Текст книги "Развод не дам. Точка (СИ)"

Автор книги: Галина Милоградская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

Глава 10

Агата

Думала, будет хуже. Боялась, что не сдержусь, разревусь, спрошу: За что? За что ты так со мной, почему? Самый близкий и так жестоко. Просто за что? Из тела будто кости вытащили, мышцы в фарш прокрутили. Едва передвигаю ногами, подхожу к кровати, вытаскиваю из-под покрывала подушку. Покрывало сгребаю в кучу, руки едва слушаются. Обратно к двери, в гостиную. Марат до сих пор сидит там на коленях, голова низко опущена. Обхожу его, кладу подушку и покрывало на диван и обратно, чувствуя себя дряхлой старухой. Забираюсь под одеяло на четвереньках, сжимаюсь в комок, накрываюсь с головой. Это всё-таки правда, не кошмар. И я только что сделала выбор.

Просыпаюсь с больной головой. Надо вести Каринку в садик, но сил нет. Почему именно я? У неё вообще-то папа есть. Пусть ведёт. Кутаюсь в халат, не помогает – холодно внутри, не снаружи. Бросаю взгляд в зеркало: волосы растрёпанные, глаза сухие, но ярко блестят. Кажется, температура поднялась.

Оказывается, Каринка давно проснулась. Сидит за столом, уплетает яичницу. Марат смотрит так, что становится больно, и за себя, и за него, и за семью, которой больше нет. На залитой солнцем кухне чужие люди, связанные ребёнком. Когда же боль станет хоть немного меньше?!

– Выспалась, мамочка? Папа сказал не будить. Ты сильно устала, да?

– Немного, – вымученно улыбаюсь. Не сводя глаз с дочки, говорю: – Отведи её в садик.

У меня собеседование на два, надо как-то взять себя в руки. Тесты, которые прислала Юлька, я уже прошла, осталось собеседование с непосредственным начальником.

– Конечно. Агат, мы…

– И не забудь, что ужин с родителями в семь. Няне я сказала.

Я чувствую колебания воздуха, когда он приходит в движение. Громко верещат герои в мультике, который смотрит Каринка на планшете. Гулко стучит сердце – Марат подходит слишком близко, жар его тела окатывает с ног до головы. Не могу на него смотреть. Отступаю к двери, он – за мной.

– Нет, – говорю тихо, качаю головой для верности. – Мы не будем разговаривать. Не сейчас. – Взгляд утыкается в его грудь. В ключицы в вырезе белой рубашки. Сколько раз их гладила, целовала, просто любовалась… Тошнота подкатывает к горлу. – Отведи Каринку в садик, – выпаливаю и почти бегу в ванную. Дышать-дышать-дышать. Ледяной водой брызнуть в полыхающее лицо.

Как скажу маме? А папа как воспримет? Почему виноват Марат, а стыдно мне? Почему я должна подбирать слова и придумывать, как смягчить новость? Почему это вообще должно меня волновать: как будет выглядеть Марат и наш брак в целом в глазах родителей? Потому что так было всегда. Мама научила: женщина – хранительница домашнего очага, на ней всё строится. А, когда построено, начинает вращаться вокруг семьи и её интересов. Выходит, с самого начала я залила плохой фундамент.

Стоп. Приди в себя. Выдохни.

Стою, вцепившись в края раковины. Хлещет холодная вода из крана. Надо успокоиться и перестать пугать Каринку. Как объяснить всё дочке – вот что должно волновать в первую очередь. Каким бы мужем ни был Марат, он хороший папа, этого не отнять. И демонизировать его в её глазах я не собираюсь. Вырастит и сама сделает вывод.

Если мы расстанемся, он уйдёт к ней? Навряд ли переедет в Сочи, но, как оказалось, для этого не обязательно постоянно быть рядом. Горько усмехаюсь отражению. К ней, к другой – какая разница? Главное, что не со мной и не мой. Вот что принять надо.

Оказывается, когда боли становится слишком много, ты просто перестаёшь чувствовать. Когда я выхожу из ванной, Марат и Каринка обуваются. Дочка светится от счастья: каждая минута вдвоём с папой для неё счастье. Я иногда в шутку их ревновала, а теперь отчаянно хочу побыть на её месте. Хоть немножко. Смотреть на него по-прежнему. Знать, что люблю и любима. Слишком многого прошу. Не вижу, но отлично чувствую, что Марат на меня смотрит. Машу рукой дочке, ухожу на кухню. Хлопает дверь. Тихо.

Даже в голове тихо, хоть и непривычно в этой тишине. Надо отодвинуть мысли о катастрофе и подумать о работе. Крупная СММ компания, которая с нуля раскрутила не один бизнес и не одну медийную личность. Создание имиджа в соцсетях, ведение их, подборка контента… От должностных обязанностей голова идёт кругом, часть слов я вообще вижу впервые, но Юлька успокоила – никто не станет сходу давать собственный проект. Я буду числиться помощником менеджера, одним из. Или, попроще, девочкой на побегушках. Спасибо Юльке, если бы сама подала резюме, на него бы даже не взглянули: возраст великоват для такой должности.

Итак, собеседование. Первое в жизни. Ладони потеют, страшно. Подъезжаю к башне «Москва», заезжаю на парковку. Сердце колотится сильнее. Хочется сбежать. Можно же попросить папу, он деньгами поможет на первое время. И как я работать буду? Отпуск впереди, опять же… Школа… Припарковавшись, утыкаюсь лбом в руль. Выдох-вдох. Тридцать два года, взрослая девочка. Пора становиться взрослой и принимать решения самостоятельно, без опоры на одобрение или неодобрение родителей и мужа. Тем более, нет у меня больше мужа.

Восемнадцатый этаж. Лифт постоянно останавливается, люди входят и выходят. Постепенно суета захватывает. Хочется стать её частью, тоже куда-то спешить с деловым видом, что-то делать. Уверенность в своих силах наполняет изнутри, но моментально исчезает перед дверью в офис. Там, за стеклом, большое помещение с множеством столов, мониторов и людей. Все чем-то заняты, слышу звонкий смех. Выдыхаю и вхожу.

– Скажите, где мне найти Александра Олеговича?

Отдельных кабинетов здесь нет, пространство ничем не разграничено. За панорамными окнами потрясающий вид на город.

– Алекс! Алекс, тут к тебе! – кричит девушка, которую я спросила. От неожиданности вздрагиваю. Мужчина, склонившийся над столом, выпрямляется. Хмурится, явно пытаясь вспомнить, кто я и зачем пришла. Но вот улыбается. Подходит. На голову выше меня, тёмные волосы завязаны в небрежный хвост на затылке, в ухе – серебряное кольцо, как у пирата. Глаза зелёные, яркие.

– Вы – Агата, да? Юльча весь мозг прожужжала, как будто я могу ей отказать. Идём в мой кабинет.

Да, кабинет всё-таки здесь есть. Неприметная дверь в углу. Есть ещё одна – кухня, как поясняет Александр. Или Алекс? Его стол завален папками, три монитора возвышаются над ними. Кабинет угловой, две стены стеклянные. Алекс падает в чёрное кресло, закидывает ногу на ногу, выуживает тонкую папку из кучи.

– Вы присаживайтесь, не стойте, – говорит, открывая папку и начиная небрежно её листать. С виду лет тридцать-тридцать три, а ведёт себя как… Как подросток какой-то. Джон и тот серьёзней кажется. Рукава свитера скатываются к локтям, на правой руке татуировка. Никогда не понимала увлечения наскальной живописью. Это же как надо себя не любить, чтобы уродовать татуировками? С Юлькой одно время сильно ругались по этому поводу: она давно набила две, теперь третью хочет. А я себя бабкой старой чувствую, которая обзывает проститутками всех, кто в короткой юбке. Неприязнь к Алексу возрастает. И имя это сокращённое… Саша и Саша, что мудрить? Серьга в ухе, татуировка, панибратское отношение к команде. Мда, сработаемся ли?

– Итак, Агата, – тянет он, наконец переставая листать папку. – Создание личного бренда, менеджер по продаже рекламы, опыта ноль.

Глаза у него красивые, не отнять. Редко такой цвет в природе встретишь. Не удивлюсь, если линзы. И ресницы чёрные-чёрные, прямые.

– И что же мне с вами делать? – голос низкий, глубокий. – Для девочки на побегушках вы уже не подходите. Да и не солидно перед командой будет.

– Намекаете, что я слишком стара? – усмехаюсь. С ним, видимо, только так и надо разговаривать. Забываем о деловом этикете.

– Заметьте, не я это сказал, – хмыкает он и смыкает пальцы домиком. Длинные пальцы, очень длинные. Касается их губами. Прядь толщиной в несколько волосков сползает по виску, касается ресниц. – Ладно. – Алекс выпрямляется. – Поступим так: есть у нас одна… кхм… шабашка. Ничего сложного, но времени ни у кого нет. Дочка одного важного папки хочет свой блог раскрутить. Таких блогов тысячи, там подписчики стадом туда-сюда кочуют. Пара-тройка постов на заданную тему, там упомянуть её, тут подсу… Стоп. По глазам вижу: не понятно.

Глаза у меня, наверное, как блюдца. Потому что я правда не понимаю.

– Ладно, тогда начнём с азов. Юльча сказала, что вы только со второго сентября сможете выйти. Пока изучите вот это, – в пальцах появляется стикер, исписанный тонким размашистым почерком. – Чтобы в терминах не путаться хотя бы. Освежите в памяти учёбу. Хотя нет, лучше не надо, только хуже будет.

– Так вы меня берёте? – голова кругом.

– Испытательный срок – месяц. Этого будет достаточно, чтобы понять – да или нет.

Он встаёт, я тоже.

– Спасибо, – улыбаюсь робко, но губы сами тянутся в стороны. Он улыбается в ответ. Красиво.

– Пока не за что. – Протягивает руку и я оторопело пожимаю. Его ладонь сухая и крепкая. – Буду ждать второго, Агата. Мы начинаем в десять.

Окрылённая, выхожу из офиса. Жаль, с Юлькой не встретиться – она на другом конце Москвы сейчас. Захожу в лифт, всё ещё не веря, что теперь работаю здесь. Работаю.

Пересекаю холл, продолжая улыбаться. И резко замираю. Не может быть. Не может она здесь быть! Не она это. Видела мельком, а на лица память всегда плохая была. Не могу же я теперь каждой загорелой брюнетки шарахаться. Нервно усмехаюсь и иду на парковку. Пусть хоть вся Москва этими брюнетками наполнится, меня это не волнует.

Глава 11

Марат

Я в ахуе, и это ещё слабо сказано. Удобно, да? Нихуя не удобно! Как глаза Агатины вспомню, отмудохать себя хочется. Раньше думать надо было. И что теперь? Развод? Да нет, Агата не пойдёт на развод. С Лялькой придётся порвать, конечно. Жаль, но жена в этом плане ближе и роднее. С одной стороны, даже хорошо, что Агата наконец узнала. Не раз думал, как мог бы ей рассказать. Понимал: ни хуя. Никогда не скажу. И вот, случилось. После шока приходит облегчение, как груз с плеч свалился. Простит. Должна простить. Всё для этого сделаю, но не отпущу.

Только под угрозой потерять понимаю, как она нужна. И Каринка-любимка. Лялька поймёт, мы с ней о чувствах никогда не говорили. М-да, перевёз поближе…

Ладно, хули сопли на кулак наматывать, надо думать, что делать. Хотел гарем? Получи – распишись. Голова трещит, кажется, прямо сейчас лопнет. Хорошо, что психолога вчера прошёл, сегодня хуй бы мне добро кто дал. Сосредоточиться ни на чём не могу, мысли только об Агате. Первый шок прошёл, как и то самое облегчение. Что дальше? Надо дать Агате время выдохнуть, но надолго не исчезать. Не собираюсь им квартиру снимать, сам уйду. На неделю у Карена перекантуюсь, а там видно будет.

– Реально спалила? – восклицает Карен. Шикаю на него: идём к диспетчерской, народа вокруг дуром. О Ляльке только Карен да Сява, наш стюард, знают. Если до тестя бы дошло… Блядь. Теперь дойдёт. Мужик он жёсткий, прилетит, и прилетит справедливо. Я бы сам за Каринку шею свернул. Хороший пример для дочки. Сука, что ж так хуёво-то?!

– Думаешь, простит? Серьёзно? Ну ты наивный, конечно. – Карен говорит тише. Не глумится, скорее, голосом разума звучит. Кто бы простил на её месте? С силой тру лицо ладонью. Сегодня вечером узнаю свой приговор.

– Не знаю. Надеюсь, простит.

– Я бы не надеялся. А хули ты бздишь вообще? У тебя вторая семья, запасная, есть. Ноги в руки и к Ляльке. Она баба понятливая, примет.

– Я тебе что, шавка – от одного забора к другому бегать? – говорю, а самому смешно. Получается, та самая шавка и есть. Нет, Лялька – это крайний случай, если с Агатой совсем никак. Если она узнает, что Лялька тут… Блядство, что ей вообще известно?! Надо узнать осторожно. Может, шанс всё-таки будет. Один на миллион, но я своё редко упускаю.

Домой возвращаюсь за час, Агата уже тут. Надо поговорить, но по взгляду понимаю: не сейчас. Не в том положении, чтобы спорить или права качать. На кровати лежит серая рубашка, тёмные брюки, синий блейзер – она подобрала. Всегда подбирает, а я привык, не замечаю. Сейчас этот простой жест заботы наполняет лёгкие запахом надежды. Агата ждёт в гостиной, в длинном сером платье, широком, на тонких лямках. В нём кажется хрупкой до невозможности, неправильно возьмёшь – сломаешь. Светлые волосы завязала внизу, на затылке, в ушах жемчужные капли – мой подарок на пятую годовщину свадьбы, на шее такая же капля. Агата нимфой речной кажется. Сглатываю, подхожу к ней.

– Ты вызвал такси? – спрашивает безжизненно. В мою сторону ожидаемо не смотрит. Ладно, мася, я понимаю. Но ты – здесь, рядом, а значит, у меня всё ещё есть шанс.

– Да. Через пять минут будет.

Что ещё сказать? Каринка гуляет с няней. Спросить, как день прошёл? Мы о таком обычно не говорили. Что спрашивать? Как она борщ варила или с дочкой гуляла? А сейчас мне интересно, как прошёл её день. Чем занималась? О чём думала? Не скажет же.

– Меня взяли, – говорю тихо. Она вздрагивает. Смотрит с тоской, от которой выть хочется. Еще несколько дней назад от этой новости праздник бы устроили. Представляю, как Агата обняла бы за шею, встала на носочки и сказала: «Это потому что ты заслужил!»

– Поздравляю, – отвечает сухо. Её шаги беззвучны. Мягкие босоножки на плоской подошве обхватывают лентами икры. Помню, как мы их в Афинах выбирали. Взгляд останавливается на шее лебединой, на мягких прядках, что из причёски выбились. Провести по коже, убрать их… Пальцы чешутся. Снова на колени упасть, молить о прощении, только чтобы не молчала так. Как будто меня не существует.

У входа в ресторан преображается. В буквальном смысле надевает улыбку. Всегда так умела? Берёт под руку, ведёт к дверям. Тесть с тёщей уже здесь, как всегда приехали раньше. Дебильная привычка, постоянное желание указать нам, что мы опоздали, хотя приходим всегда минута в минуту. Агата столько раз сглаживала моё раздражение, столько раз говорила, что у папы это не привычка – он просто иначе не может. Показывать всем, какой он пиздатый – это да, без этого точно не может. Тесть хороший, но армейские тараканы охуеть как бесят.

– Рита Васильна, вы как всегда очаровательны, – улыбаюсь тёще, отодвигая стул для Агаты. Она садится. Не могу удержаться: касаюсь кончиками пальцев обнажённых плеч. Агата вздрагивает. Неприятно или неожиданно?

Делаем заказ, приносят вино и бутылку водки – тесть другое не пьёт. Разговор начинается с моего повышения, говорю тестю с гордостью, на время даже наш кризис на второй момент отходит. Тёща хвалит, Агата молчит. Когда приносят салаты, переключаемся на первое сентября, обсуждаем Каринкину школу. Обычный семейный ужин, как и не изменилось ничего. На основном блюде тёща начинает говорить о санатории, в который собралась осенью, когда Агата вдруг заявляет:

– Я устроилась на работу.

Дребезжит вилка о фарфор. Смотрю на неё, пытаясь понять, какую реакцию ждёт.

– Зачем? – мрачнеет тёща. – Марик, судя по виду, ты тоже не знал?

– Не знал, – продолжает Агата спокойно. – Я сегодня устроилась. – Она поворачивается и приторно улыбается. – Сюрприз, милый.

Что бы сделал прежний я? Сказал, что это блажь, нечего работать, пусть дома сидит. Нынешний я накосячил по-крупному, поэтому могу только протянуть:

– И где ты теперь работаешь?

– Делать нечего, Агат. – Это тёща включилась. Ох, Рита Васильна, лучше бы вы молчали… Я один чувствую, что Агата вот-вот рванёт? – А кто Каринку в школу водить будет и забирать? А уроки кто с ней делать будет?

– Ты много со мной уроки делала? – Агата – ледяная глыба, от неё волнами холод расходится. У меня даже кожа мурашками покрылась. Охуеть, какая властная. Почему такую себя раньше не показывала? – Из школы часто забирала или отводила? Насколько я помню, я всё делала сама.

– Тогда время другое было. – Тёща поджимает губы.

– Да. И трава зеленее, и солнце ярче. – Невозмутимо отрезав кусочек тунца, Агата отправляет его в рот с таким видом, что у меня аж привстаёт.

– Ну, – заключает за всех тесть, – пусть попробует. Если что, уволиться недолго.

Он всегда говорит с Агатой так: снисходительно. Как будто тот факт, что она девочка, делает её глупой. Понимаю сейчас, что тоже так на неё смотрел всю жизнь – сквозь призму тестя. Эта Агата новая. И она дико заводит.

– Спасибо за приятный вечер, – говорю, когда ужин подошёл к концу, и такси уже в пути. На улице прохладно, на плечах Агаты – мой блейзер. Про работу больше не говорили, о Каринке в основном. Только я заметил, что Агата в основном молчала? А когда она вообще разговаривала на таких вечерах? Смотрю на нежный профиль, замечаю плотно поджатые губы. Сколько там, внутри, в тебе, мась? Того, что не видел, не разглядел, не желал искать и открывать? Такси с родителями уезжает. Агата выдыхает, сбрасывает блейзер, отдаёт мне.

– Ты нашёл мне квартиру?

Подъехавшее такси позволяет ответить не сразу. Сажусь рядом, в тесноте такси близко-близко. Она демонстративно сдвигается к окну.

– Я съеду к Карену, – говорю честно. Врать не хочу, не сейчас.

Рвано выдохнув, она дёргает плечом, но больше не произносит ни слова. Не ругаться же в такси. Дома отпускает няню, выносит подушку и покрывало. Ясень пень, что в постель сейчас не пустит.

– Давай поговорим, – делаю слабую попытку.

– Не сейчас, – она качает головой.

Хорошо, подожду. Сколько потребуется, столько ждать буду. Только пусть простит.

Глава 12

Агата

Вечер с родителями прошёлся катком. Я смотрела на них и не понимала, почему всю жизнь позволяла отодвигать себя в сторону. Почему считала, что это нормально, гордилась даже тем, как родители обо мне заботятся. Как о вазе: поставили на видное место, любуются, иногда пыль протирают. Ваза думать не должна, вазе слово не давали. Для мамы важно, чтобы семья была идеальной, чтобы перед подругами можно было похвастаться. Поэтому Женьку в тёмный угол спрятали, лишний раз не вспоминают: наследник, но какой позор! Ну, ничего, скоро в себя придёт, можно будет опять всем говорить, какой младшенький молодец! Старшая тоже ничего, жаль только, что дочку родила, не сына. Ну, ничего, Марик вон какой мужчина! Ещё не одного сделает.

Даже папа, любимый мой, ко мне как к дурочке относится. Всегда можно уволиться… Серьёзно?! Вот и вся реакция на то, что дочь работать устроилась? Никто даже не спросил, куда и кем. А если кассиром в супермаркет под домом? Или дворником? Может, в проститутки пошла, не, никому не интересно?

Взросление – процесс сложный. Особенно болезненный, когда взрослеть приходится стремительно. Всю жизнь старалась быть хорошей дочкой. Художка, музыкалка, школа – всё на отлично, потому что иначе мама скажет, что бездарь. А бездарю одна дорога – улицы мести. Диплом красный. Кому пригодился? Маме: с гордостью его ещё год всем показывала. Папа похвалил. Вот и всё. К последнему курсу я уже замуж вышла, никто не ждал, что по специальности работать пойду.

И вот, пошла, и где ваша гордость? Таким не похвастаешься? Обида на родителей затмевает на время даже боль от предательства. Эта боль стала привычной, пульсирует в такт биению сердца, но уже не бьёт током. На нашей большой кровати мне всегда было одиноко без Марата, а сейчас без его подушки даже свободно. Я её обнимала всегда, носом зарывалась. Теперь могу раскинуться морской звездой по центру. В этом тоже есть своя прелесть. Кто сказал, что мир сошёлся клином на мужчине? Научусь жить сама, докажу прежде всего себе, что могу.

– Не приезжай к нам, – говорю утром, пока Каринка чистит зубы. – В Пхукет. Не приезжай, мы отдохнём сами.

– А Каринка? – Марат хмурится. Думал, я соглашусь провести с ним неделю в одном номере? Серьёзно?!

– Скажешь, что с работы не отпускают. Если хочешь, потом куда-нибудь с ней съездишь. На каникулах.

Как-то всё просто выходит. Даже не больно рассуждать о будущем без Марата. Его чемодан уже собран и стоит в коридоре: когда я проснулась, попросил разрешения зайти, долго копался в гардеробной. Как будто я ключи забираю и больше не пущу. Ясно же, что за один заход он всё не вывезет.

– Может, всё-таки поговорим? – тихо спрашивает он. Большие ладони обвили пузатую чашку. Я её дарила на Новый год. Настоящая гжель, ручная работа. Белый и синий – он у меня всегда с этими цветами ассоциировался. Светлые волосы, голубые глаза, форма лётчика, небо и облака… Боль на мгновение накатывает с такой силой, что приходится стиснуть зубы и отвернуться.

– Не сейчас, – отвечаю ровно. Нет, сейчас всё скатится в слёзы. Сейчас я слишком слаба, чтобы не дать ему второй шанс, даже если знаю, что он его не заслуживает. Пока по живому режут, надо дождаться, когда онемеет сердце, и тогда мы поговорим. Пусть объяснит, что со мной было не так. Пусть объяснит, как дошло до такого: ребёнок! Пусть, но потом.

– Агат, – он почти шепчет. Внутри всё дрожит-дребезжит.

– Я же сказала: не сейчас! – срываюсь. Голос звенит высокими нотами. Каринка удивлённо хлопает ресницами – только зашла на кухню. Криво улыбаюсь. Надо с дочкой поговорить. Объяснить. Тоже потом. Дайте мне себя собрать, хотя бы одну треть разрушенного пазла восстановить. Дайте воздуха, потому что до сих пор задыхаюсь.

– Пап, ты опять надолго улетаешь?

Марат вдруг сгребает её, сажает на колени и зарывается в шею. Прерывисто выдыхает. Я теряю дар речи и способность соображать. Мне вдруг становится больно… за него. Поймав эмоцию, отшвыриваю её в сторону. Сам разберётся. Дочь отбирать не собираюсь.

– На несколько дней, булочка, – говорит глухо. – Боюсь, отпуск проведёте без меня.

– Ну, па-а, – тянет Каринка и берёт его лицо в ладошки. – Ты же обещал.

– Мы с тобой на каникулах куда-нибудь съездим. Только ты и я.

– Вы что, разводитесь? – требовательно спрашивает она. Меня ведёт. Впиваюсь в стол, крепко сжимаю. В её группе было несколько детей из неполных семей. И странно считать, что дети ничего не видят, не слышат и не понимают. И не обсуждают между собой. Но мы с Маратом не ругались, откуда такие вопросы?..

– Нет, булочка, – мягко улыбается Марат. – С чего ты взяла?

– Вы не разговариваете. И мама часто плачет.

Сердце сжимается. Смотрю на дочь, глаза наполняются слезами: заметила.

– Мы просто немного поругались. Такое бывает. – Марат гладит её по голове. – А меня правда не отпускают с работы.

Звонок спасает от необходимости продолжать разговор. Юлька. Принимаю вызов и выхожу на балкон. Горло перегородил горький комок, ни вдохнуть, ни выдохнуть.

– Ты там что на собеседовании наговорила, что Алекса второй день колбасит?

– Что? – не сразу получается переключиться. Мысленно я до сих пор на кухне. Алекс. Мой первый начальник и раздражающий тип, который косит под подростка. – Вроде ничего особенного. Он сказал, что ждёт со второго.

– Ничего особенного, – хмыкает Юлька. – А что он тогда спрашивал, замужем ты или нет?

– В резюме это указано, – говорю сухо. И про дочь указано тоже. Вопрос может быть манипуляцией: он знает, что Юлька мне расскажет. Я увижу интерес с его стороны и сама заинтересуюсь. Пригодились книги по психологии, которые читала от нечего делать. Хотя может я теперь просто подозрительно отношусь к мужчинам… Это тоже не стоит исключать. Может, Алекс этот нормальный. Тогда зачем ему знать, замужем я или нет?

– И что ты сказала? – спрашиваю небрежно. Юлька фыркает.

– Не волнуйся, ваши аргентинские страсти с твоим муднем остались за кадром. Сказала, что всё сложно.

– Зачем? – тяну с раздражением.

– Потому что тебя вытаскивать надо. А красивый мужик рядом поднимает самооценку на пятьсот процентов. Поверь, я это как никто знаю!

– Не нужно мне никаких мужиков, – шиплю, оглядываясь на кухню. – Ты в своём уме вообще?!

– Стопэ. Я тебя не укладываю в его постель! Хотя, знаешь, не будь у меня Тошика… Ладно. Слушай. Он не бабник, и вообще в интрижках на работе на замечен. Но девочки говорят, что любит флиртануть на досуге. С тебя убудет комплименты получать? Может, поймёшь, что вокруг жизнь кипит, о себе задумаешься. И Марика ткнёшь в дерьмо, пусть видит, что потерял!

– Ты Макиавелли? Целую стратегию выстроила.

– Нет, я скорее Сунь Цзы, и уничтожать твоего Марика мы будем медленно, по всем правилам ведения войны.