Текст книги "Нежное имя мечты"
Автор книги: Галия Мавлютова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
– Гоша, отпусти, немедленно отпусти, уронишь же! – Наверху было страшно, внизу пустота, наверху счастье. Страшно разбиться от счастья. Наверное, это самая страшная смерть, когда разбиваешься в сладкий миг привалившей наконец-то удачи.
– Гоша, я тебе не верю!
Я крикнула нарочно, чтобы он поставил меня на место. Но Гоша смертельно обиделся. Он опустил меня на землю и сердито пробурчал что-то сквозь зубы.
– Гош, я же пошутила, не обижайся, ну, не совсем удачная шутка, успокойся, мир, а? – Я доверчиво протянула ему руку. Но Гоша сунул обе руки в карманы пальто, зябко поежился и помрачнел. Я подтянула митенки, аккуратно поправляя каждый пальчик, сделав вид, что ничего не заметила.
– Поехали, что ли? – сказал он, ни к кому не обращаясь.
– Поехали, Гоша, – ответила я, будто ничего не произошло.
Мужчины – какие-то странные особи. Могут непредсказуемо обидеться, когда вообще грех на кого-либо дуться. Но Саакян надулся, как мышь на крупу.
– Гош, разгадай загадку, – я решила немного разрядить обстановку.
Сейчас начну сыпать анекдотами и афоризмами, разбрасывая вокруг бурное веселье, как конфетти, всем чертям тошно станет, не то что Саакяну.
– Лето. В офисе четверо. Из них работает только один. Кто это? – Я здорово веселилась. Меня радовало абсолютно все на свете – надувшийся Гоша, осчастливленная Блинова, уставший от жизни Бобылев. Точнее, меня радовал просто Бобылев. И меня печалило, что он смертельно устал. Но я прогоняла печаль. Пусть уляжется. Надо потихоньку привыкнуть к печали.
– Гош, так кто работает в офисе? – мне хотелось чем-то расшевелить Гошу. Но он угрюмо молчал. И я тоже замолчала. Пусть отойдет. Отмякнет.
– Чайник, – наконец сказал Саакян.
– Не чайник, а кондиционер, Гоша, – я рассмеялась.
Ведь все сложилось удачно. Можно спокойно работать. На себя. Не на фирму. Теперь мы с Гошей – сами себе фирма и хозяева жизни. Собственники своего дела.
– Я тут анекдот недавно слышала, прикольный, – болтала я без умолку. – В Таиланде группа российских туристов выходит после гулянки на балкон отеля, ошарашенно осматривают опустошенную цунами окрестность и удивленно восклицают: «Ну, мы вчера и погудели!» Смешно, Гоша?
– Не смешно, Инесса, угомонись ты, – буркнул Гоша. И я притихла. В конце концов, нельзя смешивать жанры. Один хочет болтать глупости, у второго вдруг пропало настроение. Надо считаться.
Мы доехали до Невского проспекта, Гоша вышел из машины, куда-то испарился. Я занялась физиономической гимнастикой, поднимала и опускала брови по японской системе. Вредную привычку можно перевести в косметическую процедуру. Такие тренировки полезны для глаз. Вскоре Саакян вернулся. Сел за руль, немного помолчал, затем сказал, опять ни к кому не обращаясь, будто меня не было в машине:
– Я, пожалуй, домой поеду.
– Гоша, а я? Ты меня не подбросишь до дома? – полезная физиономическая процедура застряла на середине. Брови остались вытянутыми на пять сантиметров выше положенной нормы.
– Такси возьми, – в сердцах буркнул Гоша и открыл дверцу. Для этого он перегнулся через меня.
– Хорошо, возьму, – согласилась, – ты, когда успокоишься, позвони. И запомни, Гоша, я не хотела тебя обидеть. А на обиженных воду возят.
Я вышла из машины и пошла по Невскому проспекту, вклиниваясь в поток прохожих. Не знаю, почему мне нравится идти против общего течения. И, наверное, никогда уже не узнаю. Но я шла сквозь поток человеческих тел, пронзая его своим телом, пытаясь понять, что находится внутри каждого человека. Почему люди не могут понять друг друга, что им мешает насладиться общим успехом? И что ждет меня в будущем? Не все человечество, а меня конкретно, и, кажется, последний вопрос волновал меня больше всего. Я никогда не смогу разобраться в первых двух вопросах, даже тогда, когда стану такой же большой и взрослой, как моя мама. Наверное, никто и никогда не сможет понять секреты человеческого устройства. Может, это и к лучшему, мы не должны разбирать душу человека на части, все же не часовой механизм. Это и есть великая тайна жизни. А вот мое будущее меня здорово беспокоило. В будущем меня ждал Сергей Бобылев. Он страдал, не скрываясь от людей. Сергей не прятал свое горе под подушку. Страдал по-мужски, не таясь, не боясь людского осуждения. И мне нравилась его мужественность. Я любила его таким, мужественным и открытым. Смелым и волевым. Я вздымала высоко брови, пытаясь навязать свое желание Бобылеву, я хотела, чтобы он почувствовал мои мысли, узнал, о чем я думаю. Расстояние – не помеха влюбленным. Я знала, что он слышит меня. И я знала, что он ждет меня.
На лестничной площадке никого не было. Никто меня не ждал. Я вздохнула. Мысли на расстоянии может читать только маг и чародей. Зря старалась. Только народ на Невском распугала. Я открыла дверь и вошла в квартиру. И в прихожей я остро почувствовала одиночество. Женщина не имеет права быть одинокой. Это противоестественно. Женщина обязана ухаживать за мужчиной, холить его и лелеять. И она не должна входить в пустую квартиру. Я вдруг разрыдалась, сползая по стене, и, усевшись на полу, долго и смачно плакала, слизывая слезы языком. В кухне звонил телефон. Он долго сотрясался от звона, наверное, мне названивал образумившийся Саакян. Жена научила его уму-разуму. Она у него большая умница. Умеет поставить Гошину голову на место, как горшок. Женские природные инстинкты она реализовала по прямому назначению, в отличие от меня. А потом мне надоело плакать. Совсем как Блинова стала, честное слово. Я облизала пересохшие губы, смоченные горючими слезами одиночества, и сбросила куртку. В зеркало смотреть не стала. Вдруг там что-нибудь не то покажется. Вместо красивой девушки на меня посмотрит незнакомая зареванная тетка. Без Цезаря мне скучно. Он действовал на меня как успокоительные таблетки. Кот ни за что не позволил бы мне сидеть на полу и рыдать без остановки. Надо забрать его из ссылки. Ему, наверное, уже надоело в гостях. Дома все-таки лучше. Я долго стояла под душем, смывая с себя слезы и горечь. Жаль, что мысли невозможно передать по воздуху. Бобылев не знает, как мне плохо и одиноко. Он не слышит мои призывы. Не чувствует моего отчаяния. Я давно все поняла. Во всем разобралась. И мне хотелось, чтобы Бобылев узнал об этом. Сергей устал зарабатывать деньги. Внутренний моторчик сломался. Немного заклинило механизм. В моей голове что-то зазвенело. Наверное, от недостатка слезной жидкости. Всю выплакала. Пустое тело звенит, как струна. Звон усилился. Пожалуй, это что-то другое звенит, а не моя пустая душа. Я приглушила воду. Звонил телефон. Противный Саакян. Хочет испортить настроение. А у меня перевод. Осталось чуть больше половины. Я медленно выбралась из ванны, замоталась полотенцем. Подошла к телефону.
– Ну? – сказала я.
В конце концов, у меня достаточно веских причин, чтобы тоже обидеться на Гошу. Но я же не злюсь на него. Делаю вид, что все у нас хорошо и ровно. Мы равноправные партнеры, почти подельники. Трубка молча дышала, как одушевленный предмет. Пластмассовые вещи могут издавать звуки, могут сопеть и кашлять, ругаться и молчать. Кто придумал говорящий материал, какой великий химик? Посмотреть бы на него.
– Ну? – повторила я с явной угрозой, дескать, еще секунда, и брошу трубку. И вдруг трубка заговорила нормальным человеческим голосом. Как в сказке. Но это был не Саакян. И не мама. И даже не Блинова. Это был Сам Бобылев.
Сначала я не поверила. Я вспомнила, что мне приснилось предыдущей ночью. Мне снился Сергей. Спокойный и сильный. Во сне он не страдал олигархизмом. Он вообще ничем не страдал. Бобылев любил меня во сне. А утром я забыла свой сон. И как ни напрягала память, так ничего и не вспомнила. Психолог советовал мне запоминать сны, дескать, это занятие дисциплинирует и тренирует мозг. Беспамятные извилины прислали мне забытый сон в телефонную трубку. Я слушала, а трубка говорила, совсем как в том забытом сне.
– Инесса, я не могу без тебя, я умру от любви к тебе… – Какие старые слова, обычные, простые, если их услышишь днем, в конторе или офисе, запросто можно умереть от смеха. Животик надорвать от обыденных фраз с легким налетом пошлости. Но если их произносит волшебная трубка поздним вечером, после затяжной женской истерики и горючих слез, напоминающих соляную кислоту, простые слова звучат иначе. Они ложатся на сердце, как заклинание. Говори, Бобылев, говори. Только не молчи. Я могу слушать тебя вечно, стоя в прихожей, с босыми ногами, обмотанная мокрым полотенцем, слизывая капли воды и слез с запекшихся губ.
– Инесса, ты слышишь меня? – спросил Бобылев. Я молчала. Я больше не могла выговорить ни одного мало-мальски внятного слова. Я разучилась говорить.
– Д-да, слышу, – едва шевеля неповоротливым языком, прошептала я. – Я все слышу. И ты меня слышишь. Мы вместе. До самой смерти.
Да. Свершилось. Сергей меня слышит. Я убедилась в этом. Он слышит меня на расстоянии. Мои призывы, мольбы, стоны и признания донеслись до него. Беспроводная связь налажена.
– Я стою под дверью. Может, откроешь мне? – запросто сказал Бобылев. Дескать, зашел на огонек. Шел мимо и зашел. А я чуть не грохнулась в обморок. Бобылев признавался в любви, стоя рядом со мной, рукой можно потрогать, а я думала, что он находится за тридевять земель. Борис Захарыч, наверное, с диктофоном мучается, устал пленки менять. Уже на палец километры наматывает. Я заметалась, не зная, что делать. Я голая, в полотенце, зареванная, опухшая, волосы стянуты в мокрый узел. Пока я приведу себя в порядок, Бобылев состарится. Станет седым как лунь. Что делать? Делать-то что, скажите, добрые люди! Я металась по квартире с прижатой к уху трубкой, а Бобылев ждал. Дышал рядом со мной. Жил. Волновался. Стоял за дверью. А я не верила. И одновременно верила. И не знала, что делать. Организм сработал за меня. Рука протянулась к защелке и повернула. Жест на уровне подсознания. Я метнулась в ванную вместе с телефонной трубкой, ощущая присутствие Бобылева. Он тоже не хотел разрывать связь. Я судорожно пыталась втиснуть тело в какую-нибудь упаковку. Руки застревали в одежде, трубка мешала, но в ней был Сергей. Я боялась потерять его. Я не переживу, если он исчезнет. Я сразу умру.
– Инесса, ты не волнуйся, – сказал Сергей, входя в ванную. Он говорил по телефону. Со мной. Я его видела. Чувствовала родной запах. Ощущала его силу. А голос слышала в телефонной трубке и наяву.
– Я не волнуюсь, нет, волнуюсь, – ответила я в трубку.
И мы обнялись. Одежда больше не понадобилась. Упаковка сорвана. Если долго стоять вдвоем, тесно прижавшись друг к другу, кажется, что жизнь остановилась. Больше ничего не будет. И никого не будет. На земле осталось только два человека. Всего лишь двое – мужчина и женщина. Мир замер. Земной шар споткнулся. Застрял на месте. Природа восторжествовала. Мужчина и женщина больше не воюют, не доказывают друг другу каждый свою правоту, не борются, не устраивают проверки. Не ругаются и не скандалят. Акт вселенского понимания между двумя людьми, бессловесного понимания, чувственного, почти родственного. Ради этого бог сотворил мир. Земной шар завис, раздумывая, стоит ли продолжать свой стремительный бег. Свершилось. Цель достигнута. Земной мир может уже закончить свое существование.
– Ты замерзла? – спросил Бобылев, закутывая меня во влажное полотенце. Нарушил затянувшееся молчание. А глобус покатился дальше. Ось крутится. Земля вертится. Жизнь налаживается.
– Ничуть, – я храбро повела плечами. – Ничуть не замерзла. Да и в холоде ничто не портится.
– Как в погребе, – засмеялся Бобылев. – Куда ты меня пригласишь?
Началось. Акт вселенского понимания, похоже, завершился. Куда его пригласить? Он же домой пришел? Домой! Зачем спрашивает. И так все ясно. Располагайся, как хочешь, где хочешь, ты у себя дома, Сергей.
– Ты дома, располагайся, где тебе удобно. В спальне у меня кавардак, я перевожу книгу, вот полюбуйся, что здесь творится… – Я расшвыривала словари и блокноты по углам, пытаясь придать подобие уюта в комнате, слегка подпорченного интеллектуальным заработком.
– Пойдем на диван, – он увлек меня за собой, видимо, боялся остаться наедине с одинокой девушкой в спальне. Все-таки это спальня, а не гостиная. Он все же решил освоить свободное пространство на диване. Мне места не осталось. И я была вынуждена заняться хозяйством. Нельзя же бесконечно обниматься. Вообще-то мне не хотелось отлипать от него. Я могла бы вечно висеть на нем. Сергей наблюдал, как я вожусь с бокалами, тарелками, салфетками. Ему быстро надоело смотреть, он притянул меня за руку и сказал, покусывая губы: Инесса, брось все это. Ничего не нужно. Почему ты ушла? Скажи мне, не мучай меня.
– Куда ушла? – спросила я, недоумевая, куда я могла уйти. Ушел Бобылев, а не Веткина, насколько я помню. А сейчас он пришел. Судьба у него такая – ушел Бобылев, пришел Бобылев. И снова ушел… От всех ушел. Как Колобок.
– Почему ты уволилась с работы? Мне сказали, что ты не захотела работать именно со мной, это так? Инесса, я многого не понимаю в этой жизни. И не хочу понимать. Но я не могу простить тебе, что ты ушла из «Планеты». Я расцениваю твой уход как предательство. Ты предала меня.
Он говорил, а я мысленно добавила: «Да. Предала. Дважды предала, и я знаю, что тебе донесли, конкретно Слащев донес, дескать, Веткина расплевалась во все стороны и ушла, даже не захотела объясниться. Но это все такая глупость по сравнению с нашими страданиями». Я молча смотрела на Сергея, думая, что все можно объяснить. И мнимое предательство, и чужие доносы. Но на это уйдет слишком много времени. А у нас так мало быстротечных драгоценных минут. Я не буду обсуждать хитросплетения интриг и заговоров. Не хочу клясться в собственной непогрешимости. Я могу совершать ошибки, как все обычные люди. Но ничего этого не сказала, вслух произнесла другие слова:
– Бобылев, замолчи. Ничего не говори. Я не хочу обсуждать прошлые поступки. Мне без тебя очень плохо. И тебе без меня плохо. Давай просто помолчим вдвоем. Потом мы все расставим на свои места. Сегодня я ни о чем не стану говорить. Ничего не хочу обсуждать. Я буду молчать. И ты молчи. Ты будешь ужинать?
– Нет! – крикнул он в страхе. Не знаю, что его больше напугало: перспектива поужинать со мной – либо он не мог допустить саму мысль о чем-то материальном. Сергей явно витал в духовных сферах, он же находился выше всего материального. В эту минуту тарелка с жареной рыбой могла показаться ему чем-то вроде крысиного яда.
И мы ушли из кухни. Мы куда-то пришли, оба не знали куда. Это была не спальня. Не комната. И не стандартная квартира. Это был другой мир. Другая планета. Другое измерение. В нем не было стен и потолков, обоев и мебели, телевизоров и телефонов. В этом пространстве мы остались одни. Как на необитаемом острове. Как на далекой звезде. Мы ничего не видели и ничего не слышали. Мы касались друг друга нежными прикосновениями, будто боялись, что тот, другой исчезнет, превратится в бесплотный туман, в космический пар, в дымку, газ. Страх потерять самого близкого человека, почти самого себя, заставлял нас бережно трогать друг друга, едва прикасаясь, чтобы удостовериться, нет, еще не исчез, он рядом со мной. Он будет со мной всегда, вечно, пока я буду жить, будет в моей памяти, в моем мозге. Он переселится в мое тело, рассыплется мелкими осколками, застрянет в каждой клеточке, и я больше не буду бояться, что навсегда его потеряю. Наверное, так думал и Сергей. Он тоже поселил меня в свое тело, и я рассыпалась на мелкие кусочки, плотно осваивая новое местожительство.
– Ты боялась меня? – спросил Бобылев.
– Я боялась, просто умирала от страха при одной мысли, как все это произойдет, – я нарисовала в воздухе непонятную фигуру.
– И как все ЭТО произошло? – Он улыбнулся. Сергей лежал, закинув руки за голову. Он ничего не боялся. Бобылев управлял миром. Он знал, что справится с ЭТИМ легко и достойно.
– Как на Марсе. Будто это все произошло на другой планете. На далекой звезде. Там нет ничего. Там нет никого – ни единого существа. Только мы с тобой. Ты и я, – я нарисовала замысловатую фигуру на его животе.
– Я хочу поговорить с тобой, Инесса, серьезно поговорить, – сказал Бобылев, водя моей рукой по своему животу.
– О чем, Сергей? – я в первый раз назвала его по имени. Простое, красивое, добротное имя. Мне оно всегда нравилось. Я могла петь это удивительное имя. Как небесную песню. Сергей Бобылев, русский парень, благородный и добрый. Простой и понятный. Любимый и милый. Бесценный.
– Понимаешь, я решил, что мне нужно изменить собственную жизнь. В обычной жизни есть много радостей, которые проходят мимо меня. Простых, человеческих радостей. Я их не вижу. Я живу в иллюзорном мире. Я устал зарабатывать деньги… – Он не жаловался на судьбу. Бобылев советовался со мной. Раскрывал передо мной душу. Он хотел жить, как все люди. Просто и незатейливо. От звонка до звонка на работе. Дома – горячий ужин. Колясочки и пеленки. Тапочки и диван. Телевизор и удобная жена под боком. Бобылев решил окунуться в обывательский омут. Он уверен, что там легко и спокойно. Великий реформатор задумал переселение на другую планету. Этот чужой омут был для него интересен своей непознанностью.
– Сергей, все не так просто. Тебя тянет в мещанский омут? А это не омут. Это – болото. Ты не сможешь жить в нем, тебе станет скучно ровно через три дня. Три часа. Три минуты. Но обратной дороги уже не будет. Ты можешь идти только в гору. Как только конкуренты поймут, что ты сломался, они сожрут тебя с потрохами. Тебе нельзя останавливаться. Даже на один миг нельзя. Ты себе не простишь, и тебе не простят, – сказала я, рисуя на его груди картины в стиле Сальвадора Дали.
– А сейчас? Я тебе не нравлюсь сейчас? Таким вот слабым, – спросил Бобылев.
– Сейчас не считается. Мы с тобой были на другой планете. Там не было конкурентов и завистников. Там не было твоего сада. Мы были вдвоем. Ты и я. Больше никого. Это была маленькая звездная прогулка. Ты не изменил себе потому, что на далекой звезде не было твоей «Планеты».
– А как же дальше? – спросил Сергей.
– Дальше? – повторила я за ним. – Дальше ты ни на секунду не отступишь от своей цели. От своего любимого дела. Не откажешься от него. Ты обречен, Сергей. Ты со своим делом связан навеки. Пока оно существует, ты привязан к нему. Ты можешь закончиться вместе с ним. Твое дело живет, пока есть ты. Ты – прежний, не малодушный. Забудь про всю эту фигню с простыми радостями, тапками и колясками. Они не для тебя. Ты не можешь жить, как все. И ты никогда не мог жить, как все. С самого начала. Так что успокойся. И живи дальше, как жил. Как тебе было предначертано изначально.
Мне не хотелось отпускать его. Но я не могла поступить иначе. Бобылев никогда не простит мне, если я не отпущу его. Никогда не упрекнет. Но и не простит. Мы не можем быть вместе. И мы всегда будем вместе. Вечно, ведь у нас одна душа на двоих. Мы поселились в каждой клеточке один у другого, рассыпались на миллиарды крохотных существ. Теперь у нас есть далекая звезда без названия. Наша безымянная планета. Это наше жилье. Шалаш. Дворец. Остров. Норка. И там нам было хорошо вдвоем. И будет хорошо всегда.
– Но я могу заниматься другими делами! – вскричал Бобылев.
– Какими? Например… – спросила я, рисуя на нем далекую планету. Наверное, она туманная и бесцветная, вся в пыли и глубоких кратерах.
– Я хорошо играю в теннис, отлично знаю английский, я превосходный инженер, в конце концов, – он смотрел на меня, будто просил остановить его, не отпускать обратно, в надоевшую и опостылевшую жизнь.
– Баловство все это, Бобылев, а инженер из тебя никудышный, ты сам это знаешь, в теннис ты можешь играть хоть каждый день, оттягивайся на здоровье, а английский язык обязан знать любой человек, имеющий высшее образование. От своей жизни нельзя убегать. Она обязательно тебя настигнет. И накажет. Надо тянуть лямку. Тащить крест. Самый удобный крест – это наш, личный крест. От него никуда не убежишь. Все другие кресты будут давить на наши мозоли. Сергей, пора приниматься за работу. Слухи о твоем отношении к «Планете» расползлись по всему Питеру. Мне неприятно слышать, когда говорят, что ты отдалился от дел, на все начхал. Всех послал, всех уволил! – Я больше не смотрела на него.
Я боялась увидеть его глаза. Страшно, в них боль и обида. Смотреть нельзя. Не выдержу. Не отпущу. И тогда наступит конец. Крах. Туманная звезда ринется вниз. Она превратится в метеорит. Рухнет на землю. Проломит земную твердь. Уйдет глубоко под землю. Полость заполнится водой. Метеорит заплесневеет. Так заканчивают звезды, если их предают. Я поставила жирную точку. Нарисовала картину и расписалась. Конец. Бобылев убрал мою руку. Прикоснулся губами ко лбу. Встал. Оделся. Я закрыла глаза. Не хочу встречаться с ним взглядом. Он прочитает, что у меня творится внутри. Там хаос и сумятица, слезы и одиночество. Наступила тишина. Мертвая и пустая. Не забренчала защелка. Не громыхнула дверь. Но я знала, что Бобылев ушел.
Меня сморило. Я уснула. И мне приснился сон. Красивый и романтический. Ко мне вдруг пришел Бобылев. Мы с ним улетели на далекую звезду. Там цвели сады и расхаживали диковинные птицы, кажется, это были фламинго. А потом Бобылев ушел. Тихо и незаметно. Я плавно спланировала на землю. Прямо в свою кровать. Мне все приснилось. Так мне показалось. Я запомнила дивный сон; мелкие детали, слова и даже фантастические картины, те самые, что я рисовала на груди и животе Сергея. Я помню рисунки. Я помню его прикосновения. Кожа вздрагивает от воспоминаний. Но я абсолютно не помню выражения его глаз. Что там было? Печаль и тоска? Любовь и неизбывная мольба? Не знаю. Я знаю лишь одно – сны надо запоминать. Совершенно правильно рекомендуют психологи.
Вереница тоскливых дней напоминала фарандолу. День за днем, взявшись за руки, бесконечной и длинной цепочкой, парным тактом протянулся апрель. Я жила в череде суетливых дней, принимала участие, крепко держала чьи-то руки, изо всех сил цеплялась за жизнь. Но все мои мысли были в другом месте. Они где-то плавали, растекаясь на поверхности туманной звезды. У звезды не было имени. Она находилась в другом измерении. Но на ней был Бобылев. И я. Мы растворились в безымянной звезде, окутали ее по периметру, превратившись в газообразное вещество. И в этом заключалось наше счастье. У нас не было жизни на земле. Нам суждено жить иначе, чем остальным земным людям. У нас другое предназначение. А Гоша ничего не подозревал. Получив наконец разрешение от министра, мы бросились на заработки, так кидаются на разработку золотоносной жилы авантюристы и искатели приключений. Гоша занимался производством, а я сбытом и спросом, разумеется, в виртуальном варианте. Мне присылали запросы, я отсылала их Саакяну, он где-то отгружал товар, грузил бочки с водой, переливал их в бутылки и пакеты, рассылая по адресам. Мы даже не встречались, только перезванивались, переписывались, переругивались. Последнее обстоятельство больше всего изводило меня. Казалось, чего бы проще, взрослые люди запросто могут обойтись без элементарного хипежа, так нет же, обязательно нужно качать права, доказывая другому собственное превосходство.
– Гош, ты не ори, а, – однажды не выдержала я. – Не ори. А то я повернусь и уйду.
– Куда? – спросил Саакян. – Куда ты уйдешь? Тебе некуда уходить.
– Ой-ой-ой, давай обойдемся без достоевщины. Уйти всегда можно. На сторону. Лучше левую. Куда глаза глядят можно уйти. На край света – тоже. На Луну – очень хорошее место. Улететь на звезду… – Я остановила себя.
Звезда – это святое. Это – мое личное. Нельзя трогать руками. И поминать всуе.
– Уйду, точно уйду от тебя, Гоша, ты мне не нравишься в последнее время. Зазнался, нос задрал, чего ты, а? Нам нужно крепко держаться за руки, чтобы никто не разорвал сцепку. Как там розлив? – спросила я без перехода.
Высказала горечь, нужно сделать остановку. Нельзя сильно гнать лошадей. Можно до погибели загнать. Гоша и так весь в пене и мыле. У меня типично женская логика. Не хочу ссориться с партнером. Делаю переходы, ставлю ударения, применяю метафоры. А Гоша не понял моего благородного порыва. Он вдруг сорвался с тормозов и наговорил мне гадостей, дескать, он пашет, как вол, как буйвол, а я сижу за компьютером и погоняю его кнутом. У него уже есть один кнут. В руках у жены. И еще один бич он не перенесет. Моральное состояние Саакяна вызвало во мне подозрение: либо Гоша нашел себе другого партнера, либо окончательно слетел с вешалки. Такое часто случается с «новыми русскими». Не успеют зарегистрировать предприятие и тут же слетают с оси.
– Угомонись, Гоша, все нормально, надо заново пересмотреть наши функциональные обязанности. Если ты считаешь, что я слишком мало делаю, значит, надо добавить мне нагрузку. Я тебе, Гоша, не капризная барышня. Я тоже могу разливать по стаканам живительную влагу.
Я развеселилась. Представила, как сижу на камешке и лью воду на жернова российского капитализма. Вода течет мимо пальцев, струится, журчит, стремясь убежать на волю. А я удерживаю, ограничиваю, измеряю, останавливаю. Бутилирую. Пакетирую. Природа планеты в моих руках.
– Посмотрим, – буркнул Саакян. Хмурый и неврастеничный от природы, обычно Гоша умеет держать себя в руках, но в последнее время совсем распустился. Мы повесили трубки одновременно. Каждый остался при своем мнении. Никто никого не переубедил. Только разнервничались, разозлились, и ради чего мотали нервы друг другу, никто толком не объяснит. Кажется, я научилась понимать мужчин. Всех, какие имеются на белом свете. Могу объяснить тонкий изгиб души любого индивида мужского пола. Но иногда ничего не понимаю. Кто бы мне объяснил, с чего это Гоша взъелся на меня? Раньше я бы непременно побежала советоваться с мамой. А сейчас сама могу давать консультации по разным психологическим коллизиям. Мама уже не может вскрывать суровые реалии изменившегося мира. Мамин скальпель притупился. Взгляды безнадежно устаревают. Принципы ветшают. Во всем требуется обновление. Даже во взглядах.
И тогда я решила посетить источник. Поехала к Саакяну на производство. Решила съездить в разливочный цех, чтобы одним глазком взглянуть на стеклянную тару, бочки, печати, накладные, на ящики и другую лабуду. Всем этим Саакян занимался в одиночку. Типа – мужское дело. Саакян все-таки восточный мужчина. Где-то глубоко в корнях у него этот самый Восток сидит. Производство должно быть в мужских руках, а женское дело организовать и оформить, повернуть флюгер в нужную сторону. Настал час, когда флюгер остановился, замерев в недоумении. Не понимает, куда нужно двигаться. Ветер свободно обдувает его, а он торчит, как запаянный, совсем помертвел. Надо подтолкнуть, расшевелить, поймать порыв ветра. И тогда все наладится.
Я добралась до какого-то дома, долго справлялась у прохожих, выясняя, туда ли приехала. Выяснилось, что туда, направление выбрано верно, компас не обманул. Старинный дом с облупившимися стенами. На первом этаже на шатких петлях повисла железная дверь, ржавая, изъеденная временем. Я робко толкнула кусок металлолома. Дверь не сдвинулась с петель. Тогда я осторожно пролезла в щель, прошла через пустую комнату, увешанную толстыми трубами вдоль и поперек, наконец очутилась в странном помещении. Замызганная раковина с проржавевшим краном, фляги, ведра, ящики, грязные бутылки, сваленные в кучу. Какой-то щуплый мотопарень в каскетке козырьком назад наливал в пустую бутылку воду из-под крана. В бутылке торчала огромная воронка.
– А вы кто? – спросила я.
Я все еще надеялась, что ошиблась, забрела в этот подвал случайно, перепутала адрес, дом, номер, улицу, город. Страну, в конце концов.
– А ты кто? – Мотопарень с непомерным удивлением уставился на меня, дескать, шляются тут всякие, мешают трудовому процессу.
– Я Инесса Веткина, а где Георгий Михайлович?
Мотопарень промолчал. И я возликовала. Козырек не знает, кто такой Саакян, видимо, впервые слышит уникальное имя. Я ошиблась, перепутала. Пойду искать настоящий адрес. И найду настоящий цех по розливу волшебной воды. Источник с моими надеждами.
– Гоша сейчас подойдет. Он груз отправляет, машину ждет, – сказал наконец мотопарень и потерял ко мне всяческий интерес. Он налил в бутылку воды, обтер ее грязным полотенцем, поставил в ящик. Бутылка гневно громыхнула. Мотопарень помазал кисточкой какую-то бумажку и пришлепнул к бутылке. Бумажка перекосилась, не желая прилипать к мокрому стеклу. У меня тоже подкосились ноги. В прямом и переносном смысле. В голове зашумело. Сердце заколотилось. По всему городу плакаты расклеены. Кто придумывал глубокомысленные тексты? Кто сочинял рекламу? Какая дуреха?
Металлическая дверь забренчала, загудела, загремела, и в подвал вкатился долговязый Саакян. Гоша олицетворял производственный процесс. И я больно прикусила губу. Я знаю Саакяна тысячу лет. Гоша не мог создать другой цех. У него не хватило бы мозгового масла в голове, чтобы придумать что-нибудь стоящее. Он мог построить только такой цех. И никакой иной. Настоящий цех может построить другой человек, только не Гоша. Ему не дано созидать. Саакян низкопробный партнер. Инесса Веткина ринулась в объятия недееспособного подельника. Бизнес можно закрывать. Прямо сейчас. И если я этого не сделаю, непотребный разливочный цех закопает в землю инспектор районной СЭС ровно через неделю. И осиновый кол вобьет. В назидание потомкам.
– Что ты тут делаешь? – гневно уставился на меня восточный мужчина Гоша Саакян. Невинный взгляд, честные глаза. Все, как всегда. Гоша при исполнении. Саакяна может исправить только могила.
– Гоша, а что это такое? – спросила я, обводя рукой круг. Не удержалась, не устояла. Съязвила, называется. Опять-таки на свою голову.
– А что ты хотела увидеть? Современную лабораторию? Рабочих в белоснежных халатах? Очистители последнего образца? Кондиционеры и конвейеры? Деньги иначе не заработать. Тебе деньги не нужны, – зло бросил Саакян, – ты духовной пищей питаешься. А у меня семья, ребенок больной. У меня не было другого выхода.
– Но ты же других детей заразишь. Какой-нибудь холерой. Чумой. Сибирской язвой, в конце концов. Покупатели поверили нам. Они же пьют эту проклятую воду, считая ее целебной, Гоша! Ты – враг, преступник. Никто не имеет права манипулировать чужим здоровьем. Тем более ты, Гоша. Ведь ты знаешь, что такое – больной ребенок, – я выставила вперед руку. Саакян прошел мимо и убрал мою руку, как нечто, мешающее проходу.
– Не «что такое», а кто такой. Он человек – мой ребенок, Инесса, и ради его спасения я пойду на все. Надо будет взорвать город – взорву. Планету – взорву планету! – крикнул он.
