Текст книги "Ты у него одна"

Автор книги: Галина Романова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава 9

Тетя Зина по месту прописки отсутствовала. Эмма трижды за сегодняшний вечер спускалась к ней на первый этаж и трижды возвращалась домой ни с чем. Почему только она сразу не спустилась с ней вместе, чтобы разжиться номером машины неизвестной дамы, ведущей за ней негласное наблюдение. Может быть, это помогло бы пролить какой-нибудь свет на происходящее. Но додуматься в нужный момент не смогла, а может, не захотела, и как результат – бесплодные спуски-подъемы в лифте с четвертого на первый этаж и обратно.

Эльмира зашла к себе, заперла дверь и застыла на пороге гостиной.

Господи! Пусто-то как! Никогда еще с момента гибели родителей квартира не казалась ей такой необжитой и неуютной. Вся роскошь интерьера, предмет ее всегдашней гордости, не стоила теперь для нее гроша ломаного. Плевать ей на эти четыре безлюдные комнаты общим метражом почти в сотню квадратов. Что в них проку, если они не оглашаются ничьими голосами! Какая радость от всей этой встроенной электронной дребедени в кухне, коли угощать ей некого и готовить не для кого. Раньше хоть Данилу могла порадовать. Матери его готовила, когда та была не в силах делать это сама. Пусть ни слова похвалы от последней никогда не слышала, что тут поделать – таким неприятным человеком та уродилась. Но, скармливая ей приготовленное, Эмма видела, что той нравится. Пусть не хвалила, но все съедала до последней крошки.

А теперь… А теперь блеснуть своими кулинарными способностями было не перед кем. Сама на лету все хватала. Бутербродики, замороженные продукты, полуфабрикаты. Думать о том, чтобы сунуть в духовку курочку с картошкой да запечь их под сметанным соусом, ей казалось смешным.

Медленно, комнату за комнатой, Эльмира обошла квартиру и вышла на лоджию. На улице сильно потемнело, хотя время было еще смешное – восемь часов вечера. В природе все затихло и напряглось. Ни один листочек не колыхался, устало поникнув под густым слоем августовской пыли. Где-то вдалеке зарокотал гром, и небо прорезали сполохи молнии.

Ежась и сотрясаясь мелкой дрожью, Эльмира изо всех сил пыталась преодолеть леденящее чувство одиночества, захлестнувшее ей душу. Она обняла себя за плечи и попыталась отвлечься, наблюдая за редкими прохожими, спешащими укрыться в домах от надвигающейся грозы. Но то, что она видела, ранило ее.

Молоденькая парочка, смеясь и целуясь, бежала к дому напротив, на ходу отыскивая ключи.

Пожилая супружеская пара, обнявшись, торопилась к припаркованной на стоянке машине. ОН нес тяжелую сумку и что-то шептал ЕЙ на ухо, заботливо подталкивая несколько неповоротливую жену.

Молодой папа стремительно катил по тротуару детскую коляску и что-то кричал, подняв голову кверху. Кричал и, наверное, счастливо улыбался. Со своего балкона Эмме было не разглядеть, но наверняка там его ждала ОНА.

– Каждой твари по паре… – прошептала она едва ли не с ненавистью. – Боже, как же мне плохо! Как мне плохо одной…

Чувство собственной ненужности особенно остро нахлынуло на нее с первыми сильными порывами ветра, брызнувшим ей в лицо крупными холодными каплями дождя. Вцепившись в перила обеими руками, Эмма сильно наклонилась вперед, нависнув над десятиметровой пропастью. Она смотрела вниз, силясь понять, для чего она существует в этом мире.

Для кого?! Кто встретит ее, когда она вернется?! Кто проводит ее, когда она уйдет?! «Никто, никто, никто», – застучал по веткам и подоконнику дождь, набирающий силу.

Что изменится в этом мире, если ее не станет?! Кто заплачет по ней, умри она сейчас?! «Никто, никто, никто», – скорбно вторил дождю воющий, раздирающий душу ветер.

В каком-то непонятном гипнотическом трансе Эмма выпрямилась. Занесла одну ногу над перилами, свесила ее с балкона и совсем уже было собралась сигануть головой вниз, когда увидела его…

Малыш, назвавшийся не так давно Вениамином и заставивший ее изрядно помучиться в непонятном порыве чувств, стоял на углу дома под проливным дождем и, подняв мокрую головенку в направлении ее балкона, грозил ей кулачком.

Эльмира, как ошпаренная, отпрянула назад.

Господи! Что она удумала?! Что удумала?! Еще секунда-другая, и она бы точно прыгнула. Сомнений нет – прыгнула бы. То состояние, в котором она пребывала сейчас, с трудом можно было назвать помутнением рассудка. Это было нечто большее. Отрешившись от всего плохого, она словно погружалась в фазу сладостного небытия. И самое главное, что ей искренне хотелось верить, что так и будет. Ведь понимаешь умом, что ничего ТАМ, кроме мрака, нет и быть не может, а верить хочется.

Маленький…

Эмма едва не задохнулась от волны нежности, которая накрыла ее с головой при мыслях о мальчике. Он все еще продолжал стоять на углу дома и грозить ей кулачком. Маленький, весь насквозь промокший в своих ветхих шортиках и вылинявшей футболке.

Что он делает там в такую погоду? Почему смотрит именно на нее и к тому же грозит ей? Неужели… Неужели он догадался о ее постыдных намерениях?! Тогда… откуда в таком малыше столько участия к чужой судьбе? К судьбе постороннего человека, увидеть которого пришлось случайно всего лишь один раз. Эта женщина, сопровождавшая его и якобы следившая за ней…

«Это не случайно! Все, все, все не случайно! И визит ранним утром, и это его участие… Все это не случайно! Этот малыш… Да, да, да! В нем все возможные ответы на многочисленные вопросы…» Эти мысли с бешеной скоростью носились в голове, пока Эльмира бежала вниз по ступенькам. Дожидаться лифта, который застрял где-то наверху, у нее не было терпения. Как не было и уверенности, что малыш будет продолжать стоять под проливным дождем.

Но он все еще был там. От своего подъезда Эмма отчетливо видела плутоватую улыбку на его симпатичной мордашке. Вот он подносит ладошку к губам, посылает ей воздушный поцелуй и затем резко разворачивается и бежит куда-то за угол.

Эмма сорвалась с места и метнулась следом. Она летела, не разбирая дороги. Косая стена дождя мгновенно вымочила ее тонкую рубашку, до неприличия обрисовав ее ничем не стесненную грудь. Джинсы стали сырыми и мешали бежать. В довершение всего она где-то растеряла домашние тапочки и бежать пришлось босиком, что опять-таки украло минуты две-три.

Она выскочила за угол дома, уже лишившись всех надежд на то, что увидит этого маленького сорванца, который волей случая предотвратил ее идиотскую попытку самоубийства. Но он продолжал ее удивлять. Он все еще находился в поле зрения, застыв маленьким столбиком у бока темной иномарки. Он все еще смотрел на нее и улыбался. Потом даже помахал ей рукой. Но стоило Эмме сделать пару шагов в его направлении, как передняя дверца машины открылась, и мальчика кто-то грубо втащил в салон. Все происшедшее заняло не более минуты. Машина укатила, тут же растворившись за густой сеткой дождя. Эльмира еще какое-то время стояла, глядя ей вслед. Потом развернулась и быстрыми шагами поспешила домой.

Одна тапка нашлась около подъезда. Вторая… была найдена не ею. Ее крепко держал в руке ее Данила, застывший на пороге их квартиры и с какой-то хищной недоверчивостью наблюдавший за ее возвращением.

– Та-аак! – Ноздри его затрепетали. – Что на этот раз?!

Эльмира молча прошествовала мимо него, на ходу снимая с себя сырую одежду. А плевать ей на его чувства! Не нравится – пусть не смотрит. А ей совершенно ни к чему воспаление легких получать и тому подобную сопливую дребедень из-за его моральных принципов. На каких там, Вера говорила, машинах теперь разъезжают его дамы? На «Ягуарах»? Пусть на них и таращится. А она, в конце концов, в своем доме. Хочет – ходит в одежде, хочет – голышом. Ну а если кому-то это не нравится, пусть пишут рапорт!

Все это мстительной жилкой билось в виске, пока она шествовала в одних трусиках к двери своей комнаты. Мокрые джинсы с футболкой она бросила где-то по дороге, даже не обернувшись на следовавшего за ней по пятам Данилу. То, что он идет следом, она ощущала по легкому поскрипыванию кожи его жилетки и штанов. Пижон! Дамы с «Ягуарами» предпочитают таких вот упакованных, лоснящихся черной кожей мальчиков? С выщипанной грудью, голыми бицепсами и хвостатыми головами? Что в них, в этих головах, их, конечно же, не колышет. Им нужен плейбой для выезда, и тут как тут такие вот гривастые, мутноглазые данилки, готовые по щелчку кнута служить у их ног и в их постелях.

Она вдруг резко тормознула и, не стесняясь, повернулась к нему лицом. А чего, собственно, было стесняться, если они пять лет прожили мужем и женой…

– Чего тебе нужно?! – сквозь зубы процедила Эмма, тут же уловив, как прикрылись его глаза набежавшей непроницаемой мутью. Он и раньше прибегал к такому приему, когда не хотел допускать к своим мыслям посторонних, прибегнул к нему и сейчас.

– Мне? – Он попытался изобразить удивление. – Да вообще-то ничего. Просто хотел узнать, кого ты преследовала, теряя обувь на ходу? Квартира опять открыта настежь… Не боишься, что в один прекрасный день вернешься к пустым стенам? Пока бегаешь за призраками, кому-нибудь может прийти в голову снять с твоих стен несколько картин, например. Или, скажем, разжиться бытовой техникой. Не боишься?

– Нет! – отрезала Эмма, не без удовольствия отметив, как старательно отводит Данила глаза от ее нагого тела. – Чего мне бояться, у меня муж крутой! По щелчку вмиг все будут наказаны. Хотя…

– Хотя?

– Хотя, наверное, есть и покруче, раз лишили его возлюбленной…

Глаза его стали темнее грозового неба за окном. Он поднял растопыренную ладонь на уровень ее лица и, с трудом сдерживая ярость, прошипел:

– Как бы я тебя сейчас… Ты… Ты… Чудовище! Избалованное, изнеженное чудовище.

– Ну ударь меня, ударь! – Нельзя было его провоцировать, конечно же, нельзя, но ее уже понесло, и остановиться она была не в силах. – Ударь меня, такую гадкую! Потому что я осмелилась осквернить своим гнусным языком светлую память о твоей Елене Прекрасной! А она тебя обманывала! Обманывала самым примитивным, самым простым и избитым способом!

– Да? И как же? – Он, конечно же, ей не поверил. Ухмыльнулся недобро одними губами, старательно удерживая взгляд на уровне ее подбородка. – Как же, по-твоему, она меня обманывала?

– Она?

Эмма вдруг струсила. Зачем она проболталась? Зачем? Не нужно было заводить разговор о его женщине. Совсем не нужно…

– Чего же ты медлишь, говори.

– Она врала тебе про беременность. Вот! – Эмма испуганно отступила на шаг назад и тут же уперлась спиной в притолоку двери. – А чего ты?! Это правда! Ленка твоя была бесплодной! И тебе она все врала. И вполне возможно, что и о чувствах своих врала тоже. А ты уши развесил, как…

– Как кто?

Он еле-еле себя сдерживал. Она видела, каких сил ему это стоило. И даже вжала голову в плечи, когда он сделал шаг по направлению к ней. И даже прикрылась руками, когда его руки метнулись к ней. Но он не ударил. Данила вцепился ей в плечи и свистящим шепотом, мало напоминающим его голос, возопил:

– Где ты была сегодня?! У кого ты узнавала о ней?! Отвечай сию минуту!!! С кем ты разговаривала?! Ну!!!

Он принялся трясти ее, да так, что она пару раз ударилась головой о притолоку, больно прикусила губу и почти тут же почувствовала солоноватый привкус во рту.

– Эмма! – Данила впервые за сегодняшний свой визит назвал ее по имени. – Посмотри на меня! Открой глаза немедленно!

Она зажмурила их еще крепче и в тот самый момент, когда он снова позвал ее по имени, вскинула руки ему на плечи и изо всех сил прижалась к нему.

– Не отталкивай меня, не надо! – взмолилась Эмма, почувствовав, как он мгновенно напрягся. – Данила, пожалуйста… Не отталкивай меня! Мне страшно… Ты не можешь себе представить, как мне страшно.

– Кого ты боишься?

Ей почудилось или голос его стал чуть теплее? Чуть глуше и чуть теплее. Или ей это только почудилось? Нет, в самом деле. Напряжение его отпустило. И руки его сместились с ее плеч на талию, медленными, заученными движениями начали массировать ей позвонки.

– Кого ты боишься, Эмма? Тебе кто-то угрожает? Ты должна мне все рассказать. Слышишь? Должна! Иначе я не смогу тебе помочь.

– Да, да… Я непременно все тебе расскажу. Все…

Рассказывать было абсолютно нечего. Все ее страхи могли оказаться мимолетными депрессивными всплесками неустойчивой психики взбалмошной эгоистичной особы, требующей к своей персоне элементарной чуткости. Ему же об этом знать было ненадобно. Пусть таким вот обманным путем, но она завладеет его вниманием. Пусть эта нежность, с которой он сейчас целует ее, будет украдена ею. Пусть все это длится всего лишь миг, но пусть он будет, этот миг…

Глава 10

– Я ничего не знаю ни о каком мальчике. – Данила в раздражении схватился за кожаные брюки и нервно сунул ноги в штанины. – Все твои домыслы о моем непосредственном участии во всем этом выеденного яйца не стоят. Это просто совпадение.

– Оно не может не показаться странным. – Эмма вслед за ним встала с кровати и потянулась за халатом. – В прошлый раз ты возник на пороге квартиры одновременно с этим малышом. К тому же этот пакет… Я не видела, кто его доставил, но он оказался в твоих руках.

– Так ты что же… считаешь, что это я тебе его подбросил?!

Данила замер в комичной позе: брюки натянуты до середины бедер, руки продолжают их удерживать. Рот слегка приоткрыт от изумления. Картина, более чем свидетельствующая о его потрясенном изумлении и непричастности ко всей этой истории. Но Эмма продолжила упорствовать.

– Эта твоя любовь… Ты же не можешь отрицать, что под этими отношениями кроется нечто…

Он моментально обрел присутствие духа. Надернул штаны. Застегнул их. Набросил на плечи жилетку и заученным движением убрал длинные волосы в хвост. И лишь после этого снизошел до ответа.

– Тебе просто хочется, чтобы было так, дорогая. – Последнее слово было, конечно же, произнесено не без издевки. – Тебе мало объяснения, что за всем этим стоят простые, нормальные человеческие чувства. Тебе непременно нужно отыскать какой-нибудь подвох! Подавай тебе криминальный подтекст, и все тут! Да не было ничего такого, что смогло бы пролить свет на причину ее смерти. Понимаешь, не было! Нормальные отношения.

– А чем же ты объяснишь ее ложь?! Чудовищную ложь! – решила разыграть Эмма последний козырь в поиссякшей колоде собственных аргументов. – Обманывать любимого мужчину подобным образом! Играть на его чувствах! Это… Это кощунство в конце концов, если не преступление!

– Да?! Преступление?! Куда большим преступлением я считаю ложь другого порядка… – Он заговорил злобно, с присвистом, почти не глядя на нее. – Когда собственная жена ложится к тебе в постель, мечтая о другом. Когда терпит твое присутствие рядом с собой, необыкновенной, на протяжении нескольких лет. Когда лжет тебе в глаза, говоря о чувствах.

– А ты!.. Ты… ты не лгал мне?! – Ну отчего последнее время она сделалась столь плаксивой! Ну зачем лить слезы в его присутствии, так болезненно реагируя на каждое обидное слово. – Знаешь, как мне пусто сейчас?! Как одиноко?! Тебя постоянно нет рядом, я не знаю, где ты и с кем ты… Я вообще о тебе ничего не знаю! И не знаю, что думать обо всем этом… Ты можешь себе представить, как мне сейчас плохо?!

Данила, все так же не глядя на нее, ответил:

– Могу… Очень хорошо могу. Теперь… Теперь ты наконец-то сможешь понять меня… Понять, как гнусно ты поступала все эти годы. Презирая и живя рядом. А Ленка… Она была очень влюбленной, очень чистой девчонкой.

– Чистой?! – Эмма даже закашлялась от того, насколько поразило ее его заявление. – После ее-то обмана?!

– А, это ерунда, – Данила беспечно махнул рукой. – Она начала понимать, что теряет меня, вот и принялась бомбардировать меня письмами, звонками, ну а потом придумала, что ждет ребенка. Я ей это простил сразу, потому что понял мотив. И я тебя очень прошу… не нужно путать божий дар с яичницей. Нет никаких точек соприкосновения во всех этих историях. Мои отношения с Леной, ее гибель не имеют к этому никакого отношения. Этот мальчик, которому, видимо, просто-напросто понравилось твое более чем щедрое подаяние, и бриллианты, которые ты получаешь по почте, не имеют ничего общего с нашей с ней жизнью. Если это… если это не очередная твоя хитрость, чтобы привлечь внимание к своей персоне…

Почти не вслушиваясь в то, что он говорит, с какой-то непонятной болью, звенящей на тонкой ноте, она смотрела на то, как он собирается. Собирается, чтобы снова уйти. Исчезнуть, непонятно куда и неизвестно на сколько. Ей нужно было хоть еще чуточку времени, хоть еще немного, чтобы постараться отвоевать его от чего-то неведомого ей. От кого-то незнакомого ей. Ей уже было плевать на то, что в его словах почти все казалось ей странным. И эта резкая смена настроения. И его манера перескакивать с одной темы на другую, словно он нарочно пытался увести ее от чего-то важного. Запутать ее в ее же собственных рассуждениях. Сейчас для нее это почти не имело значения. Важным было только то, куда, на сколько и зачем он опять уходит. Вся ее сыскная деятельность, начавшаяся поутру со знакомства с подругой погибшей и едва не закончившаяся попыткой покончить с собой, отлетела куда-то прочь.

Черт с ними со всеми! Пусть они погибают. Пусть присылают ей бриллианты, словно нарочно пытаясь натолкнуть ее на какой-то след или раздразнить настолько, чтобы она начала совершать ошибку за ошибкой. Ей на все наплевать. На все! Единственное, чего ей действительно остро сейчас хотелось, так это вернуть себе мужа, который много лет жил с ней отверженным.

– Данила! – жалобно позвала его Эльмира, пытаясь проморгать непрошеные слезы. – Пожалуйста, не уходи. Мне плохо без тебя. Пожалуйста…

Это были минуты его триумфа. Она видела это, но ничего не могла с собой поделать. Она обняла его со спины. Прижалась щекой к мягкой коже его жилета и начала говорить быстро-быстро, почти проглатывая слова.

За пять лет совместной жизни он не слышал и тысячной доли того, что она ему сейчас говорила. Сердце тревожно и сладостно ныло, но пойти на поводу ее мимолетного порыва он не мог. Слишком много было им поставлено на карту, чтобы поддаться вот так вот, за здорово живешь, на бабский каприз. Он почти грубо оттолкнул ее от себя и пошел к выходу.

– Мне плохо без тебя! – прокричала ему вслед Эмма, ударив кулаком в раскрытую ладонь. – Мне больно!!!

– Теперь ты меня наконец-то поймешь, – бросил он на ходу, открывая дверь ее спальни.

– Я не знаю, чего дальше ждать от жизни! Что будет завтра и чем это завтра закончится!

– И тут ты меня поймешь! – чуть более высоким тоном провозгласил Данила, стоя уже на пороге.

– Что я должна понять, черти бы тебя побрали?! Что?! – Выдержка все же изменила ей, она заплакала.

Эмма знала, что слезы сильно портят ее. Лишают ее привлекательности, той неприступной, холодноватой красоты, коей она так славилась. Но не могла остановиться, не могла заставить себя успокоиться.

– Ты словно наказываешь меня за что-то! Но это не наказание, это казнь. Казнь, понимаешь?!

Он не стал отвечать. Повернулся к ней спиной и пошел в прихожую. В последнее время он часто прибегал к этому приему. Куда как проще уйти, чем выяснять то, что давно уже ясно. Зачем ворошить остывшие угли, пытаясь отыскать там хоть какие-то проблески огня. Ничего уже нет. Все пусто. Все…

Данила уже почти вышел за пределы квартиры, когда его невольно остановила ее последняя фраза. Эмма выкрикнула ее ему в спину, почти не соображая, что кричит. Скорее ради того, чтобы не молчать. Чтобы не дать ему вновь трусливо сбежать. Чтобы разбудить в его очерствевшей душе хоть какое-то чувство вины.

– Что ты сказала? – Он вернулся почти неслышно, застыл в излюбленной своей позе, опершись рукой о дверную притолоку, непроницаемыми глазами смотрел в ее сторону.

– Я сказала, что твои экзекуции рано или поздно закончатся. И еще неизвестно, кто окажется наказанным в результате, – тихо произнесла Эмма, всхлипывая на каждом слове и пытаясь не показать своей радости от того, что он все-таки вернулся.

– ???

– Сегодня… Сегодня этот мальчик… он спас меня от самоубийства. Я почти уже решилась прыгнуть вниз головой с балкона, когда он появился из-за угла и погрозил мне кулачком.

Эмма размазывала слезы по лицу и молила бога, чтобы ее слова хоть немного растопили лед в сердце ее Данилы. Чтобы он пожалел ее хоть немного.

Всего лишь час назад он был столь пылок, столь одержим своим животным желанием, что она едва не теряла сознание от его натиска. Но все закончилось быстро и прозаично. Он откатился в сторону. Затем металлическим тоном потребовал объяснений, а когда она сбивчиво, запинаясь на каждом слове, попыталась это сделать, то тут же вскочил с кровати и принялся одеваться…

– Что ты хотела сделать?

Не удивленным, нет, даже не испуганным показался он ей в этот момент, когда она ценой собственной гордости решилась с ним пооткровенничать. Данила выглядел… как бы это поточнее выразиться… Он выглядел потрясающе обрадованным. Так и есть! Более точного определения его чувствам дать было невозможно. Его радость была ошеломляющей. И если первые несколько мгновений Эмма еще немного сомневалась в истинном характере его реакции, то уже через три минуты она окончательно поняла, что он обрадовался, ибо ее супруг высоко вскинул к потолку подбородок, прогнул под немыслимым углом спину и затем оглушительно заржал.

Господи! Она никогда, никогда прежде не видела, чтобы он так веселился. Никогда не слышала такого оглушительного хохота. Хохота, полного издевки и торжества!

Сначала она омертвела. Смотрела во все глаза на то, как он глумится над ее чувствами, и не могла двинуться с места. Лишь пальцы рук, весьма своевременно засунутые в рукава халата, лихорадочно вибрировали. Удивительно, но слезы высохли молниеносно. Словно не она только что всхлипывала и нудила о своей несчастной женской доле, доле брошенной на произвол судьбы супруги. Словно не было только что этого жгучего удушающего желания оставить Данилу подле себя. Оно моментально испарилось при первых же звуках его смеха, гнуснее которого она ничего в своей жизни не слышала. А если и слышала, то давно забыла…

– Убирайся! – твердо и внятно потребовала она, не меняя положения и все так же стоя столбом посреди спальни. – Если это все, что ты можешь сказать мне в ответ на мои слова, то…

– Нет, дорогая, не все. – Данила весьма невежливо перебил ее и, утерев тыльной стороной ладони прослезившиеся глаза, закончил: – Я хочу дать тебе совет. Причем бесплатный.

– И?!

– Сходи к психиатру! Завтра же сходи…

И он снова запрокинул голову и снова захохотал.

Эмма смотрела на его подрагивающий от смеха кадык и изо всех сил сдерживала в себе желание вонзить в него ногти. Начать царапать его кожу, скомкать его издевательский хохот и…

Нет, хватит! Такое с ней однажды уже случилось. Повторения не будет. К тому же где гарантия, что от нее не ждут именно этого? Не ждут ее истерического выпада для того, чтобы… Чтобы… Чтобы окончательно свести ее с ума?! А почему нет! Почему она так уверена в том, что Данила не способен на подлость? Откуда в ней такая уверенность? Что ее породило? И вообще, что она узнала о нем за прожитые вместе годы? В сущности, самую малость. И это – по ее теперешним небезосновательным подозрениям – была лишь верхушка айсберга. Лишь малая часть того, что знать просто необходимо, чтобы действительно оставаться нормальным человеком. Чтобы не сдвинуться окончательно и в один прекрасный момент не сигануть с балкона, как она собиралась сделать несколько часов назад.

И вообще… Как она могла допустить подобное?! Где прежняя твердость духа?! Когда она все это растеряла? Не в те ли пять лет своего бездеятельного прозябания? Или, может, в последние полгода, когда интригующее отсутствие Данилы заставляло ее более положенного думать о нем. Вертеться бессонными ночами на горячих скомканных простынях и думать, думать о нем беспрестанно.

– Хорош! – почти уже спокойно произнесла Эмма и грациозным движением выпростала руки из рукавов халата. – Твое веселье закончилось?

– Да. – Данила оборвал свой смех и отчего-то вполне осязаемо напрягся.

– Вот и хорошо. А теперь… – Она вскинула руку на уровень плеча и, лениво тряхнув изящной кистью, указала ему на дверь. – А теперь пошел вон!..

Он так лупанул входной дверью, что этажом выше оглушительно залаяла Канди, полуслепая лайка, которую хозяева все никак не могли отдать на усыпление и которая всякий раз болезненно реагировала на любой шум, превышающий предельно-допустимую норму.

Эльмира подняла глаза к потолку, выждала, пока Канди успокоится, и затем уверенным шагом двинулась в прихожую.

Если уж так вышло, что на роль смиренной и любящей подруги жизни она не подходит, то можно попробовать реализовать себя как личность на другом поприще. А почему нет? Что он тут ей говорил полчаса назад? В чем пытался убедить? Что все происходящее – кстати, его уверенность в этом более чем настораживающая – не имеет никаких точек соприкосновения? Может быть… Может быть, и так, а может, и по-другому. Почему бы ей не заняться выяснением возможной взаимосвязи этих событий? Почему не попытаться получить ответы на все вопросы самостоятельно, а не тыкаться слепым котенком в миску, которая может оказаться пустой?

Итак, что она имеет…

Первое – это два трупа. Брат и сестра, которые погибли с интервалом в несколько недель и с которыми к тому же, по заслуживающему внимания совпадению, она и Данила состояли в любовной связи. Что крылось за их внезапной влюбленностью? Истинные чувства или холодный расчет? Если первое не заслуживало особого внимания, то для второго нужен был мотив. Какой?!

Эмма отставила в сторону чашку с кофе, которым накачивалась вот уже с час, и крупными буквами вывела на чистом белом листе форматом А4 – «МОТИВ». Подумав, поставила рядом с этим словом три вопросительных знака, потому как причин обхаживать ее и Данилу из каких-либо корыстных побуждений она не находила. Но это пока…

Она опустила маркер, зажатый в правой руке, чуть ниже и такими же крупными буквами вывела: «БРИЛЛИАНТЫ».

Тут вопросов было хоть отбавляй: кто их присылает, с какой целью? Если для того, чтобы натолкнуть ее на какой-нибудь след, то на какой? Не те ли это самые бриллианты, которые целую пятилетку числились пропавшими? Если те, то присылать их должен был тот человек, к которому они по неведомой случайности попали. Или… или их успел передать ее покойный отец кому-то на сохранение? Тогда почему было не воспользоваться случаем и не употребить свалившееся на голову из ниоткуда богатство себе во благо?! Неужели этот человек настолько обеспечен или… или настолько напуган, что все, на что его хватило, – начать спустя пять лет рассовывать мелкие камушки по конвертам и рассылать по адресам? Непонятно отчего, но уверенность в том, что она являлась первым и последним адресатом, получающим эти послания, у Эммы была непоколебимой. Если это на самом деле так, то что именно от нее требуется?! Чего конкретно от нее хотят?! Помощи. Нелепой, случайно совершенной ошибки или чего-то еще… Отчего этот человек не объявится? Почему не свяжется с ней хотя бы по телефону, а продолжает сводить ее с ума этими дурацкими конвертами? Боится ее или кого-то рядом с ней? А рядом с ней никого нет. Никого, кроме Данилы. Значит, значит, все-таки он?!

Чувствуя, как препротивно взмокла спина между лопаток, Эмма все же заставила себя довести эту нить рассуждений до конца.

Данила… Пять лет назад он, так же как и она, являлся едва ли не самым главным действующим лицом во всей этой истории. Именно ему был отдан приказ взорвать машину ее отца. Взрыв прогремел, но Данила не был его исполнителем. Его опередили, подняв на воздух и машину, и находившихся в ней ее отца и мать. Бриллианты исчезли после взрыва. Сколько потом было крови, сколько горя, сколько бессмысленных жертв. Камни так и не нашлись. И вот спустя пять лет начинает происходить невероятное. Немыслимым образом из небытия всплывают пропавшие бриллианты (Эмма с натяжкой, но допускала, что это именно они). Параллельно с этим участились визиты ее разлюбезного. Это можно было рассматривать и как совпадение, и как его прямой интерес. Неспроста же он так разволновался, увидев камень.

Далее… Данила сейчас работал на «дядю Гену», в недалеком прошлом друга и партнера ее покойного отца. Эмме было доподлинно известно, что этот преуспевающий делец – наполовину банкир, наполовину ювелир в прошлом, а теперь свильнувший на стезю содержателя игровых притонов – вложил немалые средства в ту аферу с камнями. Он, как и кое-кто еще в их городе, понес колоссальные убытки в связи с пропажей этих камней, которые компаньоны надеялись сбыть по хорошей цене. Неужели «дядя Гена» так и не расстался с надеждой вернуть свои утраченные средства?! Для того и приблизил к себе Данилу, который в прошлом играл совсем в другой команде, был по другую сторону баррикад. Странным кажется то, что тот переметнулся на сторону «дяди Гены», если это опять не тонкий, хорошо выверенный расчет. Расчет любыми путями приблизиться к вожделенной мечте обрести-таки сокровища, считавшиеся сгинувшими.

– Ох, черт! – Эмма потерла виски, которые давно ломило от напряжения. – Наворотила-то, наворотила…

Весь лист был исписан ее пометками. Испещрен стрелками, ведущими от одного слова к другому и обратно, пересекающимися крестообразно и изгибающимися дугой. Черта с два здесь не имелось точек соприкосновения! Черта с два! Как раз наоборот – все тесно переплеталось. Настолько тесно, что одно событие плавно перетекало в другое. Единственным пунктом, отстоящим чуть в стороне и никак не желающим вписываться в общую картину, был маленький мальчик. Его имя она записала в левом верхнем углу. Обвела кружком да еще окружила вопросительными знаками. На этом все и застопорилось. Сколько она ни пыталась подвести к нему связующие нити, сколько ни чертила указательные стрелки, у нее ничего не получалось. Не было ему места на этом ратном поле ее версий. Не было и не могло быть!

Мальчик здесь совсем ни при чем. Сделав этот вывод, Эмма решила устроить себе небольшой перерыв. Она ополоснула турку и чашку из-под кофе, которая была заполнена гущей. Включила верхний свет и затем зачем-то выглянула в окно. Там почти полностью стемнело. Дождь давно кончился, но ветер неустанно гнал темные облака, пряча августовские сумерки в сиренево-лиловой непогожей хмари.

Омерзительно… Омерзительно промозглой показалась ей погода. Чего нельзя было сказать о ее теперешнем душевном состоянии. Что уж так поспособствовало ее бодрому настрою, сказать было трудно. То ли отрезвила неудавшаяся попытка самоубийства, то ли наглый триумф Данилы ее вовремя подстегнул. Но Эмма не без удовольствия отметила, что испытывает небывалый душевный подъем. Не такой, конечно, при котором за спиной вырастают крылья, но и с унынием было покончено.