Текст книги "Не доставайся никому!"

Автор книги: Галина Романова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Ты всех-то в одну кибитку не сажай, – посоветовал проницательный Петр Иванович, доведя ее до подъездной железной двери. – Разберемся, бог даст. Я вот завтра газетку почитаю. Андрюшку по всем крайним подъездам пошлю.

– Как это по всем? – не поняла Алиса.

– Так Шурка твоя где жила? Правильно, в центре дома вашего, в среднем подъезде. А за вашим, торцами друг к другу, сразу два дома стоят, девятнадцатый и двадцать первый. И сходятся они аккурат по центру вашего восемнадцатого. Правильно я говорю?

– Да, правильно. Господи, никогда не задумывалась, – ахнула Алиса.

– Не ты одна, видать, – недобро хмыкнул Аристов. – Участковый-то твой тоже, похоже, не из догадливых. Не сказал, в каком конкретно доме-то был? Кого залили соседи?

– Не сказал.

– То-то и оно, а ты говоришь…

Аристов дождался, когда за ней закроется подъездная дверь. Перед этим настоял на том, чтобы Алиса, как в квартиру зайдет и запрется на все замки, ему из окна махнула, что все в порядке. И лишь потом, сгорбившись, ушел в дворницкую, где дожидался его Андрюшка. Зайти забрать пижаму и что-нибудь еще из теплых дедовых вещей Петр Иванович отказался наотрез.

– Бог даст, все наживем, дочка, – пообещал он ей на прощание. – Завтра позвоню…

Глава 6

Дома они разделили. Петр Иванович взял на себя двадцать первый, Андрюшка – девятнадцатый. В этом доме жили два его одноклассника. Не очень-то он с ними и контачил, а точнее – старался обходить стороной, больно уж заносчивыми те были. Но при нужде мог и за помощью обратиться, домашку списать там или сигаретку стрельнуть. Не отказывали вроде. Надеялся, что и теперь они его не пошлют.

Он позвонил сначала в Колькину дверь. Тот жил в среднем подъезде на третьем этаже за красивой, будто надутой дверью, пробитой замысловатым узором гвоздиками с блестящими головками. И звонок, прозвонивший где-то далеко в недрах, как будто не в их квартире, тоже звучал красиво. И Андрюшке тут же нарисовалась красивая сытая жизнь, которая могла быть у Кольки за такой вот нарядной вспученной дверью. С вкусной едой, нарядной одеждой, удобной новой мебелью.

Такая жизнь была у Андрюшкиных соседей: сытая и полная довольства. И из квартиры соседской всегда пахло чем-то вкусным, то котлетами, то супом, то жареными булками. Там часто смеялись, тетя Надя, хозяйка, любила громко петь. Ему лично нравилось, и он не понимал, отчего его отец вечно ворчит на нее и называет ее отвратительными словами.

Замок на Колькиной двери начал тихонько пощелкивать, и через минуту одноклассник предстал перед Андрюхой в одних трусах и с голыми пятками.

– О! – удивленно вскинул Колька заспанные глаза на Андрея. – Ты чего в такую рань? Воскресенье же сегодня! Мои на дачу укатили снег разгребать, боятся, забор сугробом завалит. Ты это… входи что ли, неудобно, да и холодно.

Андрей шагнул внутрь.

Хотел перед Колькой выглядеть по-взрослому собранным, озабоченным, недетское дело-то поручено, ёлки, но не выдержал и вздохнул с горечью.

Все так, как он и думал: чисто, светло, красиво, уютно. Пахнет то ли цветами, то ли духами. И еще омлетом! Этот запах он точно узнает из сотни других. Запомнил на всю жизнь после летнего отдыха в детском оздоровительном лагере, где и побывал-то всего один раз, но вот запомнил.

Омлет им почти каждое утро готовили в столовой. Иногда с колбасой, иногда с сыром или сосисками, но чаще всего с помидорами и зеленым луком. И таким он был вкусным, воздушным, золотистым, с румяной похрустывающей корочкой. Кто-то нос воротил, ворчал, что скоро кудахтать начнет от однообразия в завтраках. А Андрею нравилось. Он мог его есть и есть, не переставая, честное слово, и на завтрак, и на обед, и на ужин.

– Чего в такую рань? – повторил Колька и почесал лохматую со сна голову. – Я только через час вставать собирался, блин.

– Слушай, Колян, – Андрюшка с шумом втянул слюну, запах омлета сбивал с мысли, заставлял отвлекаться. – Тут такое дело… Короче, в вашем доме семья одна живет: муж, жена, двое взрослых сыновей. Мне надо про них кое-что узнать.

– Ты че, Андрон?! – вытаращил Колька глазищи. – Тут знаешь, народищу сколько живет?! И каждый почти с мужем, женой и детьми! Я здесь ваще никого не знаю! Даже на площадке вот одной живем, и то я не знаю никого. Ну, ты дал, ваще! За этим, что ли, пришел-то?

Он уже успел, не забывая попутно возмущаться, открыть дверь. И Андрею ничего не оставалось, как через нее выйти.

Ну, не знает и не знает. Не торчать же у него час целый. От одного запаха сознанку можно потерять. Да и времени нет. Надо к Севке идти. Тот через стену от Коляна живет, в соседнем подъезде. Если тоже начнет бухтеть, в репу ему точно зарядит.

Подумаешь, устроились, блин! Потревожить их не смей воскресным утром! Время уже полдесятого, между прочим. А они глаз продрать не могут. Им бы под крылышко Андрюшиного папашки, давно бы уже по тридцать кругов вокруг домов нарезали. И бутылки все пустые собрали бы, и жестянку из-под пива. Им, понимаешь, омлет жарят, а они проснуться не могут, чтобы его съесть. Как это называется? Правильно – зажрались!

Севка небось такой же – заспанный и гундосый. И пахнет у него в квартире тоже чем-нибудь душистым и вкусным.

У Севки из двери несло лекарствами, резко, терпко и неприятно. Он давно уже был на ногах и бегал по квартире с тазиком и полотенцем через плечо.

– Ты чего, Андрон? – спросил он, запыхавшись. – Случилось что?

– А почему вдруг? – не понял Андрей его заполошного взгляда. – Так просто зайти нельзя?

– Не заходил же прежде, – резонно заметил одноклассник. – Значит, что-то случилось. Что?

– А у тебя что? – качнул головой Андрей, указывая на тазик и полотенце. – Кто заболел?

– Бабушка, – с неожиданной печалью отозвался Севка и швырнул тазик на пол. – До весны, наверное, не доживет. Так мать говорит… Жалко. Я ее люблю…

У Андрея защипало в носу.

Страшно признаваться, но ему вот лично любить некого! Некого вообще!!! Нет, он тоже заботился, опекал, бегал и с тазиками, и с полотенцем, и с пивом откупоренным, но…

Но при этом он люто ненавидел то, что делает. И люто ненавидел тех людей, которые его к тому принудили. Это было его грехом, его постыдной тайной, за что он немного ненавидел и себя.

– Слышь, Севка, – начал он ломающимся неприятным голосом, совсем непохожим на его. – Если я не вовремя, то уйду. Ты только скажи. Просто мне надо навести справки об одной семейке, вот я и зашел, они в вашем доме живут. Но если я тебе мешаю…

– Не парься, Андрон, – Севка вытянул в сторону руку, сдернул с вешалки куртку, надел ее и вышел к нему на лестничную клетку. – Мне тоже надо отвлекаться. С утра до ночи стоны, плач, мать орет, отец пыхтит, глаза прячет. Бабушка стонет. Тоска-аа, блин… Так вот жить да жить, а потом – хрясь, и в ящик… Что за семья-то? Чем они тебе нагадили?

– Понимаешь…

Легенду они с дядей Петей придумали отменную, и Андрей несколько раз Севке ее пересказал, как задание по истории у доски в школе. Но то была легенда для сытого Кольки с заспанной недовольной мордой и несъеденным остывающим омлетом. Для Севки эта история была чистой лажей. Он прямо так сразу и сказал, и глянул на одноклассника с обидой, как большой серьезный мужик.

– Чего, решил, я лох совсем, да? – засопел Севка. – Думаешь, не знаю, что у нас тут на районе творится?

– А че? – настороженно откликнулся Андрей.

– А то! Сначала тетку какую-то раздавили между домом восемнадцатым и магазином. Потом в том же самом восемнадцатом доме девку какую-то молодую на куски порезали.

– Жива она, – проворчал Андрей.

– Мне-то что? Мать сказала, что порезали на куски, я повторил, – Севка тронул его за рукав залатанной сегодня ночью Аристовым куртки, свел его на два лестничных пролета вниз, присел на корточки, увлекая Андрея и понизив голос до шепота, спросил: – Говори, что конкретно хочешь узнать? Только без дураков, ну?..

Аристова дома не оказалось. Дверь была заперта. Ключи у Андрея, конечно, имелись. Дядя Петя сразу сделал ему дубликат и вручил со словами: открывать, когда рядом никого не будет. И он мог зайти, запереться, сделать себе яичницу с колбасой, попить чаю с булкой, вечером свежую покупал сам лично. Но сидеть сейчас одному в комнате сил не было. Тайна, которую рассказал ему Севка, жгла душу. Ей не терпелось сорваться с языка. Усидишь тут!

Андрей выбежал из подъезда, покрутился во дворе, надеясь обнаружить Петра Ивановича с большой совковой лопатой, но бесполезно. Того нигде не было видно. В магазине тоже Аристова не оказалось. И тогда Андрюха решительно взял курс на дом номер двадцать один.

Точно он там! Они же договаривались, что каждый будет окучивать по одному крайнему подъезду. Андрей в девятнадцатом доме, а дядя Петя соответственно в двадцать первом. До крайнего подъезда в подшефном девятнадцатом Андрей так и не дошел. Там делать ему было нечего. Не жили в нем люди в таком составе.

А вот в соседнем…

– Ты понимаешь, Андрон, моя бабуля, еще когда на ногах стояла, любила на табуретке возле подъезда посиживать. Скамейки не жаловала, они далеко от дверей, машины ездят, народ мечется, ее это раздражало. Она вынесет свою табуретку, постелет на нее кусок одеяла и сидит почти весь день. Иной раз про обед забывала, – рассказывал ему Севка. – Так вот, с ее места весь двор как на ладони. Все и всех видать. К вечеру такие новости приносила, что хоть садись и роман пиши. Кто с кем живет, кто кому изменяет, у кого ребенок нагулянный. Отец ругался, а мать всегда слушала и охала без конца. Про тех людей, которыми ты интересуешься, она давно уже говорила, что семейка еще та! Ходят, говорит, по двору, будто волки, на людей косо смотрят, не улыбнутся ни разу, вечно оглядываются, прежде чем в подъезд войти. А мамаша, говорит, у ребят вообще зверина. Так вот, однажды…

Однажды в вечернюю сплетню внес коррективу доселе молча и с неудовольствием слушавший бабий треп Севкин отец. Посопев и пошелестев развернутой газетой, которой он отгораживался от баб, он вдруг заявил, что тетка зверского вида никакая этим парням не мать. Женщины удивленно замолкли, потом ударились в спор. Но отец твердо стоял на своем и даже предъявил доказательную базу. Он будто бы несколько раз оказывался рядом с этими людьми в магазине. И стал нечаянным свидетелем того, как парни называли тетку всякий раз по-разному, то Надей, то Луней, но ни разу матерью никто ее не назвал.

Надей ее в самом деле звали, подтвердила тогда бабуля. Она почти всех в округе знала в лицо и по имени, а иногда и фамилию в память вносила, если удавалось ее раздобыть. Так вот, в том, что женщину зовут Надеждой, бабуля была уверена. Но при чем тут Луня какая-то? Похоже на кличку, так? И почему не мать-то? Если они ее сыновья, с чего не назвать мать матерью, верно?

Короче, тема эта в их семье муссировалась достаточно долго. До тех пор, пока бабушке не стало окончательно плохо и она не слегла. Потом уж было не до разговоров.

– Понял теперь, Андрон?

– Да будто бы… Зачем только? Зачем им это? Странно, правда?

– Что странно? Притворство их? – уточнил на всякий случай Севка, прежде чем уйти домой.

– Ну! Вранье это самое зачем? Ну не мать, и что? Сестра или там знакомая? Чего брехать-то?

– Значит, есть причина, – загадочно померцал глазами одноклассник и запахнул на голой груди куртку плотнее. – Бабуля их беглыми каторжанами назвала, когда вранье-то отец вскрыл. Беглые, говорит, надо участковому сообщить.

– Сообщили?

– Да нет, Андрон, не успели, – Севка задрал голову вверх, скользнул взглядом по лестничным пролетам, вздохнул с тревогой. – Когда дней остается у человека очень мало, разве ему до того, кто и каким именем зовется? Да и глупо это. Мало ли кто как кого называет, так?

Спорить было сложно. Отец Андрея, к примеру, его мать называл паскудой, иногда сволочью, редко лялькой, хотя по паспорту она совсем и не Ляля.

Но все же что-то в этом во всем было. Нечистота какая-то.

Они попрощались, Севка ушел. А Андрей тут же бегом в дворницкую каморку. А там пусто. И во дворах нигде дядю Петю не видать. Неужели до сих пор крайний подъезд окучивает? Идти туда или нет? Не пойти, ждать мочи нет. Пойти – значит Петра Ивановича подставить. Он ведь тоже пошел туда с легендой, да с какой! Сам техник-смотритель ему накануне вечером руку жал и благодарил сердечно за инициативу и изобретательность.

– А то у нас ведь как, Иванович?! – восклицал молодой парень, прибывший в их ЖЭК из службы трудоустройства всего лишь месяц назад. – Сидят, молчат, заявок не делают, потом у них рвануло, они все этажи подряд залили, а ЖЭК виноват, что вовремя не сработал. Нонсенс!

Вот по инициативе Аристова этому нонсенсу и не должно было случаться впредь. Потому что пошел он по квартирам якобы с ревизией топливной и водопроводной системы. И бумагу ему даже соответствующую в ЖЭКе выдали. И подпись с печатью поставили, чтобы бдительный гражданин его мог на порог пустить.

Нет, идти туда Андрею нельзя. Да и где конкретно искать? Аристов же должен весь дом полностью обойти, а не один подъезд, чтобы не вызвать подозрений выборочной проверкой.

Паренек долго топтался у подъезда, в котором жил сам и где поселился теперь Аристов. Тонкая подошва стареньких кроссовок, казалось, сделалась железной, так от нее было холодно ступням. Толстовка под курткой тоже ни черта не грела. А с чего ей греть-то, если мать спьяну ее в бак с кипящим постельным бельем забухала и кипятила потом час? Чуть на нитки не расползлась и тонкой стала, что та майка. Треники под джинсы не надел, они чуть ниже колена были, выделялись под джинсовой тканью, как панталоны бабьи. Надо было все же их надеть, кто его теперь видит? Это в школу в них нельзя, а сегодня ведь воскресенье.

Замерз он так, что подбородок стал трястись, а коленок почти не чувствовал. Подумал и пошел все же в каморку Аристова. Вскипятил по новой чайник, сварил два яйца всмятку, нарезал колбасы, хлеба и сел прямо там – за шкафом – перекусить. Есть старался медленно, хорошо пережевывать, не глотать кусками. Поначалу получалось, но потом снова сбился и заспешил. Дурацкая привычка, но попробуй от нее избавься! Если не поторопишься, либо из-за стола пьяные родители погонят, либо последний кусок отберут, чтобы было чем закусить.

Андрей вздохнул, посмотрев на опустевшую тарелку. Перевел взгляд на колбасную жопку: оставлять или нет Аристову? Мало ведь, все равно не наестся дядя Петя, а ему, Андрюхе, в самый раз последнего червя заморить. Схватил с доски колбасный кусок, резво очистил, впился в него зубами и съел через минуту. Убрал все со стола, ополоснул посуду, смел крошки, тут и замок дверной защелкал.

Пришел!

– Дядя Петя, я тебе сейчас что расскажу! – Андрюшка вылетел в крохотный коридорчик, где даже стол обеденный не уместился бы, и едва не налетел на Аристова. – Я такое узнал!

Тот обошел его взглядом, как пустой ящик почтовый, молча разделся, сунул шапку в рукав, повесил пуховик на гвоздь, снял ботинки, напялил старые тапки, они у него от тюремной жизни остались. Осторожно отодвинул с дороги Андрея, прошел по ковровой дорожке в комнату, сел на диван. Сидел какое-то время молча, тупо глядя перед собой, а потом вдруг спрашивает:

– Ты поел?

– Да.

– Что поел?

– Яйца сварил, колбасу доел, чай пил с булкой, тоже…

– Что тоже?

– Тоже доел.

На его щеках вспыхнули два багровых пятнышка и тут же начали расползаться по всему лицу, словно зараза какая-то. Ему сделалось нехорошо и стыдно. Нехорошо от того, как вел себя с ним дядя Петя. Отстраненно, холодно, будто с чужим. И стыдно за то, что сожрал все и ему ничего не оставил.

– Еще есть хочешь? – спросил Аристов и только тогда поднял на Андрюшку глаза, но смотрел без укора, с заботой даже. – Там в пакете у двери продукты, разбери. Пожуй че-нить.

Даже если бы и голоден был Андрюха, аппетит утратил бы тут же, настолько непривычно было видеть своего друга и покровителя в таком состоянии. Не то что он бывал прежде болтлив, но чтобы так вот неразговорчив…

Этого прежде за ним не водилось.

– Что-то случилось, дядь Петь?

Андрюшка вернулся из коридорчика с пакетом, в котором лежали банки со шпротами, буханка черного хлеба, пачка сливочного масла, упаковка пряников шоколадных и батон докторской колбасы. Присел рядом с Аристовым на диване, вздохнул.

– А я только что чайник вскипятил. Может, попьем чайку с пряниками шоколадными?

– Ты попей, Андрюшка, попей, и вот еще что, – Аристов повернулся к нему, потрепал по макушке, глянул в глаза, как приговор прочел. – Собирайся потом и домой марш.

– Как домой?! – оторопел Андрей. – Почему домой?!

– Так надо, – тихо и властно приказал Аристов и снова сел на диван, к нему боком. – Выпей чаю, поешь, с собой возьми че-нить и дуй домой… Так надо, понял!

– А как же то, что мы с вами сегодня замутили?

Пацан так обиделся, что побоялся разреветься тут же, прямо сейчас, как девчонка последняя, как сопливый нытик. И будет тереть сопли и слезы рукавом и всхлипывать. Стыдоба! Поэтому, собрав в кулак все имеющееся у него мужество, Андрюха сдержался и срывающимся голосом спросил:

– А как же то дело, дядь Петь? Бросить его, да?

– Забудь, – снова очень тихо, но внушительно обронил Аристов. – Про все забудь и дуй домой. И сюда больше… Сюда, пока не позову, не ходи.

– Помешал я, да?! – Слезы все же брызнули из глаз, злые, со свирепым напором, и он начал орать, бегая по тесной комнатушке и собирая свои нехитрые пожитки: – Помешал! Я всем мешаю! Всем!!! Сначала родичам, они давно меня на бутылку променяли, теперь вам!!! Что там, а? Что я пропустил?! Да пошли вы все, скоты!

Он сунулся в дверь, но громадная, тяжелая пятерня вцепилась в полу куртки и немедленно отбросила его обратно. Андрюшка пролетел полметра, споткнулся и припечатал спиной шкаф, разгораживающий комнату. Стало только хуже. К злой обиде на всех взрослых, так вот запросто отрекающихся от него, когда им вздумается, прибавилась теперь еще и ссадина на макушке. Он заплакал уже навзрыд, совсем не заботясь, что его сочтут слабаком и хлюпиком.

– Ты чего, а? Ну чего разошелся, Андрюшка? – Аристов заходил по тесной конуре туда-обратно, руки за спиной. – Чего вопишь? Дома тебе надо побыть, понял? А по тому делу, что вчера мы с тобой мусолили, не суй носа больше никуда, понял?

– Но почему? Почему забыть? Я такое узнал!

Он закрыл голову руками, будто боялся, что Аристов его бить начнет, и выглядывал из-под локтей, как из убежища. Знал, что дядя Петя терпеть не может, когда он вот так садится, и все равно сидел. Чтобы позлить его, что ли?

Но тот сегодня не стал ворчать, не поучал его избавляться от дурацких привычек, мол, здесь его никто не обидит и бояться ему нечего и закрывать голову не от кого, а сел неожиданно с ним рядом точно в такой же позе: подтянув коленки к подбородку и закрыв голову руками.

– Я тебе что сказал, пацан? – спросил Аристов после длинной паузы, нарушаемой лишь их тяжелым дыханием. – Я сказал, забудь, так?

– Так, а почему?

– По кочану! Потому что… – Петр Иванович осекся, снова вздохнул, рукой достал Андрюшину голову, притянул ее и прижал через мгновение к своему плечу. – Потому что узнала она меня, малый!

– Кто?! Кто узнал? – ничего не понял Андрюшка, но жалость к этому суровому надежному мужику громадным воздушным шаром забила все внутри, не давая ни дышать, ни шевелиться. – Дядь Петь, что стряслось-то?!

– Потом… – тот снял руку с его головы, ухватил за воротник куртки и потянул с пола. – Ступай домой, и сюда пока ни ногой. Обещаешь?

– Ну…

– Не нукай, а обещай! Ради нашей с тобой дружбы, пацан, обещай мне, ну! – Аристов поднял на него стылые, как февральские полыньи глаза, полные самых настоящих слез. – Обещай мне, малец, что с тобой ничего не случится, пока меня… Обещаешь?

– Обещаю, – соврал Андрюшка, скрестив в карманах куртки два пальца.

– И еще… – Аристов начал подниматься по шкафу, с трудом выпрямляя артритные колени. – Еще… Предупреди Алису. Скажи ей… Нет, ничего не говори. Просто, если со мной, если я… пускай уезжает куда-нить подальше.

– А я??? А как же я???

Андрюха сорвался с места, кинулся к пожилому дядьке, за неделю ставшему ему родным отцом, дядькой, дедом, всем, кем угодно, но родным. Ухватился за его шею, прижался щекой к толстому свитеру грубой вязки и снова разревелся.

– А как же я, дядь Петь?! Мне куда ехать?! Эти сволочи пьют пятый день, из комиссии приходили, про меня спрашивали. Отправят в детский дом, как я там, дядь Петь?! Ты че, снова, да?!

И вот тут Аристов его оттолкнул. Грубо, зло оторвал от себя, прошипев напоследок что-то гадкое и непристойное. Потом зажмурился, замотал головой, застонал.

– Уходи!!! – взревел он через минуту. – Уходи, а то прибью, гаденыш!!!

Не помня себя, не различая, где стена, где дверь, где лестница, плохо соображая, куда вообще он движется, Андрей вылетел из дворницкой, потом из подъезда и стремглав помчался по заснеженной улице вдоль трамвайных путей. Он никогда больше, ни за что не вернется к этому человеку! Да пошли они все…