Текст книги "Уроки греческого"

Автор книги: Ган Хан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 9 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]

– Убирайся… Сейчас же!

Этот голос. Со свистом проникающий сквозь щели в оконных рамах звук ветра зимней ночью. Звуки лобзика по металлу и поскрипывающее окно. Ваш голос.

Еле-еле на животе я дополз до вас и снова обнял ваши ноги. Вы правда не знали? Что я вас любил? Когда в непонятном мне безумии вы схватили кусок дерева и ударили им меня по лицу, я сразу же потерял сознание. Увидели ли вы тогда потекшие из моих глаз обжигающие слезы?

* * *

Глупость испортила всю ту пору и сломила меня, теперь я это вижу. Жили бы мы вместе, мне бы не нужен был ваш голос даже после того, как я ослеп бы. Пока мир постепенно исчезает, словно отлив, наша тишина бы так же постепенно становилась полной.

Спустя пару лет после того, как я вас забыл, я как-то посмотрел на солнце сквозь две кинопленки. Было страшно, поэтому вместо полудня я сделал это в шесть вечера. Глаза горели от солнца, словно на них лили кислоту, поэтому долго я смотреть не мог. И понять, что же так в вас меня притягивало, я тоже не мог. Мог только скучать по вам, по вашим ладоням, когда вы сидели рядом, и темно-синим венам, взбухающим под нежной коричневой кожей.

* * *

А теперь вы в обнимку с ребенком идете по темному собору, да?

Потом забираете коляску у охранника на входе, сажаете туда ребенка и застегиваете ему ремень. И поправляете выпавшие пряди волос перед тем, как пойти домой. Идете туда по улице, где я когда-то метался в глупости и отчаянии из стороны в сторону, – по мощеной камешками улице, устланной крохотными черными камнями. Наверное, каждый раз, когда подпрыгивает коляска, вы кладете ладонь на грудь ребенка, чтобы его успокоить? Сажаете ангела, что грустит от вашей доброты, на плечо и продолжаете медленно идти вперед…

У вас солнце заходит на семь часов позже, чем у нас.

Скоро, когда я буду через пленки смотреть на полуденное небо, вы будете еще в пятичасовой утренней темноте, и темно-синий свет, что сродни вашим венам, еще не будет пробиваться из-за небесного горизонта. Ваше сердце ритмично бьется, горящие широко раскрытые глаза иногда подрагивают под веками. Когда я ступлю в полную тьму, можно я буду вспоминать о вас без этой упрямой боли?

6

Обождите.

παῦε.

Не ждите.

μὴ παῦε.

Спросите меня.

αἴτει με.

Не спрашивайте.

μὴαἴτει μηδέν με.

Сделайте это иначе.

ἄλλως ποιήσης.

Прошу, не делайте это иначе.

μὴ αἴτει οὐδὲν αὐτόν.

Написав несколько предложений на темно-зеленой доске, он облокотился на ее край. Он не знал, что на его рубашке насыщенно голубого цвета на плече скопился порошок от мела. Начисто выбритое бледное его лицо создавало впечатление, что это молодой студент, однако глубоко запавшие щеки выдавали его возраст. Тонкие морщины пробивались у его глаз и губ, знаменуя тихое наступление старости.

7
Глаза

Когда она еще могла говорить, ее голос всегда был тихим.

У нее не было проблем ни со связками, ни с легкими – она просто не любила занимать много пространства. Каждый человек может занять столько физического пространства, сколько составляет его тело, однако голос – он простирается намного дальше. А ей идея рассеивания себя была не по душе.

В метро, на улице, в кафе или столовой – никогда она не разговаривала или не звала кого-то непринужденно громким голосом. В любом месте – может, только за исключением лекций – она была тише любого другого. Тело у нее было худощавое, но она все равно втягивала в себя плечи и сгибала спину, чтобы занимать как можно меньше места. Не то чтобы она не понимала шуток или не улыбалась, просто ее смех незаметно и тихо пробирался через ее уста.

Полуседой психотерапевт, работавший с ней, заметил это. Пытаясь по стандартной методике заглянуть в ее детство, он надеялся найти там причину такого поведения. Однако она была готова содействовать ему в этом лишь наполовину. Вместо того чтобы признаться в том, что когда-то в детстве она уже теряла голос, она делилась с ним другими, более старыми воспоминаниями.

Когда мать была беременна ею, она заболела мнимым брюшным тифом. Больше месяца она страдала от повышенной температуры и озноба и при каждом приеме пищи выпивала целую горсть таблеток. Мать характером была ее полной противоположностью – нетерпеливая, торопливая. Поэтому, когда она стала бояться за здоровье ребенка, она побежала к гинекологу и попросила сделать аборт: считала, что все эти лекарства отрицательно скажутся на ребенке.

Однако врач сказал, что, поскольку плацента уже сформировалась, делать аборт довольно опасно. Он предложил ей сделать индукцию, если в течение двух месяцев ситуация не изменится, и родить ребенка мертвым. Но за эти два месяца зародыш стал шевелиться, и она не решилась на этот шаг и до самого рождения ребенка продолжала ужасно беспокоиться. Несколько раз пересчитав мокрые и скользкие пальчики на руках и ногах только что родившегося младенца, ее мать оставила этот мир.

Эту историю ей рассказывали неоднократно. Тети, дяди, и даже та бесцеремонная женщина из соседнего дома: «А ведь ты могла бы и не родиться!» И это предложение твердили все, словно какое-то заклинание.

В возрасте, когда ребенок обычно еще даже не понимает, что он чувствует, она отчетливо ощущала бросающий в дрожь холод, исходящий от этого предложения. Могла бы и не родиться. Получается, жизнь не должна была ей достаться? Лишь случайность – что в глубокой мгле столкнулись разные обстоятельства и жизнь была ей дозволена? Лишь тонкий слой пенки, что ненадолго сформировался на поверхности. Как-то раз вечером, отчужденным взглядом проводив галдящих и хохочущих гостей, она пошла на задний двор, села у крыльца, сгорбившись, и смотрела, как все вокруг поглощают сумерки. Затаив дыхание и сжав плечи руками как можно сильнее, она почувствовала, как этот мир – с тоненькой, но огромной оболочкой – сжирала тьма.

Психотерапевта ее история заинтересовала. «Может, из-за этого все и началось?» – спросил он, на что она ответила: «Нет», – и продолжила копаться в воспоминаниях. Теперь она вспомнила, как сидела на краю двора под солнцепеком – тот день, когда она впервые узнала о фонемах в родном языке. Эта история тоже понравилась психотерапевту. Сложив две истории воедино, он пришел к выводу: «Может, ваша одержимость языком – настолько глубокая, что вы даже помните о той истории с матерью, – обусловлена вашим инстинктивным понимаем того, что связь между миром и языком – хрупкая? То есть неосознанно в ваших глазах язык схож с вашим восприятием мира как опасного? – Психотерапевт внимательно наблюдал за ее лицом. – Может, вы помните ваш первый сон?

Она почему-то вдруг подумала, что психотерапевт будет рассказывать о ней в своих книгах. От этой несуразной мысли ей стало неловко, и она не смогла ответить, что незадолго после того, как научилась писать, ей приснился исключительно реальный и холодный сон. Она стояла на незнакомой улице, шел снег, а мимо нее проходили безэмоциональные взрослые люди. Маленькая, она стояла посреди дороги в чужой одежде. Все. У сна не было какой-то кульминации или завершения – лишь ощущение холода. Тихая снежная улица, оглушающая своей тишиной. Незнакомые люди. Одиночество.

Пока она молчала и пыталась сосредоточиться на деталях этого сна, психотерапевт постепенно определялся с методом лечения. «Вы слишком рано поняли жизнь, и когда это произошло, у вас еще совсем не было сил существовать самостоятельно. И каждый раз, когда вам говорили, что вы могли и не родиться, вы чувствовали опасность, словно исчезнете. Однако теперь вы выросли и теперь силы на самостоятельное существование есть. Не нужно бояться, не нужно угнетать себя, не бойтесь говорить вслух, расправьте плечи и занимайте положенное вам пространство».

По советам психотерапевта всю оставшуюся жизнь нужно было превратить в борьбу – в пошаговую борьбу с самой собой, с неуверенностью в дозволенности своего существования в мире. Однако что-то в этом светлом и красивом заключении ее не устраивало, ведь она до сих пор не хочет занимать больше места, и хотя всю жизнь она прожила в страхе, ей никогда не приходило в голову, что она подавляет настоящую себя.

На пятый месяц совместной работы, когда вместо того, чтобы начать говорить громче, она перестала говорить совсем, психотерапевт был в недоумении. «Я вас понимаю, – сказал он. – Я понимаю, как сильно вы страдаете. От проигранного иска, от несвоевременной смерти родственника – это очень тяжело. Вы сильно скучаете по своему ребенку. Я понимаю. Вас наверняка одолевает ощущение, что вынести это все одной невозможно».

Она была в замешательстве от его излишне сердечной интонации. Труднее всего ей было поверить в то, что он ее понимает. И была уверена, что это не так. Незаметно вбирающая в себя все вокруг тишина окружила их двоих и ждала своей очереди.

«Нет, – написала она ровными буквами на листочке, лежавшем на столе, – все не так просто».

* * *

Когда она еще могла говорить, порой на своих собеседников она просто безучастно смотрела. Словно верила, что слова можно полностью передать взглядом: здороваться глазами, говорить «спасибо» глазами и извиняться тоже глазами. Она чувствовала, что нет более мгновенного и прямого способа связи, чем взгляд. И это был единственный способ контактировать с человеком без самого контакта.

По сравнению с взглядом язык – это в десятки раз более физическая связь. Легкие, горло, язык и губы приходят в движение, отправляя звуки сквозь воздух собеседнику. Язык сохнет, слюна наполняет рот, губы трескаются. В моменты, когда трудно вытерпеть этот физический процесс, почему-то, наоборот, хотелось сказать больше. Она говорила без жизни, присущей постоянно двигающемуся разговорному языку, – и говорила громче обычного. Чем больше люди серьезно прислушивались к ней, тем больше она осознанно начинала смеяться и разговаривать. Когда такое часто повторялось, даже в уединении ей было трудно сосредоточиться на письме.

Перед тем как перестать говорить, она была как никогда болтливой и как никогда долго ничего не писала. Так же, как ей не нравилось, как голос передается в пространство, ей было тяжело от шума, возникавшего внутри тишины от написанных ею предложений. Иногда даже до того, как она начинала писать, ее начинало подташнивать от раздумий о порядке пары слов в предложении.

Но это не могло стать причиной потери речи. Все не могло быть так просто.

* * *

δύσβατος γέ τις ό τόπος

φαίνεται καὶ ἐπίσκιος.

ἔστι γοῦν σκοτεινὸς καὶ

δυσδιερεύνητος.

Куда здесь ни посмотри,

Ступить тут некуда.

Повсюду густая тьма,

И найти что-то – трудно.

Она закопалась в раскрытую книгу, лежавшую на столе. Это был учебник с первыми половинами оригинала книги «Страна» и ее корейским переводом, чтобы можно было провести подробное сравнение. Скользнувшая по виску капля пота упала на предложение на древнегреческом. Грубая бумага набухла.

Когда она подняла голову, показалось, что до сих пор темная комната вдруг стала светлее, это привело ее в смятение. Только сейчас до ушей стал доноситься тихий разговор постоянно молчавшего за колонной мужчины средних лет и магистра крупного телосложения.

– …Ангкор-Ват. Вернулся вчера ночью. Заранее съездил в летний отпуск на пять дней. Так устал, что думал не приходить сегодня, но после двух недель пропусков становится уже жалко потраченных на занятия денег. Ха-ха, силенок пока хватает, не зря каждые выходные в горы хожу. Я-то не замечаю, но мне говорят, что я сильно загорел. Что, в принципе, неудивительно: там такая жара, что с нашей и не сравнится. Там каждый день накрывает дождем, но особого облегчения он не приносит. По большому счету я туда съездил только из-за руин. На камнях храма были надписи на древнем шумерском языке, это даже интереснее, чем древнегреческий.

Она взглянула на пустую во время перемены доску. Преподаватель протер ее поверхностно, и было видно части предложений на древнегреческом, написанных мелом. Где-то треть предложений можно было разглядеть полностью. И в некоторых местах оставались формы, напоминающие вихри – белые и небрежные, – словно кто-то намеренно вырисовывал их толстой кисточкой.

Она снова опустила голову к учебнику. Глубоко вздохнула. Четко слышится звук дыхания. После того как она перестала говорить, ей иногда кажется, что дыхание похоже на слова. Словно оно нарушает тишину так же сильно, как и голос.

В предсмертные моменты матери она чувствовала что-то похожее. Тяжело выдыхая в обморочном состоянии, ее мать каждый раз разрушала тишину. А когда она вздыхала, до мурашек холодная тишина вскрикивала и просачивалась внутрь ее тела.

Она берет карандаш и вглядывается в предложения, которые только что читала. В каждой из этих букв можно проделать щель. Если из карандаша вытащить грифель и поломать его на длинные части, то можно будет проткнуть целое слово – нет, даже целое предложение. Она молча вглядывается в шершавую бумагу серого цвета. Черные маленькие слова, вылупившиеся на ней, скрючиваются, словно жуки, а ударения широко расправляют плечи. Темное место, куда не ступить ногой. Предложение, в котором уже старый Платон усердно размышляет и выигрывает время. Непонятный голос человека, прикрывшего рот.

Она снова берет карандаш и надавливает им посильнее, аккуратно выдыхая. Она пытается сдержать то, что проявляют – словно следы белого мела, словно бездушно застывшие следы крови – окутывающие это предложение эмоции.

* * *

Ее тело выдает то, что она уже давно потеряла речь. Она выглядит крепче и тяжелее, чем есть на самом деле. Походка, движение рук и ладоней, продолговатые контуры лица и плеч – все это обрисовывает незыблемые границы. Ничего не выходит наружу, и ничего не просачивается внутрь.

Она никогда не любила смотреть в зеркало, но теперь даже не чувствует нужды в этом. Люди за свою жизнь из всех лиц чаще всего в голове воспроизводят образ именно своего. Когда больше не могла вспомнить свое лицо, она также постепенно перестала его ощущать. Поэтому, когда случайно видела зеркало или стекло, сталкиваясь со своим лицом, внимательно вглядывалась в свои глаза. Ей казалось, что с этим незнакомым лицом ее связывают только отчетливо видные глазные яблоки.

Иногда она больше ощущала себя двигающимся веществом – в жидкой или твердой форме. Когда она ела, казалось, что она и есть еда. Когда умывалась холодной водой, казалось, что она и есть вода. Но в то же время она чувствовала, что не была ни едой, ни водой и никогда не сможет полностью слиться с чем-то, оставаясь твердым веществом. Внутри леденящей тишины она всеми силами пытается не забыть лицо своего ребенка, с которым ей разрешили на этой неделе провести ночь, – она крепко сжимает карандаш и пронизывает бумагу словами мертвого древнегреческого языка.

γῆ ἔκειτο γυνή.

Женщина лежит на земле.

Она откладывает карандаш, вытирает пот с висков.

* * *

– Мам, мне сказали, что с сентября не смогу сюда больше приходить.

Ночью прошлой субботы она бесшумно удивилась и посмотрела в лицо ребенка. Прошло всего две недели, а он уже успел вырасти. И еще он похудел. Его темные длинные ресницы заметно контрастировали с белыми и нежными щеками, отбрасывали кривые тени, которые словно сошли с миниатюры, написанные от руки.

– Но я не хочу туда ехать. Я не умею говорить по-английски. И я даже не знаю нашу тетю, которая там живет. Говорят, что нужно будет там год прожить. А ведь я только завел друзей…

Она его только что помыла и сейчас, лежа с ним на кровати, чувствовала исходящий от его волос яблочный аромат. Она увидела в его круглых глазах отражение своего лица. А в нем – свои глаза, в которых отражалось его лицо, и так снова и снова… Бесконечные отражения.

– Ты не сможешь отговорить папу? То есть не отговорить, а… написать, например, письмо? Мне больше нельзя будет сюда приходить?

Он обиделся и отвернулся к стене. Она молча протянула к нему руки и повернула его к себе.

– Нельзя? Правда? Но почему? – сказал ребенок, снова повернувшись к стене. – Выключи свет, я так не смогу уснуть…

Она встала и выключила свет.

За окном первого этажа светил уличный фонарь, который спустя немного времени отчетливо осветил ребенка. Он нахмурил лоб. Она вытянула руку и разгладила его лоб. Он снова нахмурился. Крепко зажмурив глаза, он лежал и не издавал ни звука – даже дыхания.

Летней ночью позднего июня сочные запахи травы, древесного сока и гниющих пищевых отходов сливаются воедино. Проводив своего ребёнка, она не стала садиться на автобус, а шла два часа пешком домой через центр Сеула. На некоторых улицах, что были яркими, словно в полдень, легкие переполнял выхлопной газ и играла громкая музыка, а на других, что потемнее, отдавало ветхостью и бродячие кошки рылись в мусорных мешках, одновременно поглядывая на нее.

Ноги у нее не болели и даже не устали. Она стояла перед лифтом под тусклым освещением, всматриваясь во входную дверь своей квартиры, куда ей нужно войти и лечь спать. Развернувшись, она вышла из дома и окунулась в запах летней ночи – гниение всего, что раньше было живым. Она зашла в будку с общественным телефоном, что была перед зданием администрации, и достала из кармана штанов монеты.

– Алло, – послышался голос.

Она открыла рот, выдохнула, вдохнула и снова выдохнула.

– Алло, – снова донесся голос.

Она крепко впилась пальцами в телефонную трубку.

«Ты не можешь его увезти. На такое долгое время… и так далеко… Ты безжалостная тварь – в тебе ни слез, ни крови».

Пока она не повесила трубку своими трясущимися руками, зубы звонко стучали друг о друга. Словно человек, бьющий себя по лицу, она с силой прошлась по коже лица руками – помассировала губной желобок, подбородок и губы.

* * *

В ту ночь впервые после того, как перестала говорить, она внимательно вглядывалась в свое отражение в зеркале. Не проговаривая этого, она про себя подумала, что глаза не могут быть настолько спокойными. Полилась бы оттуда кровь, гной или что-то наподобие грязного льда, она отнюдь не удивилась бы. Глаза отражали молчащую ее, а на молчащей ней снова были эти глаза, в которых – молчание… Бесконечная тишина.

Накипевшая в ней ненависть так и осталась в том месте, где она зародилась, и боль, что набухла пузырями, так никогда больше и не взрывалась.

Ничего не зажило.

Ничего не прошло.

* * *

Мужчина средних лет и студент-магистр, которые только что болтали друг с другом, уже успели выйти в коридор, взяв с собой по баночке кофе. Пока мужчина средних лет возвращался к своему месту, он говорил с кем-то по телефону:

– Вот, да, нужно подстраиваться не под тех, у кого все получается, а наоборот – под тех, у кого не получается. Если будешь просто идти за тем, у кого все получается, то какой смысл в обучении в храме? Что? Какие еще дополнительные занятия? Мы что – богачи, что ли? Дай-ка мне номер преподавателя, я завтра с ним поговорю.

Студент-магистр, переглянувшись с мужчиной среднего возраста, сел на свое место. «Ух-х», – произнес он, потянувшись. Шея хрустит – вперед-назад, влево-вправо. Десятиминутная перемена подошла к концу. Обычно всегда приходящий вовремя преподаватель сегодня решил опоздать. Вдруг накатывает тишина.

Она все так же неподвижно сидит за своей партой. Уже долго сидит в этом положении, так что спина, голова и плечи немного затекли. Она открывает тетрадь и внимательно разглядывает записанные в прошлый раз предложения. В промежутках между словами вписывает другие. Строгие правила времен, склонения существительных, запутанные залоги упорно прорываются и составляют несовершенное простое предложение. Язык и губы неосознанно готовятся приподниматься, ожидая первого звука.

γῆ ἔκειτο γυνή.

Женщина лежит на земле.

χιών ἐπὶ τῇ δειρῇ.

В горле – снег.

ῥύπος ἐπὶ τῷ βλέφαρῳ.

Вокруг глаз – грязь.

– Что это? – внезапно поинтересовался у нее студент философского факультета, сидевший с ней в одном ряду.

Она показывает на тетрадь, в которой на расстоянии друг от друга записаны на древнегреческом предложения. Она составила их, вдохновившись предложением с прошлого занятия – «Женщина лежит на земле». Она не запаниковала, не стала закрывать тетрадь, вместо этого она упорно вглядывалась в глаза парня, словно пытаясь разглядеть что-то во льду.

На оледеневшую поверхность ее жизни каждый день капали бесчисленные капли крови, а теперь породившая в ней новую боль новость от ребенка не смогла разрушить ее тишину. Она то долго чистила зубы, то подолгу стояла перед холодильником с открытой дверцей, то пинала передний бампер стоящего на остановке автобуса, то сбивала плечом товары с витрины. А каждый раз, закрывая глаза под прохладным одеялом, она видела улицу, где шел снег, незнакомых прохожих и ждущего ребенка в чужой одежде с таким белым лицом, что было не разобрать, она ли это или же ее ребенок.

Она понимала, что путь к речи становился все более призрачным, поэтому, если так будет продолжаться, она навсегда потеряет своего ребенка. И чем больше она это понимала, тем более призрачным он становился. Словно чем больше она этого желала, тем больше какой-то дух пытался лишить ее этой надежды. Она не могла стонать, поэтому «утихала» еще больше, и даже из глаз не вытекали ни кровь, ни гной.

* * *

– Это стихи? На древнегреческом?

Сидевший у окна студент-магистрант с лицом полным интереса обернулся к ней. Через открытую дверь вошел преподаватель.

– Посмотрите! – сказал шутливо студент с красными прыщами на лице, засмеявшись. – Она написала стихи на древнегреческом.

Сидевший за колонной мужчина средних лет в изумлении обернулся к ней и разразился смехом. Она удивилась и прикрыла тетрадь. Пока преподаватель шел к ней, она рассеянно на него смотрела.

– Это правда?.. Можно я посмотрю?

Будто пытаясь разобрать какой-то иностранный язык, она приложила все усилия, наклонив голову, чтобы расслышать, что он говорит. Она подняла взгляд на зеленоватого оттенка тяжелые – настолько, что от них будто голова может закружиться, – линзы его очков. Наконец, осознав ситуацию, схватила учебник, тетрадь, словарь и пенал и кинула все это в сумку.

– Нет, сидите. Можете просто не показывать.

Она встала, закинула сумку за плечо и направилась к выходу, по пути расталкивая пустые стулья.

* * *

Перед запасным выходом, ведущим к лестнице, какой-то человек сзади схватил ее за руку. Удивившись, она обернулась и впервые так близко увидела преподавателя древнегреческого. Обычно стоявший за трибуной, он казался повыше, и лицо его теперь почему-то выглядело намного старее.

– Простите, я не хотел вас беспокоить. – Задержав дыхание, он подошел к ней еще ближе и спросил: – Вы… меня не слышите? – Вдруг он поднял обе руки и стал что-то говорить на языке жестов. Повторяя одни и те же движения, он, словно поясняя их, вслух повторял: – Простите. Я хотел перед вами извиниться. – Она тихо глядела на его лицо – задержав дыхание, не собираясь останавливаться, он продолжал отчаянно жестикулировать руками. – Можете не говорить, можете ничего не отвечать. Я искренне извиняюсь. Я вышел перед вами извиниться.

* * *

Вдоль барьерных стен тянется трасса с односторонним движением. А по тротуару вдоль этой дороги идет она. Здесь не много прохожих и за состоянием дороги никто особо не следит. Через трещины в тротуарной плитке плотно проросла трава. Со стороны многоэтажных домов в роли ограждения густо росли акации, протягивающие друг к другу свои ветки, похожие на толстые и темные руки. Во влажном ночном воздухе в противную смесь перемешались запахи травы и выхлопных газов. Звук двигателей разрывает ее барабанные перепонки, словно тысячи лезвий коньков. В траве рядом с ней медленно стрекочет кузнечик.

«Странно. Такое ощущение, что я уже переживала эту ночь. Словно я уже шла по этой дороге с похожим ощущением стыда и потерянности».

Но тогда она еще говорила, поэтому чувства были сильнее. А теперь она безмолвна.

Слова и предложения покинули тело, словно призрак, и держатся от нее на таком расстоянии, чтобы она могла их слышать и видеть. И благодаря этому расстоянию ее недостаточно сильные чувства отходят, словно плохо клеящиеся кусочки скотча.

Она только смотрит. И на что бы ни смотрела, ничего из этого не переводит в текст.

Образы людей все так же бросаются в глаза, и их образы стираются вслед за ее шагами. И она не провожает их ни единым словом.

* * *

Одной летней ночью, подобной этой, она шла одна по улице и засмеялась.

Она смотрела на круглую на четырнадцатый день месяца луну. Ей показалось, что луна похожа на человека с надутым лицом, а ввалившиеся круглые кратеры – на глаза, скрывающие разочарование. Это ее и рассмешило.

Ощущение было таким, словно слова внутри нее сначала притворно рассмеялись, а потом этот смех отразился и на лице.

Конец июня, ночь. Жара сменила внезапно отступившую тьму. Это было не так давно – она пропустила ребенка вперед и шла с огромным холодным арбузом в руках. Ее голос тепло и тихо терялся в воздухе. Губы не были стиснуты. И глаза не были наполнены кровью.