил, куда изначально направлялся. Я вглядывался в темнеющие улицы, мне не оставалось ничего, кроме как так же сидеть в задней части автобуса. То, что я чувствовал каждый раз, просыпаясь от этого сна, трудно описать.

Я попытался подавить до дрожи знакомые мне ощущения и отправился в путь. Ночной воздух был очень холодным. Красные бумажные фонари у меня над головой все так же покачивались, погруженные в красоту и тишину.

Тогда я вдруг пробормотал: «Мир – это иллюзия, а сны – это жизнь».

Но кровь течет, и слезы подступают.

9
Полумрак

Ты когда-нибудь ходила в полусумраке?

Идти сквозь холодный воздух в рассвет и ощущать хрупкость и теплоту человеческого тела. От каждого предмета исходит слабый сизый свет, и в только открывшиеся после сна глаза пробирается рассвет, словно чудо.

Когда мы жили на втором этаже дома, что был в конце улицы Кирьех, на рассвете я всегда выходил прогуляться по переулкам. А когда окутавшая воздух сизая атмосфера растворялась, я возвращался домой, и вы с родителями все еще спали. Внутри было темнее, чем снаружи, так что я включал лампу, испытывая сильный голод, поэтому копался в холодильнике. Достав пару грецких орехов и тихо их разжевав, я поднимался на цыпочки и возвращался в свою комнату.

Теперь все это невозможно. Теперь я могу спокойно передвигаться только в хорошо освещенных местах, в светлое время суток. Остается лишь воображать. Воображать, как я выхожу в рассвет из дома, который снимаю, и иду по темной улице без машин и прохожих, пока не дойду до нашего дома в квартале Суюри.

Помнишь наш дом в Суюри? Для того времени он был довольно большой, хотя ветер там дул сильный и зимой бывало трудновато. Фасадом дом выходил на восток, и мама всегда на это жаловалась, говоря, что из-за этого еще холоднее, но мне это нравилось. На рассвете можно было выйти в гостиную, когда всю мебель словно покрывали синие лоскутки. Этот пейзаж – будто сизые нитки бесконечно прорывались, переполняя прохладный воздух, – захватывал дух, и я любовался им, стоя в одном нижнем белье. Тогда я еще не понимал, что таким чарующим этот пейзаж был из-за моего плохого зрения.

Помнишь цыпленка, которого мы назвали Пиби? Я купил его тогда перед школьными воротами в бумажном пакетике и принес домой. Ты была такой маленькой, еще даже не пошла в школу, и от радости твое лицо покраснело. Мама разрешила нам его оставить только потому, что ты ее горячо уговаривала.

Но спустя чуть менее двух месяцев мы сломали пару деревянных палочек, треснутую часть обмотали много раз нитками и сделали крест. Тогда мы еще никогда не ходили на могилы у подножия горы и не видели ни могильных плит, ни плиты для подношений, поэтому сделали крест по подобию тех образов, что видели в западных сказках. Ты проплакала всю ночь и с распухшими глазами пошла руками откапывать мерзлую землю, отморозив себе руки. Взяв ложку, я пытался пробить ею землю, но она погнулась, пока обмотанный в марлевое полотенце Пиби все так же молчал.

Честно говоря, я пытался найти то место – место, где я встретил первую зиму. Но того дома больше нет, его разрушили и на его месте построили на два этажа повыше торговый центр. На том месте, где были цветочные клумбы, теперь проходит белая линия, обозначающая парковку, – в ряд выстроились две легковые машины, фургон и маленький грузовик. Разглядывая эти машины, чьи стекла и боковые зеркала были накрыты инеем, я заметил вываливающийся из моего рта белый пар, и тогда из меня невольно вырвалось: «Что же стало… с теми крохотными косточками?»

* * *

Рана́.

Я получил твое письмо и компакт-диск.

Ответное письмо я написал в ту же ночь, но оно мне не понравилось, поэтому я пишу его сейчас заново. Почему-то в последнее время, что бы я ни писал, все мне кажется безжизненным и скучным.

Кстати, у меня все хорошо, так что ты зря беспокоишься.

Нашел надежного врача, лечусь у него, готовлю и ем по расписанию. По утрам делаю получасовую зарядку, а после обеда провожу время в прогулках по переулкам.

Честно говоря, я думаю, что если кому и беспокоиться о здоровье, то это тебе. Ведь ты человек пламени – стоит тебе чем-то увлечься, так ты ныряешь в это головой, не оглядываясь на себя, и в итоге заболеваешь.

Брат как девчонка, а сестра как мальчишка. Помнишь? Родственники всегда про нас так говорили, а тебя это ужасно раздражало. Как и меня, когда мне говорили навести порядок в комоде. Или когда говорили собрать рюкзак. Или когда говорили ровно писать. Или когда говорили уважительно смотреть на взрослых. А ты на маму кричала так громко, словно проезжал локомотив: «Хватит! Я сейчас взорвусь, с ума можно сойти! Хоть в холодильник прыгай».

Ты все еще такая же, Рана́? Все еще иногда так сильно сердишься, что хочешь залезть в холодильник?

Надеюсь, ты хорошо питаешься, а не как когда ты училась – ела одни только мюсли, что на завтрак, что на обед.

Научилась краситься? Помню, тебя сильно раздражала необходимость краситься.

С тех пор ты созванивалась с мамой?

Как твое колено?

Как тебе самостоятельная жизнь?

Благодаря вам с мамой с академией все пока гладко. Думаю, мама очень волновалась, что, если у меня не останется денег, я никому об этом даже не скажу. Можешь передать маме, пожалуйста, что недавно набралась еще начальная группа на латынь, так что теперь в неделю у меня будет по четыре занятия. Групп становится больше, но учеников в них не так много, поэтому не очень сложно, да и с возрастом становится интереснее заниматься с теми, у кого уровень повыше. После того как я сюда приехал, первые два-три года время от времени читал классику восточной литературы, и что-то мне непонятное я спрашивал у учеников, с некоторыми из которых мы даже очень сдружились – хотя я давно с ними уже не связывался. Честно говоря, если наблюдать за учениками, то иногда резко накатывает чувство зависти. В этих людях, что никогда не испытывали разрыва между языками и культурами, есть нечто непоколебимое.

Рана́.

Честно признаться, в последнее время мой взгляд привлекла одна ученица, и я внимательно за ней наблюдаю.

С маленьким количеством учеников я заметил, что у каждого из них в глазах всегда горит огонь любопытства. Но она с самого начала ни разу не проявила интереса ни к одному из наших текстов. Древнегреческая философия, литературные произведения и даже редкие цитаты из Нового Завета. Тем не менее дело не в ее халатности – она не пропустила ни одного занятия. Ей будто бы интересен только сам язык – она обращает внимание только на такие вещи, как грамматика или какие-то особые выражения.

Однако самое незаурядное в ней – то, что она никогда ничего не говорит и никогда не смеется. Если задать ей вопрос, она не ответит, а на переменах ни с кем не разговаривает. Сначала я все сводил к тому, что она просто стесняется, однако спустя полгода она ни разу не открыла рот, и я стал что-то подозревать.

Один раз после перемены, как только я вошел в класс, один из учеников смеялся. Он сказал: «Эта женщина пишет стихи на древнегреческом». Мне стало любопытно, и я попросил ее их показать, но женщина, пронзив меня взглядом, встала и вышла из класса.

Тогда мне в голову и стукнуло, что она и не слышит других, и сама говорить не может, и что во время занятий женщина понимала что-то, только читая по губам. И поэтому она никак не реагировала на шутки или вопросы.

Второпях я выбежал в коридор и схватил ее за руку, когда женщина собиралась спускаться по пожарной лестнице. Потому что, упусти я ее под этим ярким светом с потолка, больше бы мы никогда не увиделись. Я извинялся перед ней одновременно и вслух, и языком жестов. Потом спросил, слышит ли она меня. Хоть и понял, что использовал немецкий язык жестов и, возможно, в Корее он отличается, альтернативы у меня не было.

Никак не отреагировав, женщина безучастно прошла мимо меня. Даже не знаю, как передать тебе чувство отчаяния, что настигло меня в тот момент… В ее молчании было что-то страшное, что-то ядовитое. Как когда мы завернули мертвого Пиби в белую марлю… и положили в крошечную ямку, которую выкопали ложкой, – нас окружило молчание. Понимаешь? Я впервые ощутил такое молчание в живом человеке.

* * *

Рана́.

Я получил письмо и компакт-диск, которые ты отправила.

Все еще задерживаю ответное письмо. В последнее время не получается писать. Беспокоиться не стоит.

Я стал меньше проводить времени за чтением книг, как того и хотела мама. Стал больше сидеть в тишине, гулять по светлым улицам и заканчивать дни дописыванием коротких текстов. Но в какой-то момент все это стало мне казаться чужим.

А вот твой компакт-диск я слушаю почти каждый день. Иногда, вслушиваясь в ту часть с сопрано внутри всей гармонии, я чувствую твой голос.

У тебя ведь уже сумерки, да? Еще пока светло, а свет горит только в паре магазинчиков? И мимо них шумно проходят люди. На трамвайной остановке скапливаются возвращающиеся с работы люди, а те, кто собирается ехать на электричке, не торопясь спускаются по лестнице, минуя бездомных.

А у меня уже глубокая ночь.

Я приоткрыл окно, убавил громкость проигрывателя и пишу письмо, иногда припевая под мелодию.

Помнишь, какие здесь ночи летом? Прохладные, влажные – словно компенсация за полуденную жару.

Пропитанная водой ночь. Запах травы, запах древесного сока лиственных деревьев густо раскинулись по переулку. Шумящий до самого утра звук двигателей автомобилей. Жужжащие в окутанных тьмой сорняковых лугах у подножия горы насекомые. И твоя песня, пронизывающая все вокруг.

Наверное, пора признаться. Хоть я и бурчал, что ты слишком громко практиковала пение… И твой натренированный голосовой диапазон пристегивал меня так, что было не пошевелиться… Да, вряд ли ты догадалась бы. Я о том, что первой франкфуртской зимой, которая была холоднее сеульской, когда, уставший от чужого мне помещения, языка и людей, я возвращался домой, иногда, усевшись у стены, вслушивался через дверную щель в твои песни. Думал о том, как этот голос касался моего лица.

Зимой следующего года, когда мы переехали в Майнц, где дома были подешевле, ты, тогда только войдя в пубертатный период, кое-что мне сказала. В один из тех вечеров, когда мама задерживалась допоздна на работе в своем магазине продуктов для азиатов, мы вместе ели ужасно безвкусные мюсли за пустым обеденным столом. Склонив голову, ты пробормотала, что иногда ощущаешь жуткое чувство, словно ты стоишь на склоне, в те моменты, когда находишься в тишине между своим бесполезным телом и песней, которую скоро будешь петь.

Будто шестилетняя девочка, которая жалуется на покрасневшие от холода руки, ты безучастно прошла мимо меня, словно теперь ты больше ничего не понимаешь. Тогда я подумал, что твой голос не касается твоего лица. Что же тогда может тебя коснуться? Я почувствовал себя безнадежным.

Чувствовала ли ты себя безнадежной по отношению ко мне?

Когда я порвал билеты в Инчхон и ты услышала об этом от мамы, то примчалась на ночном поезде за день до репетиции концерта. Воротник твоего пальто с одной стороны загнулся внутрь, но на шею ты накинула шарфы белого, салатового и светло-желтого цветов, чтобы не повредить связки. «Я тебя не понимаю, – сказала ты тогда. – Я думала, ты нас любишь».

Иногда я думаю об этом.

Как это странно – иметь родственников.

Какой странный способ быть одиноким.

Когда мы еще были слабыми и хрупкими, когда мы метались из одного угла земли в другой, мы были похожи на два яичка в корзинке, на два керамических изделия, сделанных из одной глины. В твоем нахмурившемся, заплаканном и разрывающемся звонким смехом лице моя юность трескалась, рушилась и беззаботно склеивалась обратно.

Вспоминая, как мы дурачились в детстве, я невольно начинаю смеяться. Постоянно подшучивали друг над другом, называли всяческими прозвищами. Когда я возил тебя на спине, наши разговоры рифмовались: «Куда идем?» – «Туда идем!» или «Куда пойдем?» – «Сюда пойдем!» Тот короткий период, когда я был сильнее тебя и мог за тобой приглядывать.

Помню, как ты постоянно рассыпала разноцветные конфетти в картонной коробке, где жил Пиби.

И как ты плакала всю ночь, сидя с вечера до рассвета рядом с пищащим Пиби, до смерти уставшая, терпела злые взгляды и крики отца в пижаме.

«Я не могу его просто выбросить!»

В слезах ты своими маленькими кулачками ударила его по животу, а зубами впилась в его бедро.

Рана́.

Ты вспоминаешь нашего отца?

Он ведь тебя любил – часто брал за ручку и водил в зоопарк, парк аттракционов, кафе, – воспоминания, которых у меня не было, – они у тебя остались?

Меня он не любил. Когда он говорил с мамой, он сравнивал нас – так, словно мы ему были чужие. Говорил, что я кроткий, как девчонка, и что только и могу что учиться. Что ему не нужен такой искренний и великодушный сын, а нужен такой, что вырастет мужчиной. Но я знал. Знал, что на самом деле его раздражал не мой характер, а мои глаза. Он всегда избегал моего взгляда, а когда мы сталкивались глазами, он медленно и спокойно отводил свои. Бездушный человек. Стремительно поднялся по карьерной лестнице и уже в молодости занял руководящую должность. И спустя год после перевода в филиал в Германии уволился из этой компании. Он никому ничего не сказал и просто исчез. Появившись спустя шесть месяцев, он сказал, что должен сделать операцию на глаза. Она прошла неудачно, и после того, как мы переехали в Майнц, он до последнего вздоха сидел взаперти в своей комнате в углу дома.

Он не рассказывал тебе? Где он пропадал эти шесть месяцев? Скитался ли он, как я, в сумерках какого-то города?

Я хочу спросить его без сочувствия и любви, от которых остался лишь пепел. Что он повидал и что он услышал за это время? И обернулись ли сумерки полной тьмой?

Спроси я его при жизни, как бы этот хладнокровный человек отреагировал? Посмеялся бы надо мной? Он бы снял очки, более ему не нужные, а там – красивые брови, под которыми пустые и безмолвные глаза уперлись бы в меня.

Моя любимая Рана́. Упрямая, как локомотив. Надеюсь, что даже когда я ослепну, ты запомнишь меня как человека, что не постиг мудрости жизни. Как человека, внутренние глаза которого никогда не ослепнут. Что внутри вихря воспоминаний и горьких эмоций я никогда не потеряю свой путь. Что я буду ждать внутри своей врожденной глупости. Чего ждать – не знаю, но упорно до самого конца.

Твой компакт-диск пошел по второму кругу,

уже глубокая ночь.

Твой голос просачивается в тишину,

и теперь она кажется очень теплой.

До рассвета еще три часа.

Надо хотя бы немного поспать.

Без настольной лампы станет совсем темно.

Моя насыщенная, словно чернила, ночь, в которой открывать и закрывать глаза – одно и то же.

Ты можешь… поверить в меня? Что я буду выключать свет каждую ночь, не поддавшись отчаянию, чтобы открыть глаза перед рассветом в новый день? Чтобы раздвинуть занавески, открыть окно и взглянуть на темное небо за москитной сеткой. Выйти в своем воображении на улицу в тонком джемпере и размеренно шагать по тротуарной плитке. Узреть пейзаж сизых нитей из материи тьмы, вплетающихся в мое тело и весь город. Протереть линзы очков и вглядываться в этот мимолетный сизый свет, что омоет мое лицо. Сможешь в меня поверить? От одной только мысли об этом мое сердце трепещет.

10

παθεῖν

μαθεῖν[9]9
  Страдать, учиться (др. – греч.).


[Закрыть]

– Это глаголы, означающие «пройти через страдания» и «усвоить урок и осознать». Чем-то они похожи, да? Сократ, как бы играя словами, говорил, что эти два действия идентичны.

Она достала карандаш из-под локтя, которым ненароком на него давила. Потерев болевший локоть, она записала с доски в тетрадь эти два слова. Написав сначала их греческими буквами, она не стала рядом прописывать их на родном языке. Вместо этого левым кулаком потерла глаза и потом взглянула на бледного преподавателя древнегреческого – на мел, сжатый в его руке, словно кровяные пятна, иссохшие белым цветом, буквы на родном языке, что отчетливо виднелись на поверхности доски.

– Однако схожесть этих двух слов нельзя просто сводить к игре слов. Ведь для Сократа усвоить какой-то урок и осознать буквально означало пройти через страдания. Хотя философ за свою жизнь этого не признал, это подметил молодой Платон, наблюдавший за ним.

Сидевший рядом с колонной мужчина средних лет глотает холодный кофе из вендингового автомата. По его просьбе занятия с прошлой недели перенесли на восемь часов, так как раньше ему приходилось идти сюда сразу после работы, не поужинав. Однако вопреки ожиданиям теперь он выглядит еще более уставшим и сонным – может, от сытости. Студент с факультета философии с прошлой недели отсутствует – наверное, поехал домой, так как кончился семестр. А студент-магистр, все так же подергивая губами, произносит древнегреческие слова без единого звука. Как-то раз он поделился со студентом с факультета философии, что, когда закончит выпускную работу по медицине, переедет в Великобританию изучать древнегреческую медицину. И что для этого ему нужно пройти скрининг фармацевтической компании, чтобы они оплатили проживание и выделили стипендию. Однажды он даже пришел с работой Галена в оригинале и попросил преподавателя помочь с частью по анатомии, поставив его в неловкое положение. На просьбу студента помочь с пониманием оригинала преподаватель с улыбкой ответил: «С древнегреческим языком трудно всем европейцам. Так же трудно, как если попросить молодых корейцев разобрать классические китайские произведения. Поэтому не стоит пытаться понять все на сто процентов».

– Получив в один день провидение дельфийского оракула о том, что он – самый мудрый человек в Афинах, вторую половину жизни он обратил в хаос. Он стоял, облокотившись у входа на рынок, словно бездомный, или ворчун, или никчёмный жрец, и постоянно твердил, что не знает. «Я ничего не знаю. Кто угодно, прошу, обучите меня мудрости». Время, пока он учился без наставника, время мучений, об исходе которых теперь все знают, сформировало его оставшуюся жизнь.

Она все еще смотрела на бледное лицо преподавателя. Написанные на доске слова на родном языке она бесшумно выдавливала на гладкой поверхности шестиугольного карандаша, что намок от пота в ее сжатом правом кулаке. Она знала эти слова, но в то же время не понимала их. Ее поджидала тошнота. Она одновременно и могла связать себя с этими словами, и в то же время не могла. Склонила голову, медленно выдохнула. «Я не хочу вдыхать». Глубокий вдох.