Текст книги "Трем девушкам кануть"

Автор книги: Галина Щербакова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Тот выплюнул папиросу, растер ее замызганным ботинком и ушел в дверь, просто категорически не желая видеть Юрая. В упор…

Юраю пришлось кинуться следом, хотя какой уж там может быть разговор у догоняющего, кроме как унизительно-просительный?

– Вы извините, просто сам я в вашем деле полный профан, мне нужна информация, понимаете, доподлинная информация по учебнику.

Мужик вошел в кабинетик, на котором от руки, прямо по филенке, было написано «Врачи».

– Ну говори, говори, – раздраженно разрешил этот врач не врач.

– Скажите… Меня интересует Рита Емельянова… Ну, помните? Смерть в поезде…

– Володька! – закричал мордатый. – Володька!

В комнату вошел почти мальчишка. Белобрысенький, с прыщиками на щеках. «Половой первоцвет» называл их физкультурник в школе и предлагал единственной способ «изгона из тела порченой крови при помощи пота труда».

– Чего? – спросил мальчик.

«Тут это должно подействовать», – подумал Юрай, снова предъявляя удостоверение, даже пытаясь придвинуть его поближе к прыщикам.

Все правильно. Парень покраснел и даже испугался. А чего спрашивается, не КГБ же пришло…

– А что случилось? – спросил он заранее виноватым голосом. И Юрай почему-то подумал, что тот шофер, который долбанул семью Алены, тоже был изначально перепуганный малый.

И что вообще их много бродит по нашему белому свету, парнишек, готовых к наказанию еще до совершения преступления. Такая порода. Тельцы на заклание. Перед ним сейчас чистый вариант породы, без примесей, от него бы и вести размножение, чтоб уж окончательно, навсегда у всех последующих выработать эту готовность к смерти ли, к муке, к «напоморде», к плевкам, унижению… Да мало ли? Но, увы! Кроме чистой породы, сколько нечистой? С добавком вроде отчаяния и нахальства – не ты ли, Юрай, сам такой?

– У вас проходила, – а как еще это выразить? – покойница Рита Емельянова. Я хотел бы посмотреть результат вскрытия.

Мордатый густо захохотал, и в глазах его плеснулось нескрываемое торжество.

– Вам надо к главврачу, – сказал врач Володька, и Юрай отметил про себя – парень уже сконцентрировался. Еще минута – и исчезнет из поля зрения телец на заклание, и еще неизвестно, кто появится.

– Главный мне не нужен, – твердо заявил Юрай. – Мне нужен тот, кто делал вскрытие. Кто видел все собственными глазами.

– Что видел? – снова растерялся парень, а мордатый снова захохотал.

– Причину смерти. Какова причина смерти, – Юрай напирал, давил голосом.

– Рак, – промямлил Володька, но потом вдруг закричал: – Не было вскрытия, не было! Документ был из Москвы. Там такое написано, что нечего и резать. Метастазы уже пошли по кишечнику и позвоночнику.

– Откуда справка? – спросил Юрай.

И тут Володька оказался на высоте. Он назвал точный адрес больницы, и подпись главного, и даже номер телефона.

– Я запомнил, – тихо сказал он.

– Молодец, клизма! – крикнул мордатый. – Хоть что-то сделал, как умные велят. – И он постучал себя по груди кулаком и уже не смеялся, а матерился грубо и длинно, без искусства, но с чувством.

Все было просто, как три рубля. Вскрытие должен был делать он, мордатый, ему сказали – не надо, напиши заключение на основании московской справки. Он им сказал: «Пишите сами».

– Я ничего такого не подумал, – говорил мордатый, – просто я эту команду блядунов ненавижу уже тысячу лет. Наш главный прокурор, эта старая партийная вошь Емельянов. Я просто не могу им подчиняться, так сказать, по определению. Не могу, и все! Ну а Володька, он дурак и шляпа. Он у главного давно на крючке, но это тебя не касается. Он и написал заключение. И я, я! – ему сказал: «Вызубри назубок авторов этой липы».

– Почему липы? – быстро спросил Юрай.

– Не дают такое на руки, – ответил врач. – Ни больному, ни близким. Это ж приговор. Я, конечно, допускаю, что мог быть такой, как он, – мордатый кивнул на Володьку, – засранец без понятия, мог наваракать правду, одну только правду. Но кто-то же подписывал? Кто печать шлепал? Значит, не подписывал и не шлепал, если ни на одном этапе никто не закричал: «Караул!» Значит, липа… Грубая, на дураков липа, сделанная как приглашение к самоубийству. Знаешь, если такое прочтешь – жить не станешь. Это точно. Но на ту сволочь, которая написала это и выдала, я бы хотел посмотреть, хотел.

– Не собиралась она умирать, – убежденно проговорил Юрай. – Я с ней в том поезде ехал. Даже намека, что была у врача, не было…

– К ним! К ним! К блядунам! – сказал мордатый. – Хотя что тут можно сделать? Эксгумацию? Сроду тут такого не было. А возникнет расследование – его, – он показал на Володьку, – сделают крайним.

– Ну прямо! – закричал Володька, и в голосе его были испуг и уже полная готовность к поражению. – Они же мне приказали!

– Приказ письменный надо было стребовать, – заметил мордатый. – В наше сволочное время на все требуется бумажка.

– Кстати, – сказал Юрай, – на эту самую бумажку из Москвы глянуть бы.

– Забрал, – тихо ответил Володька. – Отец.

– А он говорит, что у него нет, – сказал Юрай.

– Забрал, забрал, – неуверенно бормотал Володька. – Это точно. Почему я и зазубрил. Они приходили тогда все. Отец, главный врач, муж… Отец мне пожал руку. Главный взял бумажку и отдал отцу. Это точно. Отец еще захлюпал носом. Вот, говорит, что осталось от доченьки… Его еще зять обнял и заплакал. А главный сказал: «Пошли отсюда, пошли…»

* * *

Вечером Юрай звонил в дверь Севе Румянцеву. Первое, что подумал Юрай, войдя в квартиру, что, с точки зрения забубенного обывателя, смысла умирать у Риты не было. Трехкомнатная квартира (вот что значит папа – хозяин города) была оборудована по лучшим образцам лучших каталогов. В ней было все – от двухкамерного холодильника до псевдотравяных ковриков в уборной. Видимо, красота этих ковриков заставляла хозяев держать уборную открытой, иначе откуда бы Юрай это узнал?

– Ты извини меня, – сказал он Севе. – Вообще это не мое дело. Но ты не думал, что надо было бы провести эксгумацию?

– Господи, зачем? – испугался Сева.

– Ты знаешь, мне очень подозрительна справка о ее болезни. Я говорил с врачами. Такое не выдают на руки. Как мог этот приговор быть на руках у Риты?

– Но был же! – ответил Сева. – Я его сам достал из сумочки.

– А не мог его кто-то туда положить?

– Кто?

– Ну хотя бы ее визави в поезде, которую ты устраивал в гостиницу «Юность».

– Я устраивал?! – воскликнул Сева. – С какой стати?

– Я был в гостинице, – сказал Юрай. – Говорил с Нелкой. Помнишь ее? Ты ей звонил и просил устроить Машу Иванову.

– Невероятно, – разволновался Сева. – Невероятно. Я лично никакой Маши не знаю. Но Нелке я звонил, и не один раз, а раз двадцать или тридцать. Все, кто едет в Москву, останавливаются в «Юности» с моей подачи. Возможно, кто-то меня просил об Ивановой. Но, убей бог, если я помню…

– Маша умерла тоже очень неубедительно, с точки зрения диагноза, – сказал Юрай.

– С точки зрения диагноза или с твоей точки зрения? – вдруг перебил Юрая Сева.

– Черт его знает, – ответил Юрай. – Мутная история. Был у нее какой-то таинственный любовник, наезжающий ночами.

– Не криминал, – ответил Сева.

– Да, конечно. Но Маша – сирота. Ни одна собака не взвоет, чтоб ее защитить после смерти. А у Риты есть ты. Про стариков я не говорю, им это не под силу. Ты тут свой человек, авторитет. Сходи к прокурору, попроси эксгумацию. Ну пусть это будет за мой счет, если там придется платить…

– При чем тут твой счет? – сказал Сева. – Если в этом есть нужда, то это делается официально, а не за чьи-то деньги.

– Но ты сам как считаешь? Тебе не кажется, что концы с концами не сходятся?

– У нас не было детей. Ты видишь, – он показал на квартиру, – тут должны были быть дети. Она не хотела проверяться здесь, потому что на другой же день все бы обо всем знали. Она сама решила ехать в Москву.

– И ей выдали эту справку?

– Не знаю, – покачал головой Сева, – она лежала у нее в сумочке. Ты хорошо знал Риту?

– Ну, как сказать… Давно когда-то, в школе.

– Рита была очень сильный и даже в чем-то жестокий человек. Она могла вытребовать, наконец, выкупить, выкрасть документ.

– Выкрасть и не прочитать? Она собиралась подвезти меня домой. Она была абсолютно как всегда.

– То, что ее нет, говорит о том, что она прочитала. А яд у нее был, и у меня есть. Мы когда-то давно оба решили, что физические муки нам не вынести, все, что угодно, но не боль… Да это не только мы… Я знаю, многие имеют на этот случай…

– Откуда?

– От верблюда. Если обо мне лично, то от одного аптекаря, не отсюда, не спрашивай… У Риты же – от отца. У того яд стоял в сейфе райкома. Начальники местные раз в два-три года яды свои обновляли. Это был целый ритуал. Силу старого яда опробовали на какой-нибудь твари, старой собаке, кошке… На птицах на подоконнике. Скармливали и наблюдали результат. Никогда не слышал? Напрасно. Провинциальные этюды…

– Я все как шелудивый о бане. Слушай, старик! Потребуй эксгумации. Ты же в своем праве.

– Я уже думаю об этом. Главное – как скрыть от стариков? Им это не вынести. Но для начала, для отправной точки, надо сделать запрос в московскую больницу… Я не помню, правда, какая… Это надо узнать в морге…

– У них нет справки.

«Не скажу ему, – подумал Юрай, – что знаю ее адрес. Я не скажу…»

– Значит, она у тестя.

– У него нет тоже.

– Он просто забыл. Засунул куда-нибудь… Я поищу… Обещаю… Я поищу… Странное состояние… Я только-только не то что успокоился, просто перестал раскачиваться… И вот снова…

Он встал, подошел к окну, отдернул штору и открыл балконную дверь. На подоконнике в коробке лежали вишневые сапоги и носок их торчал из-под крышки.

Сева жадно курил на балконе, а когда он повернулся, лицо его было залито слезами.

* * *

Во дворе дома Юрай встретил Нину Павловну.

– Ты ко мне? – спросила она.

– К вашему соседу, – ответил Юрай.

Он рассказал Нине Павловне про историю со справкой.

– Ну скажите, могло такое быть?

– Ну… Я без иллюзий насчет нашей медицины, – ответила Нина Павловна. – И справку выдадут, и словами скажут. Я столько раз сама через это проходила, дружок… Меня в этой истории другое удивляет – как сдал, как беспомощен Емельянов! Да случись такое лет пять тому назад, всех бы поднял! За границу бы дочь отправил.

– Как будто при этой болезни можно помочь.

– Но пытаться надо! Рита должна была лежать в Москве, в отдельной палате. И каждый день через проводников, стюардесс ей и ее врачам шли бы посылки, презенты, цыплята, рыбки, да мало ли что? Тут же – полная капитуляция. Вот это, Юрик, самое удивительное в этой истории. Ты не думаешь?

– Самое удивительное – справка…

– Но ее выдали, Юра! Слушай… Если Рита – ну, в порядке бреда, – сама достала себе такую справку, как говорят, устроила ее себе?

– Нина Павловна, это, извините, действительно полный бред. Ну, туберкулез, шизофрения – хороши для квартиры. Но им это не надо… Им вообще ничего не надо! Все льготы взяты. А эта болезнь – вообще безльготная. Эта болезнь только для смерти и годится.

Сказав это, Юрай вдруг понял: вот это и есть главное. Он посмотрел на Нину Павловну, поняла ли она. Но Нина Павловна думала о другом.

– Юра! – сказала она. – Страшно жить. О чем мы говорим? Что подозреваем? Ведь наши мысли – наши! Если они такие, все ли с нами в порядке?

– Все! – ответил Юрай. – С нами все в порядке! Нина Павловна! Еще чуть-чуть – и я все пойму. Пойму и скажу. А пока я собака – я только чую…

* * *

Вырезав очко и присобачив его на соответствующее ему место, Юрай сходил к соседу и попросил помочь положить на уборную крышу. Сосед, позагибав пальцы, которые соответствовали у него утру, дню и вечеру, сказал, глядя на средний:

– Послезавтра вечером.

– Ладно, – согласился Юрай, – тогда я поеду за билетом.

Касса предварительной продажи находилась в Константинове, что очень устраивало Юрая. Мама сказала: «Вот хорошо, повидаешься с тетей». Юрай кивнул, но еще до билетной кассы спрыгнул с автобуса и пошел по знакомому адресу.

Иван Иваныч чинил у ведра дужку, а Зина Карповна вешала мокрое белье. Ему обрадовались. Эта чисто провинциальная привычка помнить, что ты знаком, а значит, почти свой и родной, всегда Юрая и умиляла, и злила. Ну кто он им, кто? А Зина Карповна вся аж зацвела, а Иваныч хоть и смутился по первому взгляду, по второму уже улыбался и протягивал руку.

Юрай сказал, что приезжал помочь маме со смешным делом, на что Иваныч сразу предложил кусок толя, который ему ни к селу, ни к городу, а Карповна, смущаясь, стала навязывать деревянное сиденье, которое еще вполне и не холодит тело.

Юрай спросил, не взяли ли они себе жильцов, на что хозяйка махнула рукой.

– Нет! – сказала она. – Погодим! Вот разве что Лодика…

– Какого Лодика? – почти закричал Юрай.

– Машиного, – ответила Зина Карповна. – Он приезжал к нам, обросший, уставший, так тут плакал, так плакал…

– Просто, как женщина, – добавил Иваныч. – Мне, говорит, надо уезжать отсюда, меня только Маша здесь держала, а сейчас ничего не держит… Но если я останусь, то разрешите поселиться у вас. Вы мне, как родные.

– Как его фамилия? – спросил Юрай.

– Мы не спрашивали, – с достоинством ответил Иваныч. – Приедет жить, тогда и возьмем паспорт. А так… Человек плачет, а ты ему – предъяви документы?

Конечно, не будь рядом Зины Карповны, Юрай напомнил бы Иванычу, как грешил он на Лодю, как видел он в нем причину смерти Маруси, но Зина Карповна крутилась рядом, а тут еще Юрай возьми и спроси, время сейчас какое, не отстают ли мои?

Отвернул Иваныч манжет и предъявил Юраю шикарную японскую «Сейку».

– Лодя мне на память о Маше, – сказал Иваныч с гордостью. – Пусть, мол, Зина Карповна радуется «Хельге», а вы – и с руки снял.

Это «с руки снял» хорошо звучало и хорошо игралось. «А Лодя-то – мастер режиссуры, – подумал Юрай. – Это ж как после кровавого боя командир солдату. Это ж первейший признак любви и уважения – снять с себя и сказать: „На!“»

Купился Иваныч, купился, с потрохами, можно сказать.

Юрай уж совсем хотел уходить, как Зина Карповна сказала Иванычу:

– Давай про эту расскажем…

– А! – обрадовался Иван Иваныч. – Действительно, номер вышел… Приходила еще «одна». Молодая и полная.

– Ну, скажешь, молодая… Уже под сорок…

– Я же в смысле не старая… Волос хвостом сделан. Юбка в сборку, для ее веса не подходящая.

– Да при чем тут это? Интересовалась, не остался ли от жилички конверт с деньгами… Три тысячи… Это, мол, ее деньги…

– Интересное кино? Да? Мы ей: «А кто вы такая будете и чем докажете? Денег, конечно, никаких нет, но все-таки?» А она: «Деньги должны быть и, мол, нет у вас совести…» Мы ее прогнали и сказали, что если и остались деньги, то они даже спиртное не окупили на поминки. «На чужое хоронили», – сказала она. Заплакала и ушла. Этот мой дурак чуть за ней не побежал, а я остановила. Мало ли кто придет и скажет?

– А Лодя как раз человек… Правильно, говорит, что взяли деньги… Если перешли за сумму – скажите, доплачу. Но мы с него ничего не взяли.

– А вы у него про ту ночь спрашивали?

– А как же, – ответил Иваныч и знаком показал Юраю, мол, я говорю, а ты молчи, не проболтайся.

– Все так и было. Пришел, она засыпала. Он с ней, сонной, говорить не стал. Спи, сказал, раз «Скорая» была. Главное, тебе отоспаться. А она ему – возьми сапоги, я тебе привезла из Москвы. Он, Лодя, взял их. Я, правда, подумал, а чего брать их летом? Но, с другой стороны, если тебе куплены?

– А кто был раньше? – спросил Юрай. – Он или та?

– Он был раньше, – ответил Иваныч. – А это была позавчера. Может, авантюристка. А может… Деньги-то в вазе были. Но на них не написано, чьи они…

– Они на нее и пошли! – возмутилась Зина Карповна. – Я тоже пойду и в чужом дворе заплачу. Так мне что, за это причитается?

На том и закончили. И не стал Юрай узнавать подробности о «той», потому что был уверен сразу, он знает ее и сам обо всем спросит.

Он попрощался, взял билет, забежал к тетке. На старенькой тахте, под которую тетка для крепости приладила пустую бобину из-под колючки, лежал Михайло. Оказывается, тетка взяла его к себе, кормила, выхаживала. Провожая Юрая, она сказала ему прямо:

– Ты его погубил. Была у парня работа и почки. Нет ни того, ни другого. Ну ладно, я замаливаю твой грех. Но ты же должен для него что-то сделать?

– Я должен найти Олю Кравцову.

– А! – махнула рукой тетка. – Как будто у нас кого-то когда-то находили.

– Заберу Михайлу к себе, – сказал Юрай.

– Благородно и глупо, – ответила тетка. – Ну постращай ты этих милицейских идиотов из Москвы!

О, эта беспредельная вера в Москву! Кому вы там нужны, дурачки каленые? Кому? Распоследнее это дело искать правду за тысячу верст, если потерял ее под носом.

Мать Алены говорила с Юраем сурово и во двор не пустила.

– Нету Алены. И зачем она тебе? Уехала в Карелию за барахлом. Не зимовать же в летнем… Раз такая беда случилась.

– А я был в Константинове. И с ней там разминулся, – бросил пробный шар Юрай.

– Она только за билетом и обратно, – сказала мать. – Ей не до гулек.

Значит, была Алена в Константинове. «Эта». Молодая и полная, в юбке в сборку.

Один от этого навар – можно сходить к карелу. Неужели этот идиот опять будет рваться из повязок и бинтов?

Но карел был смирен. Он просто отвернул от Юрая лицо и так и не повернул его. И не нашлось у Юрая слов вызвать у карела хотя бы слабый к себе интерес.

– Ну и зануда же ты, – сказал Юраю сосед по палате, – тебя в упор не видят, а ты…

Из больницы Юрай шел мимо прозекторской. Как и в первый раз, мордатый врач курил на пороге. Юрай махнул ему рукой.

– А я думал, ты уже уехал, – сказал врач.

– Завтра, – ответил Юрай. – Ту справку, что была у покойницы, родственники куда-то задевали…

– Правильно сделали, – засмеялся врач. – Концы надо в воду.

– Ты скажешь! Не они же ее писали…

– Этого я не знаю… Может, и они… Это дело очень темное, парень.

– Ну скажи свое мнение, скажи… Ей-богу, мне интересно…

– До моих мыслей может дойти и курица. Рита эта Емельянова, я ее, между прочим, неплохо знал, была кому-то костью в горле. Ее пугнули справкой. Понимаешь? Это такой способ пытки… Изуверский, между прочим…

– Но кто? Кто?

– Хрен найдешь! Ну, во-первых. Ты ее хорошо знал? Она ведь что угодно могла человеку сказать… У нее, так сказать, барьера на выходе слова не было.

– Это я знаю…

– Все знали. Во-вторых… Ты думаешь, Емельянову все грехи отпущены? Разве не знаешь, что нет слаще для нашего народа, чем пляска на повергнутом? Тут у нас через одного люди, которые Емельянова ненавидели – и его, и его должность. Опять же зять… Шла ему ковровая дорожка до самого Кремля, и раз – из-под ног выдернули.

– Но он при чем?

– Я за него тоже не поручусь… А за дорожку поручусь… На черта ему слабый тесть, если ему сильный нужен…

– А справка при чем?

– Да вроде и ни при чем. Это я так размышляю, исходя из человеческой подлости. Можно идти другим путем – человеческой порядочности… Но это не про нас… Я лично с огромным бы удовольствием начертал страшные проклятия и прорицания и повкладывал бы в почтовые ящики аборигенам. Но я ленив. И мараться не люблю.

Пришла попрощаться Нина Павловна, чему Юрай был очень удивлен, а мама просто запылала от гордого волнения, не зная, чем угостить-приветить любимую учительницу.

– Не знаю, зачем… Не хотела говорить раньше. Но мне кажется, эту обидную для меня историю надо знать, – сказала Нина Павловна. – Ты интересуешься этой Олей. Конечно, с ней ничего не случилось. Даже не думай. К сожалению, случается с другими, а олям их жизнь сходит с рук. Не знаю, чем она пригодится, эта история, скорей, ничем. Но чтоб ты не искал напрасно очередную жертву, расскажу. Не тот случай. Недавно я ее встретила поздно вечером. Знаешь, такое не рассказывают, но ладно, ты свой. Я думаю, она была в наркотическом состоянии… Иначе не объяснишь… Она стала очень возбужденно и громко жалеть меня, что у меня нет мужчин… Она, захлебываясь, стала мне описывать, Юрик, что она испытывает, ну понимаешь. Держит меня за руки и кричит, как это у нее происходит… Ужас! Нет, не в самом этом факте дело, а в том, что она кричала мне. Зачем? Унизить? Обидеть? С какой стати? Я ей говорю: «Оля! Если тебе так хорошо, так зачем же вести себя так плохо?» Она отвечает: «Ты старая дура! Кто тебе, кроме меня, это скажет! И ничего ты в жизни не понимаешь». И на ты меня, на ты…

– Когда это было? – спросил Юрай.

– Совсем недавно. Ты только уехал. Она и тебя вспомнила… Говорит, это ты выучила одного московского придурка… Извини, Юрик… Дальше я цитирую: «Ходит, воздух портит… Определенно импотент… Молодые должны трахаться, а не шпионить… От тебя, козлица, только такие и идут».

Я дала ей пощечину, Юрий. И вот почему я думаю, что она была не в себе. Она как бы очнулась… Заскулила по-собачьи… И вдруг… Ой, извините… Нина Павловна, извините… И убежала с плачем. А я, козлица, осталась… Вот такая история, Юрий… Просто, чтоб ты знал…

– Откуда она про меня-то слышала?

– Ты у нас не тайна. В этом нет ничего удивительного. Удивительна эта страсть против меня. С чего бы так и вдруг? Я с ней вполне контачила… Обозленность же ее была очень личной… Впечатление такое, будто только что, кроме всего прочего, конечно, обсуждалась моя скромная персона. И обсуждалась с ненавистью. Кем и за что?

– Всех ее дружков, – сказала мама, – вызывали в милицию. Никто ничего не знает. Грешат на азербайджанцев. Тут одна компания гуляла несколько дней. Привозили виноград. Могла с ними сесть в рефрижератор.

– Вы никому об этом не рассказывали? – спросил Юрай Нину Павловну.

– Как тебе – никому. А в общих чертах Севе Румянцеву. Он еще казал, что эту девочку давно боится. Она еще в райком к нему приходила, обещала вскрыть вены прямо на общем собрании.

– С чего бы это?

– Девчонки были в него влюблены, а эта явилась с объяснениями и бритвой.

– Что он сделал?

– Отнял бритву. Говорит, сильно порезался. А она хохотала как полоумная.

С Севой пришлось свидеться еще раз. Он приехал сам, снова спугнув мотоциклом кур на улице.

– Послали в Москву запрос о справке. Официальный, – сказал он. – В случае чего приедешь?

– В третий раз будет трудно, – ответил Юрай. – Но разве во мне дело. Главное – разгорячить милицию. Ты молоток, старик, молоток!

Сева исчез в клубе пыли, а Юрай стал собирать вещи. Не давала покоя какая-то деталь, мелочь… Ерундовина, которую он увидел и как бы не заметил. Но так и не вспомнил. А когда уже выходили из двора, мама ключом подцепила и вытащила из почтового ящика тараканий плакат. Не надо было вырывать его из маминых рук: она бы его просто выбросила. А так, пришлось прочитать и это дацзыбао: «Ну что, идиот, тебе не надоело? Свечечку можно зажечь и покруче».

– Не обращай внимания, – сказала мама.

– Это мальчишки, – сказал Юрай, – насмотрелись видашников.

– Если б я еще знала, что такое, – пробормотала мама, – эти видашники.

* * *

В Москве Юрай первым делом поехал к Майе. Она открыла ему дверь чисто умытая, с гладкими, схваченными резинкой волосами, похожая на отличницу и старосту класса. Детей не было – в садике. Зато был муж, бледный, тоже чисто вымытый и похожий на физорга парень. «После бани они, что ли?» – подумал Юрай. И квартирка Майи была свеже-опрятной, и дорожки в комнатах лежали наискосок, чтобы прикрывать зияющие раны линолеума, которые, несмотря наискосок, все-таки выглядывали лохмотьями, и Майя босой ногой направляла движение половика к сокрытию изъянов.

– Ой! – всплеснула руками Майя. – А я тут убиралась и тебя вспомнила. – Она полезла в ящичек под телефон и вынула бумажку. – Завалялась. Это телефон Жени, по которому Машка звонила… ну… насчет билета. Помнишь? Надо или выкинуть?

– Давай сюда, – сказал Юрай. – Я все подбираю, как мусорщик.

Майя пригласила в кухню, а муж-физорг тихо спросил:

– Ну, тогда я схожу за хлебом?

Метнулась Майя, что-то сказала ему тихо, на ушко, на что вымытый муж ответил:

– Да ты что? – и почему-то подергал себя за кадык.

Майя объяснила:

– Не было бы счастья, да несчастье помогло. – Оказалось, по пьяни дружок мужа взял свое годовалое дитя и стал его подбрасывать. Подкинуть подкинул, а не поймал. Разбил мальчонку на глазах у Майиного мужа. И случилось с тем превращение. «Три дня его рвало не то, что до желчи… До крови… И все… Не пьет и стал тихий-тихий и вежливый до противности».

– Такого-то и не надо было, – говорила Майя. – Прямо баптист какой-то… Может, пройдет? Может, еще посмелеет?.. Ведь в жизни таким нельзя быть… Склюют…

– Майя! Я опять к тебе о Маше… Скажи, она тебе не говорила когда-нибудь про медицинские справки, что достать может?..

– Откуда ты знаешь? – удивилась Майя. – Я как раз вчера думала – как жаль, что я, такая идиотка, не воспользовалась. Она мне предлагала справку про любую болезнь ребенка, и что меня прикрепят с ней к хорошему магазину, где все-про-все… Я ее пугнула. Чтоб на собственное дитя такое наплести, это мне никакой ветчины не надо… Тогда она говорит: «Ну давай я тебя сделаю вялотекущей шизофреничкой!» Я даже обозлилась, ну пусть я нищая; ну пусть муж у меня алкаш… Но доходить до такой справки? А вчера – крест, святая икона – я на своего посмотрела и думаю: на него любую справку сейчас брать можно. Он не обидится. А прикрепиться к магазинам – это ж самое то! Эх, думаю, где ты теперь, моя подруга! С небес-то смотреть на нас один смех.

– А откуда у нее такие связи?

– Ну, этого я не знаю! В таких делах она лишнего не скажет. Но связь у нее была с кем-то очень большой высоты… А Лодю ты так и не видел?

– Не видел, – ответил Юрай. – Хотя, может, и видел. Как знать? Он приезжал к ее хозяевам. Старику на память подарил «Сейку». Собирается у них жить.

– Брехня! – сказала Майя. – Зачем это ему, подумай! Что он после Машки замену себе не найдет? Мне Машка говорила, что к нему бабы просто клеются. Но она-то считала, что он пока с ней – ни-ни. Строг. Мои же наблюдения по жизни другие. Нет такого мужика, который был бы ни-ни, если к нему сами клеются. Это баба может устоять, мужик устоять не может никогда по своей природе. А почему ты так странно сказал – может, видел, может, нет? Лодю? Что за дела?

– Смеяться будешь, но никто не знает Лодиной фамилии. Никто не знает, где он работает. Совсем смех – где живет. И описание смутное. Высокий. То ли небритый, то ли бородатый. У меня есть один такой на примете. Зовут его Олег. Он из Карелии. Я его с Машей в Харькове на станции ночью видел.

Все, что угодно, но чтоб Майя да зашлась смехом, аж закашлялась, бедняжка, такого он не ожидал.

– Слушай, ну ты и олух царя небесного! Нашел тоже мне Лодю! Это ж ты несчастного Олежку имеешь в виду? Бедолагу многодетного? И чтоб Машка с таким захотела жизнь строить? У нее принцип был. Если отобью женатика, то чтоб без детей или пусть берет с собой. Я мать буду, что надо, потому как сама сирота. А с Олежкой она на Севере познакомилась. С ним и его женой.

– Аленой?

– Ну да, как же! Алена вообще ему не жена. Хоть и куча мала детей. У него официально другая жена. Но у той приключилась болезнь, не дай бог. Какой-то вечный паралич. Олежка с ней намучился будь здоров, пока не сдал в больницу где-то в ваших краях, там у больной родственники. Когда Маша переехала в Константиново, Олежка деньги стал передавать через нее, как через свидетельницу, чтоб деньги шли жене. Машка злилась, потому что каждый раз родня требовала все больше. Дело ведь в том, что жена так и не знала, что у Олежки семья другая и детей куча. Он, молодец, не скупился, но Машке доставалось. Потому что объясняться с родней той жены приходилось ей. Она мне в последний раз говорила: «Все, сил нет. Пусть сами разбираются. Никакого преступления уже нет, если в этом браке семеро детей. Разведут, и все в порядке». А Олежке было жалко ту, первую. Все говорил, зачем ей лишнее горе? А ты говоришь – Лодя!

– Мне уже дважды печатными буквами писали, что я идиот. Другой бы спорил. Бедная Алена. Кстати, а она с Машей была знакома?

– Нет. Маша этого не хотела. Ты, говорила она Олежке, будешь баб разводить, а я их всех люби!

– А я взял их и познакомил, – сказал Юрай. – Вместе водку пили, грибы ели!

– Не может быть!

– Еще как может. Я их свел, а потом поубивал.

– Не говори так, – тихо сказала Майя. – Я и поверить могу. Такое пошло время, что не догадаешься, кто тебе удавку затянет.

* * *

В кабинет к Нелке Юрай вошел со словами:

– А я шел мимо…

– Полно врать, – ответила Нелка. – Хотя скажу тебе, Юрай, так хотелось, чтоб это было правдой.

– Уже правда! – сказал он, беря ее за плечи. – Я дурак, что не пришел раньше просто так, хотя, конечно, не буду врать, – у меня к тебе дело.

– Естественно, – сказала Нелка. – Я всегда нужна по делу. В университете я всем была нужна, потому что у меня все списывали марксизм. Помнишь? Я одна вела конспекты.

– Чист, чист! – закричал Юрай. – Я не вел и не списывал.

– Я бы тебе и не дала. Мы же были враги. Помнишь? Так что тебе надо от врагини?

– Это я скажу. Но хочу спросить: сейчас мы разве враги?

– Не знаю, – с сердцем сказала Нелка, – не знаю. По идее – да, ведь ты каким был – таким остался. Но боже мой! Юрай! Что с людьми сталось? Все же перевертыши! Ну ладно, предали одну идею, но ведь уже предали и вторую, и третью. Здесь, в гостинице, собираются воротилы бизнеса – говорить противно. Это же все наши! Комсомольские вожаки! Как я их ненавижу!

– Они всегда были воротилы, ты просто была слепая идейная курица.

– Юрай! Пусть я дура! Но ты же радовался пришедшему времени? Радовался? Объясни мне, умный! Ты этого хотел? Жил тут один тип. Важный периферийный мальчик. Ну, знаешь, из тех, кем выстреливают в Москву. Случилась эта катастройка… И тесть его уже потерял силу. Приезжал. Бегал по этажам. Искал новую силу.

– И что тебя в этом удивило?

– Предательство, Юрай. Даже не само, я про этого типа ничего не знаю, а готовность к нему.

– Опять же, Нелка, будь готов – не сейчас придумано.

– Тебе лишь бы свое доказать. А я хочу сказать, что никому ничего не стыдно. Все-таки раньше чуть-чуть стеснялись хотя бы тех, кого уважали, любили, а теперь доказательством уважения стало бесстыдство. У меня есть знакомый, у которого была узкая специальность – делать из кабинетов больших начальников секретные ходы на случай бегства. Он торгует сейчас этим. Я сама видела, как он объяснял, как будет уходить этот, а как тот. И ему новые владельцы кабинетов платят за секрет. Никому не стыдно, Юрай, никому!

Он ей рассказал про «блядунов», которые скармливали старый яд птичкам. Про то, что они все живы и здоровы. А некоторые птички выжили и стали мутантами-уродами.

– Брось думать, – посоветовал он ей. – Это вредно. И третьи будут уроды, и четвертые… Потом кто-то бросит им яд… И тогда те, кто выживет, тоже станут новыми мутантами. Произойдет превращение из уродов. А из уродов куда путь? В красавцы, больше некуда! – Юрай смеялся.