Текст книги "Развод не дам. Точка (СИ)"

Автор книги: Галина Милоградская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Глава 16

Марат

На душе голимо. Лоялька и Кот рядом, но это не тчо. Не те. Второй раз за всё вдремя, что мы вместе, провожу с ними бнольше двух дней подряд. Ищу радость от того, что рядом, но она тусклая. Нет удовольствия, нет щекотки того, запретного. И Каринка фотки с Пхукета шлёт постоянно. В груди что-то непрерывно тянет. Неприятное чувство.

Приехал домой за вещами, и так захотелось остаться! Или рвануть к девочкам своим, на коленях ползать, ноги целовать, чтобы простили. Агата расскажет Каринке про Костика? Ледяной озноб прошибает, перед глазами пляшут точки. Только сейчас начинает доходить: характер у Каринки сложный. Раньше не мог понять, в кого она такая принципиальная растёт, теперь понимаю – в маму. Потеря Агаты почти стала реальностью, но если Каринка не захочет меня больше видеть?..

Взгляд цепляется за фотографию. Совсем недавно сделана – на выпускном из детского сада. Каринка в длинном платье, как принцесса диснеевская. И Агата рядом стоит, улыбается, виском к моему плечу прислонилась. Если бы мог отмотать, что бы изменил? Ответ приходит простой и ясный: ничего. Не из-за Ляльки. Не будь её, не было бы и Кота, а я без него тоже жизнь представить не могу. И что теперь? Раз одна семья развалилась, другую укреплять? Бля-ядь. С силой тру лицо, встаю с дивана. Расскажу обо всём Ляльке. Сегодня же.

Забираю Кота из садика. Вот он, абсолютно счастливый человек с вечной улыбкой. Трещит без умолку, комментирует всё, что видит, так доверчиво за палец держится. Кого больше люблю? Да как тут определишь? Без разницы, мальчик или девочка, я не голубых кровей, чтобы о наследниках думать. Да и что в наследство оставлю? Девочкам наша общая квартира по-любому, даже без вариантов. Родительскую пополам между обоими… Заебись. Уже делить всё начал.

Лялька ещё не вернулась, на работе задерживается. Разуваю Кота, отправляю мыть руки, смотрю на бардак в комнате. Вещи на стуле горой сложены, Лялька вчера сказала, что уберёт, наверное, забыла. Кот кряхтит, тащит за собой сумку с игрушками, просит поиграть. Я-то не против, но надо об ужине подумать. Пицца, гамбургеры и супы из доставки, конечно, хорошо, но от котлет домашних не отказался бы. Надо Ляльку попросить, может, приготовит? Она как мысли прочитала: возвращается с пакетом из ресторана.

– Заказала за полчаса до выхода с работы, зашла по пути, сейчас разогреем и сядем ужинать.

В пластиковых контейнерах котлеты и пюре. Блядь, ну хоть пюре-то можно было дома сделать? Взвинченные с обеда нервы дребезжат натянутыми струнами. С хитрым видом Лялька достаёт двухлитровую бутылку и торжественно объявляет:

– А это компот! Вишнёвый!

Держись, Марик. Москва не сразу строилась, и из Ляльки домохозяйка получится. Ей просто раньше не для кого было. Разговор откладываю до позднего вечера. Тихо бубнит телевизор – Лялькина привычка, чтобы постоянно работал. Диван уже разложен. Для троих здесь тесно. И вообще чувствуется, что квартира – съёмная. Перевалочный пункт, и только. Ещё и диван для меня коротковат, не то что кровать в нашей с Агатой спальне…

Лялька возвращается из ванной в длинной растянутой майке. Агата всегда в красивом белье спит: шёлковые ночнушки, кружевные топы и шортики. Когда меня рядом нет, пижаму надевает, плюшевую или трикотажную. В комоде видел, на ней – только раз. Трогательная такая в голубом плюше. Лялька спит либо в майке, либо голой. Спала. Здесь двери в спальню нет, как спальни в целом. Новая жизнь, к которой пора привыкать.

– Агата узнала, – говорю и смотрю в глаза. Лялька хмурится – не доходит. – Про нас всё узнала, и про Кота. Не знаю, как. Вернутся из отпуска, будем разговаривать.

– Ты поэтому такой в последнее время? – Она садится на край дивана, подтягивает под себя ногу. – И что теперь? С нами останешься? Или нам вернуться в Сочи? Что молчишь, сам ещё не решил?

Не знаю. Нихуя не знаю, ни одного грёбанного ответа на эти вопросы! С силой сжимаю переносицу, заслоняясь от требовательного взгляда. Останусь, если оставят. Вернусь, если простят. Пополам разорваться бы. Прежней жизни не будет, когда до меня уже дойдёт?!

– Если она тебя простит, я пойму. – Лялька говорит тихо, твёрдо. – Но со мной тогда всё. Без вариантов.

Если Агата простит, я и так с тобой порву, Ляль. Не буду больше рисковать браком. Только придётся объяснить, как вы в Москве оказались…

– Мы поговорим, когда они вернутся.

– Отлично, – саркастично тянет Лялька. Ложится рядом, складывает руки поверх одеяла. На лице пляшут тени: по телевизору идёт какая-то героическая муть.

– Мне было с тобой хорошо, – говорит внезапно. Смотрю на неё.

– Уже прощаешься?

– На твоём месте любой бы выбрал семью, – пожимает плечами. Усмехается: – Я знала, на что иду, цепляться не буду, под порогом с сыном стоять – тоже.

– Ляль… – комок перегораживает воздух. Сглатываю, ложусь на бок. – Я уже говорил, что ты – удивительная?

– Говорил. – Она тоже поворачивается, кладёт ладонь под щёку. – Скажи ещё раз.

– Ты самая удивительная, понимающая женщина на свете. Я не жалею ни об одном дне, что провёл с тобой.

– И всё было бы хорошо, если бы не одно «но», – хмыкает Лялька. – Ладно. Спасибо, что не кормил сказками про больную жену, которую нельзя бросать, или про то, что вот-вот разведёшься. У нас с самого начала всё было по-честному.

Она отворачивается, прижимается спиной к груди, говорит приглушённо:

– Давай спать.

Просто спать с Лялькой – это тоже из разряда чего-то нового.

Девочки возвращаются тридцатого. Завтра после перелёта отходить будут, не до разговоров. Или просто сам оттягиваю неизбежное. В эти дни Лялька другой стала. Смотрит долго, отдаётся каждый раз как в последний. Реально верит, что Агата простит? Её уверенность мне невольно передаётся. Простит, конечно. Накажет, припоминать будет, но ради Каринки простит. А я больше никогда в другую сторону не посмотрю!

Как там говорят: перед смертью не надышишься? Наши отношения с Лялькой сейчас именно об этом. Она даже два дня за свой счёт взяла. Трахаемся, как кролики, как будто можно наебаться впрок.

Буду честным. Верным. Всегда верным. Потом. А сейчас смотрю на Ляльку подо мной и насмотреться не могу. Как она стонет, двигается, губы кривит. Тянусь к ним жадно, облизываю. Потом всё будет, обязательно будет.

Большой букет лилий сегодня стоит в три раза дороже привычного. Что поделать, Первое сентября – один из хлебных праздников для цветочников. У Каринкиной школы не припарковаться, приходиться покружить. Своих девочек вижу сразу, едва подхожу. Каринка замечает первой. Сперва сияет улыбкой, но потом насуплено отворачивается. Неужели Агата ей уже рассказала? Подхожу, смотрю и насмотреться не могу: обе загорели. У Агаты кожа бархатной кажется.

– Это тебе, – говорю, и букет протягиваю.

– Учительнице подари, – отвечает она и натянуто улыбается – свёкр со свекровью пришли. Здороваюсь, Каринку учительница зовёт на линейку строиться. Невысокая, русоволосая, с виду приятная. Надеюсь, первая учительница у дочки будет хорошей.

– А ты чего, Марик, такой бледный?

Тёща, естественно. Больше всех надо.

– Ему пришлось остаться в Москве, – спокойно отвечает Агата. В мою сторону даже не смотрит. Зато тесть смотрит внимательно. – Потом об этом.

Потом. На грудь плиту гранитную сложили и сверху прыгают. От её «потом» волосы на затылке становятся дыбом. Что ж, сам наложил дерьма, самому теперь и разгребать.

Глава 17

Агата

Присутствие   Марата   жжёт  кожу.   Хочется   повести  плечами,  сбросить   липкое   ощущение.  Из-за   Марата   не  могу  сосредоточиться  на  празднике   дочери.  Как  же   хочется  прогнать   его.   Заорать   на   весь   школьный двор. Доведена до грани, ткни пальцем – взорвусь. Представляю лица родителей, и хочется мрачно улыбнуться. Такую Агату никто не видел. И не увидит никогда. Не дождутся.

Смотрю на Каринку, Марат стоит за спиной. Всегда ощущала его поддержку, знала, что могу опереться. По сути за спиной всегда было пусто. Фотографы просят родителей сделать шаг назад. Отступаю и случайно давлю каблуком на чью-то ногу. Марат. Мило улыбаюсь. Надавливаю чуть сильнее и убираю ногу. У него даже мускул на лице не дрогнул. Только не говорите, что хочет извиняться.

– Каринка такая большая уже, – говорит мама. Да, выросла доченька. Единственная моя. А у Марата не единственная… На линейку к сыну тоже придёт, когда тот в первый класс соберётся? Злоба не даёт нормально дышать. Никогда таких эмоций не было, но разбитые розовые стёкла больно режут глаза. Линейка завершается, детей фотографируют, а потом…

– Ма, па, пойдём вместе сфотографируемся!

Она тянет нас за руки, а смотрит только на Марата.

– Сейчас, учительнице букет подарю, – говорит он низко. Почему от его голоса до сих пор сердце тянет? Он мой! Мой был, только мой! Как глупо было так думать. Растворяться в любви, доверять. Просто верить.

Мы становимся на фоне школы. Ладонь Марата опускается на плечо, печёт. Улыбаюсь. Губы болят от этой улыбки. Несколько фотографий для семейного фотоальбома уже не существующей семьи. Родители тоже подходят, целая фотосессия. Все смеются, а я кричу, задыхаясь. Постоянно ощущаю на себе взгляд Марата. Не тяжёлый – ищущий. Если бы не Каринка и её праздник, прямо сейчас всё было бы кончено. Приходится сдерживаться из последних сил.

– А теперь куда? – спрашивает мама. Никуда. По домам.

– Предлагаю в парк, а потом есть мороженое, – говорит Марат.

– Какое мороженое, Марик? А если Каринка заболеет?

Мысленно закатываю глаза. Почему раньше не обращала внимания на эту гиперопеку, которая по сути только видимость заботы?

– От чего, мам? – спрашиваю раздражённо. – От одной порции мороженого?

– Лето закончилось, хватит холодного.

– Тогда предлагаю сразу заварить глинтвейн. Ну, а что? Зима же близко.

– Ты чего такая резкая? – недовольно тянет папа. Конечно, неудобно, когда кто-то бессловесный вдруг обретает голос.

– Потому что это бред, – отрезаю и тяну Каринке руку. – Пойдём, будем есть мороженое.

Марат довольно улыбается. Невольно поддержала его идею, словно мы до сих пор одно целое. Он часто отбивал меня от родительских нападок. Ненавязчиво. И каждый раз я была ему благодарна. Отбивал ли, или давал родителям понять, что он в семье главный, а я, как неразумный ребёнок, обязательно сделаю всё как надо?..

– Завтра первый день, – начинает мама, когда устраиваемся в кафе. – Волнуешься?

– Нет. – Каринка постоянно смотрит на нас с Маратом. Так много надежды во взгляде! Как же за неё больно.

– Правильно, чего там бояться, – смеётся Марат. – Всего десять лет рабства, и ты свободна.

– Не пугай ребёнка, – строго говорит мама. Меня здесь как всегда нет. Если бы не Каринка с её взглядами, вообще бы забыли, что я существую.

– Ты будешь её забирать?

– А? – не сразу понимаю, что мама спрашивает меня.

– Забирать со школы ты будешь?

– У нас школа за домом. Первые несколько дней няня заберёт, потом сама будет ходить.

– А ты?..

– А я с завтрашнего дня выхожу на работу. Спасибо, что не забыли. Карин, доела? Мы пойдём, дома дел много. И у Марата ночной рейс. Да, Марат?

Впервые за день обращаюсь лично к нему. Он кивает, просит счёт. Не при Каринке на родителей всё вываливать, а так сильно хочется! Пока идём до машины, дочка трещит без умолку. Чувствует наше напряжение, конечно же чувствует. Марат не спрашивает, куда ехать: везёт домой. Весь день впереди, понятия не имею, чем его занять. Свободного времени становится неожиданно много, если не надо заботиться о том, как устроить семейный досуг и развлечь дочку с мужем. Начинает болеть голова, хочу лечь, накрыться одеялом с головой и уснуть.

– Я хочу, чтобы ты начал собирать вещи, – говорю устало, когда приезжаем домой. Каринка болтает по телефону с подружкой, её весёлый голос разносится по тишине квартиры.

– Агат, подожди. Мы так и не поговорили… Я…

– Хочешь всё объяснить? – вырывается горько. Захожу в спальню, он за мной. Закрывает дверь. Застываю перед кроватью. – Хочешь узнать, как я узнала? – Резко поворачиваюсь, смотрю в лживые глаза. – Я в Сочи летала. С тобой. Сюрприз хотела сделать. Сюрпри-из! – тяну и машу руками. Истерика клокочет в горле. Прижимаю ладонь ко рту. – Вот такая дура, любимый. Всё испортила. Могла бы и дальше жить и не париться.

– Мась, я…

– Заткнись. Просто заткнись. – Качаю головой, и слёзы разлетаются в стороны веером. – Не надо оправданий, не унижай меня ими. – Всхлипываю, отхожу к окну, крепко обнимаю себя руками. Не могу перестать плакать, хоть и понимаю, как жалко выгляжу. От боли рвёт на части по-живому. – Знаешь, что самое смешное? – говорю, непрерывно глотая слёзы. Смотрю на него, до сих пор бесконечно дорогого. – Я бы простила, понимаешь? Я бы простила измену.

– Мась!.. – У него тоже глаза блестят. Никогда не видела, как плачет, и сейчас не хочу. Потому что сломает. – Мась, прости!

Он снова на коленях, и слёзы всё-таки катятся из глаз. Подползает ко мне, тянется. Отступаю.

– Перестань, – говорю хрипло. – Перестань. Я бы простила тебе измену, но не прощу ребёнка. Вторая семья. Серьёзно? Украденные у нас праздники, время, отданное другим…

Говорю это, и знакомая злость поднимается изнутри. Благодаря ей слёзы пересыхают. Вытираю их, смотрю на него сверху вниз.

– Мне не нужны твои объяснения. Их попросту не может быть. Я проконсультируюсь с адвокатом в ближайшее время. Надеюсь, нас быстро разведут.

– Нет. – Он мотает головой. Поднимается. – Нет, Агат. Я не согласен. Я не хочу вас терять.

– Уже. – Усмехаюсь. – Уже потерял. Не Каринку, нет. Не собираюсь мешать вам общаться. Меня потерял. И да, расскажи, как у неё появился взрослый братик. Уверена, ты сможешь подобрать нужные слова.

– Агат, – его ладони ложатся на плечи, тянут на себя. – Агат, прошу. Не надо так. Дай нам время. Мы сможем это пережить…

– Ты себя вообще слышишь?! – шиплю, сбрасывая его руки. – За какую дуру ты меня принимаешь?! Ты мне не нужен больше! – Толкаю в грудь, заставляя отступить. – Собирай вещи и проваливай! Хоть в Сочи, хоть куда! Плевать!

Говорить приходится тихо, чтобы Каринка не услышала. От эмоций голос гнётся.

– Уходи, – выплёвываю, чувствуя: вот-вот сорвусь на полноценный крик.

Марат долго и тяжело смотрит, но вот выдыхает и выходит из спальни. Я разом сдуваюсь. Сажусь на кровать – ноги не держат. Прислушиваюсь: зовёт Каринку погулять, говорит, что у меня болит голова. Падаю на бок, поджимаю колени к груди. Совсем скоро станет проще. Завтра выйду на работу, появятся новые эмоции, новые знакомства… Не замечу, как станет проще. Обязательно станет, пока же хочется к ним. К мужу, к дочке, кататься на аттракционах, есть сладкую вату и быть оглушительно счастливой.

Глава 18

Агата

Марат уходит ночью, уложив Каринку спать. Отец года, мать его! Не знаю, о чём они говорили, но с прогулки вернулись оба притихшие. Каринка сама попросила, чтобы спать уложил. И снова это опостылевшее чувство вины! Как будто я семью ломаю. Я плохая, хорошего мужа из дома гоню! Слышу голос мамы. Вот кто не станет подбирать слова. Каждый её упрёк заставляет голову вжиматься в плечи.

– Оставь ключи, – говорю, прислоняясь к стене плечом и наблюдая, как он закрепляет большой саквояж на чемодане. Его обуви больше нет в обувнице, даже тапочки забрал. Почему-то именно этот факт вызывает смех.

– Оставлю, когда всё заберу. – Спасибо, что он больше не пытается уговорить. Равнодушно пожимаю плечами. Надеюсь, пересекаться в ближайшее время не будем. Куда поедет – плевать. К той? Навряд ли – далековато для его амбиций.

Закрывается дверь. Это правда уже не так больно. Можно представить, что Марат просто улетел, но я специально выметаю эти мысли из головы. Он предатель. И он не ушёл: я выгнала.

– Ма, папа больше не будет с нами жить? – Это первый вопрос, который задаёт Каринка, когда я ставлю перед ней омлет. Встала пораньше, а точнее, опять почти не спала.

– Он тебе это сказал? – спрашиваю спокойно. На что ещё хватило смелости?

– Да. Сказал, что вы поругались, что такое бывает.

– И всё?

Как?! Ну как, скажите, мне вывалить на неё эту грязь?! И если молчать – не станет ли потом хуже? Придётся посоветоваться с психологом по этому поводу. У Юльки вроде есть толковый детский на примете: племянницу к ней водили.

– Сказал, что любит. – Каринка тяжело вздыхает и ковыряет омлет в тарелке. Вдруг поднимает огромные глаза, полные слёз. – Мамочка, я обещаю, что буду всегда-всегда вести себя хорошо, если вы помиритесь! Правда-правда!

– Да моя ж ты!.. – прерывисто выдыхаю, обнимаю за голову, прижимаю к себе. Было бы всё так просто… – Дело не в том, как ты себя вела, ведёшь и будешь вести. Дело вообще не в тебе.

И это тоже на мне: ломать привычный детский мир собственными руками. Отвожу Каринку в школу, до ухода на работу ещё час. Удобный у них график: с десяти и, как сказал Александр, до бесконечности, если дедлайн. Подбираю одежду тщательно, всё-таки первое впечатление, все дела. Начинает потряхивать, ладони потеют. В последний раз так переживала, наверное, когда диплом защищала и боялась, что поставят хорошо, а не отлично. У меня есть машина, но за рулём езжу редко: или Марат возит, или папа, если попросить. Стресс выходит на новый уровень, как подумаю, что надо опять водить. Нет, для сегодняшнего дня слишком много потрясений, не всё сразу.

От метро до работы буквально несколько шагов, погода солнечная, настроение приподнятое, хотя скорее это нервы. Людей вокруг много, все куда-то торопятся, радостно здороваются. Меня подхватывает этот поток, несёт вперёд и вверх, кажется – шаг, и взлечу. Секунда робости перед стеклянными дверями в офис. Вхожу. И что теперь, мне куда? Девушка лет двадцати поднимает голову от ресепшена. Ярко-розовые волосы очень ей идут. Я бы на такое и в двадцать не решилась.

– Здравствуйте. Вы – Агата, да? Ваш стол во-он там, устраивайтесь. Скоро Алекс придёт, будет летучка. Если что, на кухне есть ничейные чашки, но лучше принесите свою. – Она наклоняется вперёд и тянет: – Кое-кто любит заваривать в них суп и не мыть за собой!

– Эй! – кучерявый парень поднимает глаза от монитора. – Я только один раз не домыл, всю жизнь будешь вспоминать?!

– Это Славик, – отмахивается девушка, будто его нет. – Не обращайте внимания. Я, кстати, Ксюша. Можно просто Ксю.

Голова кругом. Здесь слишком много молодёжи, чувствую себя так, будто забрела в клуб, пока шла на дискотеку 90-х. Сажусь за стол: он рядом с вихрастым Славиком. Слева окно. Вид шикарный. Потихоньку присматриваюсь: никто не обращает внимания. Нет, не работают: обсуждают выходные, про кого-то сплетничают. И нет, не одна молодёжь здесь. Как раз из молодых только Ксюша и Славик, остальные моего возраста плюс-минус пять. Просто одеты проще. Я в своих кремовых лодочках и светлом брючном костюме, с жемчужными серьгами в ушах выгляжу… дико. Неуютно. Прямо сейчас сорваться с места и бежать как можно дальше. Почти сделала это, даже мышцы на ногах напряглись, когда дверь открывается.

– Доброе утро, страна! Отрывайте похмельные глазки от мониторов, запивайте перегар аспиринкой, потому что до конца этой недели ни одна капля спирта не попадёт в вашу кровь.

Алекс останавливается в центре офиса, делает драматичную паузу и заявляет:

– Потому что мы, мать его, сорвали джек-пот! Старовойтов наш!

От криков едва не оглохла. Не понятно, но очень интересно. Наверное, какой-то большой проект, которого долго добивались. На большой белой доске начинают появляться схемы. Александр пишет и объясняет, и я даже кое-что понимаю. Ну, примерно пятнадцать процентов от сказанного. После объяснений он раздаёт задачи каждому и наконец замечает меня. Улыбается, качает головой в сторону кабинета:

– Зайдите, для вас будет индивидуальное задание.

Встаю под перекрестьем чужих взглядов. Меня замечают все и сразу, смотрят с нескрываемым любопытством. О чём думают, и гадать не надо: устроилась без опыта, по знакомству, ещё и директор зовёт на тет-а-тет…

– Сочувствую, – вдруг говорит рыжеволосая девушка. – Когда он к себе зовёт, жди подставы.

– В прошлый раз под прикрытием помощи другу три проекта накинул. Сказал: за неделю сделай, – ворчит бородач с лихо завитыми усами.

– Ну, ты тогда и премию тройную получил, грех жаловаться.

– Это да. Но знаешь, себя я всё-таки люблю больше, чем деньги…

От этого диалога становится проще. Почему везде и во всём вижу подвох? Нормальные люди вокруг. Творческие личности.

У Александра в кабинете своя кофе-машина. Шикарная, дорогущая, как крыло Боинга – я смотрела на такую полгода назад, решила, что пока обойдёмся. Она мелодично звенит, он забирает чашку.

– Присаживайтесь. Не бойтесь, ничего сложного в первое время давать не буду. Подумал, чем можно вас занять… – он подходит к окну, небрежно помешивая сахар. Тёмные брюки и тот же свитер, что и в первую встречу. На узком запястье массивные круглые часы. – Агат, ничего, если на ты? – Вдруг поворачивается и белозубо улыбается. – А то эти выканья сразу старым делают.

– Мне вам тоже тыкать? – приподнимаю бровь.

– Это уже как сама захочешь, – хмыкает он. Подходит к столу, открывает ящик, роется там, достаёт флешку. – Держи. Сеть небольших салонов красоты. С тебя – раскрутка. Договорись о рекламе везде, где можно и нельзя. Посмотри, что там с логистикой, может, закажем несколько экранов вдоль дорог. Интернет, радио, телевизор… Бюджет не резиновый, смотри сама что и как лучше будет работать. Вся информация на флешке. К концу недели жду первые результаты. Не забудь про соцсети, там легче отслеживать конверсию!

Новая улыбка кажется хищной. В чём подвох? Я уже дохожу до двери, когда он окликает:

– И, Агат, – указательный палец проходится по мне сверху вниз и обратно. – У нас особого дресс-кода нет, советую носить то, что удобно.

– Почему вы думаете, что мне неудобно? – приподнимаю бровь.

– Не думаю. Думаю, – наклон головы, лёгкое сочувствие во взгляде, – тебе некомфортно.

– Спасибо за заботу о моём душевном равновесии, – отвечаю ядовито. – Можно я сама буду решать, как и что носить?

– Ради Бога. – Его руки взлетают вверх. Узкие длинные ладони. – Удачного дня.

Азарт пузырится в крови. Настоящая работа, моя, не по дому. Нужная.

– Ну что? – меня окружают, кажется, все и сразу. Открываю потную ладонь, в центре флешка с наклейкой: СОС.

– «Сахар и мёд»! – одновременно восклицают сразу трое.

– Что? – настораживаюсь. – В чём подвох?

– Там такая заказчица, что мозг чайной ложечкой выест, а потом черепушку изнутри скребсти будет! Три проекта уже отвергла!

– Почему тогда до сих пор не ушла в другую фирму?

– Потому что Алекс – её друг. А он друзьям не отказывает.

Несмотря ни на какие препятствия и сложности мне интересно. День пролетает, даже жаль уходить. Почти все остаются на местах, но у них большое и грандиозное, а мне Александр чётко дал понять, что пока никаких сверхурочных не требуется. Поднимаюсь, собираю вещи, с гордостью смотрю на рабочий стол. Мой.

– О, Агата, уже едешь домой? – Александр пересекает офис, отстукивает ритм по столешнице кончиками пальцев. – Как первый день? Не сложно?

– Отлично. – Улыбаюсь как можно шире. Правда отлично. Тут жизнь. Там, за дверью, проблемы, которые не просто требуют решения: вопят уже о нём. Не знаю, что Александр видит в моих глазах, но вдруг приподнимает мой нос костяшкой указательного пальца. Быстро, почти невесомо касается.

– Всё будет хорошо, я проверял.

Видимо, кое-что Юлька всё-таки рассказала… Киваю, прощаюсь со всеми, быстро выхожу. И каждый этаж, который остаётся над головой, придавливает к земле тяжёлым грузом.