Текст книги "Развод не дам. Точка (СИ)"

Автор книги: Галина Милоградская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

Глава 13

Марат

Не верю, что всё вот так кончится. Не может кончиться так просто: чемоданом и дверью, закрывшейся за спиной. Прислоняюсь лбом к дверному косяку, в глазах печёт. Соберись, тряпка! Никуда мои девочки не денутся, не отпущу никуда.

Чемодан в багажник, сам за руль в Бутово к Карену. Он живёт в студии, особо не развернёшься, но спасибо, что вообще принял. Можно к Ляльке, но не до неё сейчас, всё на Агате сосредоточилось. На ней и нашем треснувшем браке.

– Слушай, так может это к лучшему вообще.

Карен сидит на диване, я – на полу, спиной этот диван подпираю. В руке – стакан с виски, завтра выходной, можно позволить расслабиться. Немного, чтобы попустило. Поворачиваю голову, смотрю на друга, бровь сама ползёт вверх.

– Ну, смотри, Агата всё уже знает, Ляльку можно не прятать, Костика – тоже. Съезжайся с ними, делов-то.

Как у него всё просто. Делов-то, правда – уйти к любовнице, там уже семья готовая. Вторая. А что, удобно же. Почти ничего в жизни не поменяется, кроме девочек, слишком драгоценных, чтобы терять. Утром, когда Каринка про развод спросила, сердце заныло. И у Агаты в глазах столько боли, сколько терпеть невозможно. Как эту боль убрать? Да никак уже. Хуйло ты, Маратик. Раньше думать надо было. Не расслабляет бухло, только хуже делает.

Хочу, чтобы Агата рядом была. Голову на её колени положить, слушать размеренный голос, как рассказывает про Каринку. Или о том, что соседи утром опять слишком бурно мирились в ванной. Чтобы просто молчала, и запах её лёгкие до предела заполнял. Обнять, уткнуться носом в живот, дышать ею. Сука, что ж так тошно?!

– Вообще, она у тебя охуенная, – тянет Карен. – Другая бы глаза выцарапала, а Агата вон как, по-королевски разруливает. Говоришь, на работу устроилась? А куда, кем?

А хуй его знает. Потерялась эта информация на просторах пиздеца, который со всех сторон окружил. Я даже не спросил ни разу. Молодец, садись, пять. Залпом допиваю виски, тяну пустой стакан, Карен наполняет. Желание если не увидеть, то хотя бы услышать пульсирует в висках. Тяжело поднимаюсь, ноги свинцом налились. Не бухаю особо, вот и сегодня не надо было.

– Далеко собрался? – спрашивает Карен и смотрит… блядь, с жалостью смотрит.

– На воздух, – говорю сипло. Голос сел напрочь. На балконе и правда дышится проще. Достаю телефон из кармана, открываю быстрый набор. Мася. Возьмёт-не возьмёт?

– Слушаю.

Голос настороженный. Ещё бы: времени почти десять, она уже в кровать собирается. В нашу кровать.

– Мась. – Сглатываю. Комок горло перегородил. Что тут скажешь? – Мась, вы как?

Она молчит. Слышу, как тяжело вздыхает. Пожалуйста, разреши вернуться. И дня не прошло, а уже не могу без тебя.

– Будем в порядке, – отвечает она наконец. Понимаю: так и будет. Сможет она без меня.

– Ты не сказала, кем устроилась.

– Ты не спрашивал.

– Знаю. Прости. Так кем?

– Менеджер по рекламе, – хмыкает. – Странно, правда? Не представляю себя на работе.

И я не представляю.

– Страшно? – невольно улыбаюсь. Вижу её, как будто напротив стоит.

– Очень, – чувствую ответную улыбку, и в груди тепло становится.

– Как Каринка?

– Марат, – говорит с укором. – Не надо.

– Не надо «что»?

– Быть заботливым мужем и папой. Я знаю, какой ты, нет смысла что-то доказывать.

– Мась, я… – гортань как рукой стиснуло.

Она сбрасывает вызов. Дышать-дышать-дышать. Горько? Охуеть как. Тру глаза, в них как песка насыпало. Кажется, надо начинать свыкаться с мыслью, что Агата не простит. Нехуй себя надеждами тешить, пожил в сказке, пора выбираться в реальность.

Первый рейс – их. Везу своих девочек в отпуск, о котором столько мечтали. Думал, буду с ними на слонах кататься. Покатался от души. Впереди неделя отпуска, график согласован давно, отказаться нельзя, отдыхать тоже необходимо. И как отдыхать, чем себя занять? С Агатой смеялись, что в Пхукете буду подтягивать свой английский, пытаясь понять вьетнамцев, которые говорят с диким акцентом. Да что за хуйня! Как ни мысли, так о жене.

Квартира встречает непривычной тишиной и неприятным чувством тяжести. Это гнёздышко Агаты, она его без меня вила. Все эти фотографии в рамках, подушки, пледы, свечи… Без меня ходила по магазинам, без меня выбирала, незаметно всё делала. Сажусь на диван и роняю голову в ладони. Надо что-то решать. Квартирантов из родительской квартиры выгнать? Жаль деньги терять, но придётся… Или всё же к Ляльке переехать? Тогда можно поставить крест на попытках вернуть семью.

Вторая семья внезапно ощущается камнем на шее. Не Кот, не Лялька отдельно, а сам факт наличия. Совмещать вдруг стало неудобно. И выбирать до сих пор не хочется. Да и какой может быть выбор: сын не чемодан, в шкаф не уберёшь.

Находиться одному в пустой квартире невыносимо. Надоело в этом всём вариться: представлять, как Агата с Каринкой заселились, как на пляж идут. Они бы уже сто фотографий скинули. Каринка скинула несколько, от Агаты тишина. Тишина давит на уши. Нахуй, надо отвлечься. Набираю Ляльку.

– Привет! Через час приеду, ты как, дома?

– Нет, – отвечает она. – На работе.

Опа. Вот это новость. Они что, сговорились все?

– Ты же вроде на удалёнке.

– Решила поиграть в белые воротнички. Прости, но теперь встречаться или вечером, или на выходные.

– Давай вечером, – говорю, а у самого раздражение поднимается. Привык, что Лялька доступна в любое время дня и ночи, теперь придётся под график подстраиваться, учитывая собственный, ненормированный.

– Отпуск начался?

– Он самый.

Хуево так начался, с осадочком.

– До скольки ты работаешь и где? Я заеду, заберу.

А чего я хотел? Лялька всегда самодостаточной была, денег не просила, подарки не клянчила. Принимает то, что есть, когда с зарплаты перевод кидаю, просто пишет: спасибо. Её на месте не удержать, если что-то хочет сделать. Тем и зацепила когда-то – своим напором и наглостью. Здоровой такой, от которой низ живота поднимается, которой восхищаться хочется. И до сих пор держит, не отпускает. Блядь, ну почему сразу с двумя жить нельзя?! Если бы Агата приняла… Размечтался. Но мозгу надо переключиться, он не вывозит постоянную драму. А раз надо, могу представить нашу швейцарскую семью.

Представил? Сверни в трубочку и скури. Даже если бы Агата приняла, я бы не предложил.

Лялькин офис с Москва Сити. Недалеко от нашей квартиры, и от её – тоже. Она из башни выходит, в сарафане длинном, летящем, и половина мужиков в округе головы сворачивают. Стою, прислонившись к капоту, смотрю на неё жадно. Соскучился. За всеми делами домашними забыл о Ляльке. Спасибо, что ты есть у меня, спасибо, что отвлечься поможешь.

Глава 14

Алёна

Машина Марика ему под стать: мощная, большая, яркая. В Сочи он иногда садился за руль моей Мазды, но именно за рулём своего внедорожника он выглядит охренеть как сексуально. И мощное запястье, которое перехватывают массивные часы, притягивает взгляд. Хорош, чертяка. Нравится знать, что этот мужчина бывает моим. Пытаться приручить Марика всё равно, что приручить ветер. Марик не вентилятор, который дует, когда захочется, он – воздушный поток, который подхватывает и несёт в нужную ему сторону. Я в этом потоке научилась маневрировать, как опытный парапланерист. Но теперь у меня нет свободного графика, и встречи с Мариком могут стать ещё более редкими. Хотя раньше мы могли видеться на чаще раза в месяц, порой и того реже, а сейчас за месяц уже третий раз встречаемся, грех жаловаться.

– Надо за Костиком в садик заехать. Блин, придётся до дома пешком идти.

– Почему? – Марик на миг отвлекается от дороги. Блестит голубизной взгляд из-под зеркальных очков.

– Нужно же автокресло… – начинаю и обрываю себя. Марик заметно мрачнеет.

– У меня есть, – бросает, не сводя глаз с дороги.

Ну конечно. Он же в этой машине и жену с дочкой возит. Получается, я сейчас на её месте сижу… В Сочи она абстракцией была, фотографиями из блога, штампом в паспорте. В Москве слишком много её в Марике. Отглаженные рубашки вместо футболок и свитеров, длинные волосы на обивке сиденья. Уверена – загляну в бардачок и найду заколку или резинку.

– Семья уехала? – спрашиваю наугад, хотя что гадать, отпуск. Значит, жена с дочкой уже под азиатским солнцем загорают. Марик согласно мычит. Челюсть стиснута, под кожей гуляют желваки. Что так разозлило? Упоминание обычного детского кресла? Раздражённо выдыхаю и отворачиваюсь к окну: не собираюсь в гадать. Решил поиграть в истеричку? Ради Бога, мешать не буду. Ненавижу, когда он вдруг виноватого включает.

– Дома проблемы, – говорит вдруг. Чувствую – смотрит. Что за проблемы? Жена плохо дала, решил ко мне приехать?

– Ляль, – он тянется, касается руки. – Прости. Последние дни хуйня разная творится, ты тут ни при чём.

– Раз ни при чём, нехрен на мне срываться! – огрызаюсь.

– Не буду.

Дети на прогулке. Когда мы подходим к садику, Костик мчится с криком:

– Папа! Папа приехал!

Марик приседает, подхватывает его и подбрасывает вверх. Смеётся раскатисто. Ловлю заинтересованный взгляд воспитательницы. Да, знакомьтесь, Костя у нас не безотцовщина.

Из багажника появляется детское кресло. Не розовое, и на том спасибо. Нейтральное, зелёное. Большевато для Костика, конечно.

– Ух ты! Новое? – Костик вертится в нём ужом, пока Марик ловко пристёгивает.

– Ты сегодня с нами? – спрашиваю небрежно, хотя сердце замирает в предвкушении. Соскучилась. А в Москве ещё ни разу не ночевали вместе.

– Да. – Он легко щёлкает сына по носу. Тот заливисто смеётся. – Что у нас на ужин?

– Сейчас узнаем. – Захожу в приложение, выбираю доставку. – У нас же сегодня праздник, да? – поворачиваюсь и смотрю на Костика. – Может, пиццу?

– Да! – вопит сын. – И колу!

– Столько вредного за один вечер! – делаю большие глаза. Смотрю на Марика, а он – на нас со странным выражением в глазах. Отворачивается и заводит мотор. Может, и правда в семье что-то случилось. Нарушить правила и спросить? Лучше не стоит.

Небо темнеет, пахнет дождём. Мы забегаем в подъезд под первыми каплями. Марик держит Костика подмышкой, как кота. Пока поднимаемся, уже льёт как из ведра. Надеюсь, курьер доставки на машине, а не на самокате. К вечеру Костика едва получается уложить: слишком разгулялся и перевозбудился. Приходится прибегнуть к тяжёлой артиллерии и отправить Марика укладывать спать. Слушаю его бубнеж – читает книгу – и облегчённо вздыхаю. Тяжело без помощи, что тут скрывать. Тяжело без мужчины рядом, без поддержки. Иногда хочется простое женское: семью. Правда, это желание быстро отпадает, стоит послушать истории «счастливой» семейной жизни. Да что далеко ходить, Марик сам не из таких?..

Выхожу на балкон покурить, сладко выдыхаю. Марик выходит почти сразу.

– Уже уложил?

– Ты его почти ушатала, мне оставалось только добить. – Он засовывает руки в карманы брюк, прислоняется к стене. Балкон застеклённый, большой и уютный, мне такие нравятся. Но всё равно скучаю по своему, заплетённому виноградом. В этих муравейниках тяжело дышать. Рядом с Мариком проще.

– Мне кажется, или ты сегодня не с нами? – тушу окурок, выдыхаю, поворачиваюсь.

– Есть немного. – Он криво улыбается. – Поможешь забыть?

– О чём? – подхожу, обнимаю и запрокидываю голову.

– Неважно. – Марик гладит щёку, заправляет волосы за ухо. От простых касаний мурашки бегут под кожей. Встаю на носочки, тянусь к губам, обвожу их контур кончиком языка.

– Хочу тебя, – шепчу, притираясь вплотную к телу. Накрываю ладонью ширинку, хмурюсь – где моя любимая твёрдость? Видимо, проблемы у Марика на самом деле нешуточные, раз до сих пор не стоит на полдень. Он обнимает одной рукой, закрывает глаза и целует с отчаянием, как в последний раз. Толкает к стене, забрасывает ногу за спину и жадно исследует мой рот. Дышит шумно, рвано, ведёт влажными губами по шее. Пальцы путаются в его волосах, подставляюсь под поцелуи, расстёгивая рубашку.

Марик горячий, на гладкой груди под кожей перекатываются мышцы, подрагивают под моими прикосновениями. Шарю по ней ладонями, обвожу ключицы, распахиваю рубашку, и она повисает на его локтях. Между ног наконец упирается желанная твёрдость. Трусь о неё, заставляя желание вспыхивать, разгораться томным влажным жаром. Рывком Марик задирает мою майку к горлу, облизывает сосок – дома всегда хожу без лифчика. Лёгкий укус вызывает сладкую дрожь. Первый стон срывается, когда чувствую его пальцы в трусиках. Сразу два входят легко, насаживают на себя.

Прикусываю его нижнюю губу, оттягиваю, быстро расстёгивая брюки и ширинку. Тащу вниз вместе с трусами. Мычу – пальцы исчезают. Марик снимает с меня бельё, задирает юбку, поднимает ногу выше и смотрит прямо в глаза.

Безумный взгляд, глаза – штормовое небо, блестят в полумраке. Он входит плавно, дробно дышит, и я впиваюсь в плечи. Каждое движение: теплом по телу, когда жар копится между ног, собирается глубоко внутри. Стоны тихие, сдержанные, но дыхание грохочет, оглушая. Марик непрерывно засаживает, целует шею, грудь, а я отворачиваюсь к окну. Низ живота поджимается в сладком спазме: соседний балкон в нескольких метрах от нас. И там кто-то стоит – из-за темноты силуэт не разглядеть. Нас видно чётче – на кухне горит свет.

Кто-то смотрит, и адреналин шкалит. Притягиваю голову Марика к себе, целую неглубоко, но часто, облизываю язык. Уже почти-почти, совсем немного: внутри уже печёт и первый спазм вырывается приглушённым мычанием. Невероятно, ярко, остро, до звёзд перед глазами. Марик толкается несколько раз, кончает за мной. Прижимается мокрым лбом к плечу. Рвано выдыхает.

– Как-то быстро, да? – хмыкает, выпрямляясь. Ссаживает меня с себя, подтягивает штаны обратно, но не застёгивает. Смысл, если всё равно сейчас снимет?

– После душа реабилитируешься. – Указательным пальцем приподнимаю его подбородок. Обожаю такого: когда всклокоченный, и взгляд шальной, а губы – припухшие. Пока моется, разбираю диван, стелю новое бельё. Сомнения возвращаются. Спросить – не спросить? Сам не свой сегодня. Дело на самом деле в жене? Что, если она узнала? Если бы узнала, он бы с чемоданом пришёл. Или не пришёл?.. Не буду спрашивать, если захочет – сам расскажет.

Глава 15

Вода здесь удивительного бирюзового цвета, и воздух совсем другой, не похож на черноморское побережье. Мы с Маратом были в Европе: Эгейское море, Средиземное, но тут всё иначе. От красок рябит в глазах, от многоголосья шумит в ушах, и это хорошо, так хорошо, что хочется раскинуть руки и кричать. Что мы и делаем с Каринкой, оказавшись в номере. Не самый дорогой отель, но антуражный! Тут и в гамаке на веранде можно покачаться, и кажется, что сейчас к тебе заглянут туземцы, а к берегу причалят пираты. Вдали от Москвы дышится легче, и проблемы не забылись, нет, но отступают.

Первый день пролетает стремительно. Кажется, стоило самолёту с Маратом оторваться от земли, и у меня с груди упало несколько камней. Потом, обо всём потом подумаю, а сейчас, как Скарлетт, буду жить сегодняшним днём.

От окружающей красоты хочется плакать. Мы сидим на качелях, лениво болтаем ногами в воде и смотрим на закат. Разве много нужно для счастья? С дочкой нам никогда не будет одиноко. Смотрю на неё, и сердце всё же поджимается. Чем Марат думал, когда заводил ребёнка? Хоть раз подумал о Каринке, хотя бы один чёртов раз?!

– Красиво, – тянет она. Делает фотографию и отправляет. Естественно, папе. Я храню молчание. Только маме написала, что долетели и заселились. Когда вернусь, надо всё рассказать, сколько можно скрывать? Уж что-что, а отсутствие Марата на отпускных фотографиях от неё не скроешь. Потом, это тоже потом. Хотя бы несколько дней безмятежности, когда буря где-то там, далеко, а ты просто сидишь на берегу океана и смотришь, как садится солнце.

Долгий перелёт, разница во времени, куча впечатлений: мы с Каринкой засыпаем в одной кровати, едва коснулись подушки. На утро у нас насыщенная программа: прогулка на лодке вдоль скал, сошедших с кадров Аватара, дегустация местной кухни (спасибо современным абсорбентам), шумный азиатский рынок, сбивающий с ног гомоном и криками торговцев-зазывал. Три дня пролетают, как один, и на четвёртый Каринка начинает грустить.

– Это из-за папы, да? – спрашиваю осторожно. Конечно из-за него. Вижу, как они переписываются. Он ей даже фотографии присылает – один раз заметила, едва в слёзы не ударилась. Одним своим видом он меня из равновесия вышибает. Вроде рана начала тонкой плёнкой затягиваться, но снимать повязку рано.

– Он не приедет не из-за работы, да?

Мы сидим за столом, заставленном маленькими тарелками с множеством безопасных – на мой взгляд – закусок.

– Да. – Вздыхаю. – Он тебя любит. Очень сильно любит.

– А тебя уже нет? – Голубые глаза, так похожие на те, другие, вынимают душу. В горле становится тесно. Выдавливаю через силу:

– Не знаю, мышонок.

Дочка молчит. Смотрит в тарелку, сосредоточенно сопит. Так хочется прижать к себе, оградить от правды, от всего этого дерьма, в которое Марат нас окунул. Злость на него обжигает. Не злость даже – жгучая ярость, острее кайенского перца. За Каринку, за её слёзы глотку готова зубами разодрать! Плевать на тех, других, на весь мир плевать, но каким же ублюдком надо быть, чтобы не думать о собственном ребёнке?!.. Она вдруг сама ко мне бросается. Слетает со стула, обнимает крепко, утыкается в грудь.

– Ничего, мам. Если вы… Папа же всё равно приходить будет, да?

– Конечно будет, – говорю, а голос не слушается: дрожит и гнётся. Глажу мягкие светлые волосы, сглатываю часто. Нет, плакать не буду, не хочу пугать. Но тяжёлый разговор дома ждёт не только с родителями, но и с Маратом.

Остаток отпуска проходит уже не с таким энтузиазмом. Нет, мы развлекаемся, много смеёмся, совершаем безумные поступки вроде этой несчастной поездки на слоне, когда трясло так, что постоянно боялись свалиться, или сверчками, которых решили попробовать. Но тень Марата стоит за спиной.

Я могла бы вывалить на Каринку сразу всё, и про любовницу, и про семью. Но зачем? Кому от этого станет проще? Уж точно не дочке. Мне легче будет? Тоже нет. Пусть для начала примет тот факт, что мы расстаёмся. Этого для начала будет достаточно. И вообще, я не обязана рассказывать про брата – Марат натворил дел, пусть сам и расхлёбывает.

Чем чаще думаю об этом, о детях в целом, тем сильнее растёт злость, затмевая и жалость, и чувства. Любовь всё ещё тут, во мне, но она постепенно прогорает, ложится хлопьями седого пепла. Чувства нельзя отключить по щелчку, но их можно убить поступками. Всё это время я думала, что он предал семью, и винила себя. Нет. Это так не работает. Марат может быть хоть сто раз прекрасным и любящим отцом, но он намеренно причинил Каринке боль. Он может быть идеальным мужем со своими мелкими и милыми недостатками, но он унизил и растоптал меня. Чего я должна стыдиться?! Разве что того, что была слепа столько лет. Но слепоту тоже можно излечить, моя прошла резко. Оттого и больно, что свет слишком яркий, а вокруг целый мир, который, оказывается, не вертится вокруг Марата.

Москва встречает мелким дождём. Здесь уже началась осень. Обожаю её – именно нашу, постепенную и в то же время непредсказуемую. Краски и запах прелой листвы, шелест дождя, горячий кофе в руках… Я забыла, когда в последний раз просто гуляла по городу, никуда не спеша. Первое сентября через два дня, всё готово, всё собрано. Как и вещи Марата. Не все, но я вижу: часть гардероба поредела. Он был тут, пока нас не было, может, даже тут жил, но сегодня не приехал встречать. За это ему благодарна. Не хочу никаких сцен на людях, но знаю, что если сейчас увижу – не сдержусь. Злость накопилась и уже вовсю закипает. Ещё немного, и чайник засвистит, свисток сорвётся и обдаст паром.

– Как добрались? – первым делом спрашивает мама, когда звоню сказать, что дома.

– Отлично. Из лета в осень. Никогда не привыкну к этим контрастам.

Краем глаза слежу за дочкой. Загорелая, как негритёнок, притащила из детской какой-то бумажный пакет. Хмурюсь – откуда? Внутри красивое платье нежного лимонного цвета, ленты и коробка с туфлями.

– От папы! – верещит Каринка, прижимая платье к груди. Скриплю зубами. Отец года. Всегда с размером угадывает, что с моим, что с дочкиным. И там, там тоже такой, предупредительный?! Хочется схватить платье и вышвырнуть в окно. Едва держусь. Если бы увидела первой, так бы и сделала. Совершенно безумная, почти бесконтрольная ярость мешает нормально дышать. Так себя чувствуют люди, когда кровь застилает глаза?

– … и мы придём. Во сколько, ты говорила, линейка? – голос мамы выдёргивает из мыслей.

– В десять, – говорю, а паника стучит в ушах. Совсем забыла, что родители тоже хотели прийти на первую линейку в школу. Разговора сразу и с ними, и с Маратом я не выдержу. Быстро завершаю с мамой, стискиваю телефон в мокрой ладони. Каринка уже оделась. Подходит с просьбой застегнуть молнию на спине. Кокетливо кружится.

– Красиво? – от её улыбки и блеска в глазах хочу свернуть Марату шею. Медленно так, с хрустом. Когда этот блеск погаснет? Надолго ли?

– Очень, – отвечаю искренне. Платье красивое, не придраться. И сам даритель лёгок на помине: пишет, спрашивает, как добрались.

Уже дома

Хорошо. Линейка в десять?

Да

Я приду

Не могу его видеть, не хочу его видеть, но лишать Каринку праздника не имею права. Потерплю. А потом скажу, что подаю на развод.