Текст книги "Гюрги-Дюрги-Дюк"

Автор книги: Галина Ширяева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 7 страниц)

9. Бегство

Было уже поздно, когда Юлька подошла к дому на Мельничной, однако возле подъезда под ярким фонарем толпились мальчишки. Кто-то из них бренчал на гитаре, кто-то горланил песню, а сверху, с третьего этажа, высунувшись в окошко, какая-то женщина сердито и, наверно, очень давно ругала их:

– И когда это кончится? Ну скажите мне, когда это кончится? И когда этот ваш базар милиция разгонит? Вот выхлестну сейчас кипятку на вас, горлодеры несчастные!

А Юльку вдруг сразу словно легкой волной подняло почти до крыши дома и плавно опустило обратно на тротуар. Тот, что бренчал на гитаре, был он! Юлькин!

Юльке стало весело, тетка в окне показалась ей доброй-предоброй ведьмой, а его друзья, толпящиеся у подъезда, как и те девчонки на скамейке в скверике, стали вдруг ужасно знакомыми, ужасно своими. Она смело пошла к подъезду и смело вошла в круг света, падающего на асфальт от высокого фонаря. Тут же гитара умолкла, а Юлька в то же мгновение вспомнила, что на ней не костюм с плиссированной юбкой, а старые Дюковы бриджи, и волосы, так старательно уложенные утром в прическу, прикрыты и смяты некрасивой темной косынкой из болоньи... Юлька, ахнув про себя, сейчас же отступила назад. И тогда неожиданно ее окликнули:

– Эй! Певица!

Мгновенная темнота окружила Юльку, словно она снова оказалась на темной лестничной площадке у почтовых ящиков, где не светила перегоревшая лампочка. Но ветер тут же качнул фонарь, и свет захлестнул Юльку с головы до ног...

– Да это не она! – сказал кто-то. – Это же та, новенькая! Дедушкина внучка. Внучка за бабку, бабка за дедку...

– Не она! – удивленно согласился золотой. – А похожа здорово.

– Не она похожа, брюки похожи!

– На кого, на кого похожа? О ком вы?

– Да на Юльку Витанович похожа из сорок восьмой!

– А, это та самая, которая тебе по физиономии врезала?

– За что, за что врезала?

– А он батькины награды на какое-то барахло выменял! Дубина!

– На что, на что выменял, а?

В следующее же стремительное мгновение Юлька поняла, что так мучило и беспокоило ее там, тогда, в беседке, после того как она убежала от человека с осколком в сердце! Встреча на лестнице в темноте! Ведь это не ее, не Юльку, били! Юльку приняли в темноте за Дюк! Приняли по песне, которую она пела, спускаясь по лестнице... По песне! Как и тот военный в парке!

– Да на что, на что выменял?..

Холодок пробежал по Юлькиным рукам – как тогда, когда она держала в руках звезды с застывшими лучами, хранящими в себе отблески далекого боя и гул военных самолетов, который она не слышала никогда, но который не давал ей покоя в сумерки и в лунные ночи. И зов военной трубы, поднимающей в атаку солдат... И взгляд Егора Витановича из-под коротких жестких ресниц, убитого навсегда, навеки!

Она пошла к тому, к золотому, пересекая огромный, ставший безбрежным океаном световой круг на черной земле...

– Ты чего? – спросил он удивленно, пряча гитару за спину. – Чего ты?

Она не успела подойти к нему вплотную. То ли его просто испугало ее лицо, то ли она стала похожа на Дюк, и он понял, что она его может ударить! Он отступил, а правой свободной рукой толкнул ее в плечо. Удар оказался сильным для Юльки, и она, с отчаянием успев подумать о том, какая все-таки она, черт ее побери, легкая, отлетела к самому фонарному столбу, ударилась об него, снова поранив разбитый локоть... Она оттолкнулась от столба и снова под недоумевающие крики мальчишек пошла на золотого.

– Ты знаешь! – сказала она ему звенящим тонким голосом. – Я тебя поближе рассмотрела, и ты мне не понравился!

На этот раз он толкнул ее еще сильнее.

– Бешеная! Вот бешеная! Чего привязалась?

Она от его удара снова отлетела в сторону, снова проклиная себя за то, что она такая легкая и слабая.

Сверху из окошка добрая ведьма с кипятком закричала:

– Девочку избивают! Хулиганье!

Но Юлька все-таки поднялась раньше, чем разбежались мальчишки, и прежде, чем из подъезда дома выбежали к ней какие-то люди.

– Это не м-меня избивали, – сказала им Юлька. – Это я избивала. Я п-первая!

Ей не поверили, подобрали ее аэрофлотную сумку и проводили до самых дверей квартиры...

Рояль за день устал от тишины. Он принял принесенные Юлькой звуки скрип старого паркета под ногами и щелчок выключателя – приветливо и радостно. Эхо в нем не умолкало долго и долго жило в самой Юльке, как будто в Юлькиной груди задели белый клавиш. Она вспомнила, как сердито встречал рояль Дюк, когда та небрежно швыряла на него аэрофлотную сумку. Рояль ждал именно ее, Юльку, ждал долго. Может быть, с того самого дня, когда она совсем маленькой слушала его голос, а за спиной ее были руки отца, готовые в любую секунду поддержать ее, если ей вдруг вздумается плюхнуться с дивана. А за окном было солнце, и голубое озеро, и далекий зеленый холм с Юлькиным домом под красной крышей... От кого пришла к Юльке музыка, жившая в ее сердце? От отца или от деда? Или от Егора Витановича, убитого под Черниговом?

Юлька на цыпочках пошла через комнату к роялю и тут же наткнулась на упакованный и закрытый на все замки чемодан.

– Пошел ты к черту! – сказала ему Юлька и заплакала...

Она осторожно переоделась. Она продолжала двигаться по комнате осторожно, на цыпочках, боясь дотронуться до вещей, к которым, конечно же, прикасался дед, – точно она могла причинить им боль своим неосторожным прикосновением.

Промыв разбитый локоть, она достала из чемодана и разорвала на чистые тряпки свой еще не старый халатик и бережно вытерла пыль со стола, рояля, со спинки дивана и с подоконников. Только шкаф она не тронула, словно и он сам, и то, что хранилось в нем, было неприкосновенным.

– Здравствуйте! Я – Дюк! – сказала она дедову старому пальто, висящему на вешалке в прихожей. – Здравствуйте! Я – Дюк!

Потом она долго бродила по пустой комнате – от стенки к стенке, невесело думая о том, что ведь все равно ей придется уехать. Не завтра, так послезавтра. Не послезавтра, так на следующий день. А если не уехать, то что сказать Дюк? Ах, если бы дед был одиноким и забытым! Но он не одинок и не забыт!

На темной улице, внизу, за распахнутыми окнами, шевелилась похолодевшая листва деревьев, и ветер залетал в комнату. Осень, наверно, сюда приходила раньше, чем в Саратов. Лето здесь уже кончалось.

Ощущение того, что кончилось для нее что-то, не оставляло Юльку. Словно кто-то вдребезги расколотил голубой, подогретый теплым солнцем стеклянный колпак над Юлькиной головой, центр которого всегда был над Юлькой. И что-то большое, новое шло теперь к ней вместе с бездонным незнакомым небом, открывшимся перед ней за разбитым стеклом теплого колпака, и с безудержным ветром, врывающимся в раскрытое окно и холодящим ладони.

Было около полуночи. Дом уже затих, и улицы внизу, за окнами, тоже. И небо, затянутое тучами, было безмолвным и темным. Но темнота на этот раз не пугала Юльку. Может быть, потому, что там, в темной дали за озером, по-прежнему светился далекий огонек. Его хорошо было видно отсюда, с четвертого этажа. Он светил ярко, не мерцая, и, чтобы лучше его видеть, Юлька погасила в комнате свет и уселась на подоконнике. Кому-то не спалось там, в доме на холме. Может быть, майору, принявшему когда-то мертвый металл в живое сердце?

 
И чудится снова майору:
Идут от реки до реки,
Идут через долы и горы
Гвардейские наши полки...
 

Холодный ночной ветер с улицы достал до нее, и ей стало холодно. Она слезла с подоконника и включила свет, чтобы приготовить постель. Почему-то почти сразу же огонек на холме погас. Словно тот, кому не спалось, вдруг успокоился оттого, что в Юлькином окне зажегся свет. Она вспомнила, как пыталась вчера днем отыскать в стеклянном солнечном блеске свое окно и не смогла это сделать. Но, может быть, теперь, когда город спит, ее окно и ее огонек видны с холма?

Она постояла немного у окна. Огонек на холме не зажигался. Не гася света и не раздеваясь, она забралась на диван и сжалась в комочек, чтобы согреться, однако не согрелась, руки ее по-прежнему были холодны.

Уснуть она не уснула, но, наверно, все-таки задремала, потому что звонок, раздавшийся в прихожей, снова, как и тогда, напомнил ей тревожный крик.

– Ты, что ли, Юля? – спросила стоящая на пороге соседка-караульщица, когда Юлька распахнула дверь.

– Я... То есть не я. А что?

– Господи! – добродушно сказала соседка. – И кто только тебя, тюфяка такого, одну в квартире бросил? Юлю из сорок восьмой к телефону просят. К нашему телефону. В прихожей стоит. Беги. Я дверь покараулю.

– К телефону?

По дороге в несколько торопливых шагов к чужой прихожей Юлька успела приготовиться к разговору с Дюк о билете, который Юлька так и не достала, а может быть, даже и о самолете, и поэтому не сразу поняла, почему в похрипывающей трубке раздался сильный мужской голос:

– Я тебя разбудил?

Дрожь мгновенно охватила Юльку, трубка бешено заколотилась в ее руке.

– Кто это? – крикнула Юлька.

– Ты не кричи и не ругайся! Вернусь я в твое Максимово. У меня дело в городе! Ты меня слышишь?

– Слышу! – срывающимся голосом крикнула Юлька.

– Я позвонил потому, что не знал, оставила ли ты ключ. Не хотелось зря подниматься по лестнице. А на Заозерку заглянуть не мог, автобусом ехал. Ты слышишь?

– Слышу!

– Почему у тебя голос такой взволнованный? Даже звенит! Что случилось?

Юлька хотела крикнуть ему, что у телефона не Дюк вовсе, но тут же поняла, что не успеет ничего придумать, не сумеет объяснить ему, кто разговаривает с ним! А трубка по-страшному молчала, дожидаясь ответа.

– Что с тобой? – тихо спросил дед. – Повесь трубку, я сейчас поднимусь. Я здесь, у автомата...

– Постойте! – отчаянно крикнула Юлька в загудевшую трубку. Подождите!

– Случилось что? – тревожно спросила соседка, заглядывая в прихожую. – Может, помочь чем-нибудь? Да ты трубку-то повесь, гудит без толку.

– Он сейчас придет, – пролепетала Юлька.

– Кто придет?

– Он!

– Да кто он?

– Дед!

– Ну и слава богу! Хорошо, коль на своих ногах возвращается.

– П-подождите! Я сейчас!

На онемевших ногах Юлька бросилась к себе. На часах было пятнадцать минут двенадцатого. Ближайший телефон-автомат, кажется, на Центральной. Значит, придет он минут через десять... Внизу, на лестнице, стояла страшная, изнывающая тишина.

"Здравствуй, девочка. Ты кто?"

"Здравствуйте. Я – Дюк".

"А почему, собственно говоря, ты Дюк? С какой стати?"

Вот именно – с какой стати?.. И письмо! Ужасное письмо, написанное Юлькиной рукой! "Здравствуйте, уважаемый Георгий Александрович... В этом году приехать не сможем. Всего вам хорошего".

Юлька надела плащ, села зачем-то на чемодан.

Раз, два, три, четыре, пять... Еще десять секунд прошло... А может быть, есть еще автомат в том, в ленинградском переулке? Тогда, значит, дед совсем рядом... "Здравствуйте, уважаемый Георгий Александрович..."

Раз, два, три... пять... девять...

Где-то на лестнице хлопнула дверь – то ли наверху, то ли внизу... Внизу!

Юлька, тихо вскрикнув, схватила чемодан и бросилась к двери. Дверь захлопнулась за ней с треском, загремев на весь дом.

Ключ!

Она всей ладонью с силой нажала на кнопку звонка у соседкиной двери.

– Что? – сейчас же высунувшись из двери, встревоженно спросила соседка.

– Ключ! – шепотом крикнула Юлька, бросая ключ от двери в ее ладонь.

– Господи боже мой! Куда же ты на ночь глядя? Деду-то что сказать?

– Скажите, уехала... Н-на Заозерку... Срочно.

Можно было бы подняться наверх, на пятый этаж, и переждать там, пока он войдет в квартиру, но соседка с ключом торчала в дверях, не уходила и даже причитала что-то удивленным голосом.

И Юлька, подхватив неподъемный чемодан обеими руками, проклиная его, бросилась вниз. Чемодан колотил ее по коленкам, но она все-таки, спотыкаясь, побежала по лестнице. Надо было встретиться с ним где-нибудь на площадке между этажами, куда почти не доставал свет электрических лампочек с квартирных площадок, там было полутемно...

Однако она не успела добежать и до первой спасительной полутемной площадки, как звук шагов, оглушительный в гулкой тишине лестницы, отозвавшись в Юлькином сердце, замер где-то на третьем этаже, внизу. Потом так же оглушительно заскрежетал ключ в замочной скважине. Дверь где-то на третьем этаже открылась, захлопнулась снова, и на лестницу вернулась тишина. Не он!

У Юльки совсем ослабли ноги, и она чуть не загремела с последних ступенек. Удалось все-таки удержаться, упершись чемоданом в стенку...

Все! Дверь подъезда захлопнулась за ней, и она оказалась на темной полуночной улице. Несколько прохожих маячили там, на углу, где Мельничная вливалась в Центральную. Юлька, втянув голову в плечи, сразу перебежала на противоположную сторону Мельничной, свернула в переулок и, волоча тяжелый чемодан, пошла в темноту.

Она остановилась, лишь окончательно выбившись из сил. На незнакомой тихой улице, плохо освещенной редкими фонарями, не было ни одного прохожего, но Юльке почему-то не стало страшно, хотя темных ночных улиц она всегда боялась. Лишь один раз ужас охватил ее – когда она вспомнила про кошелек с деньгами. Но кошелек оказался в кармане плаща, она сама его туда переложила из кармашка Дюковой куртки, когда переодевалась после драки с золотым. От этого совсем уже лишнего сейчас переживания у нее пересохло в горле, ослабли колени, и она опустилась на чемодан.

Мимо прошел одинокий прохожий, и когда он замедлил шаг, заинтересовавшись Юлькиной грустной фигурой на чемодане, Юлька спросила у него тоненьким замаскированным голоском, словно была какая-то необходимость маскироваться в этом чужом темном городе:

– Скажите, п-пожалуйста, как пройти к Главному почтамту?

– Пешком не выберешься, – сочувственно ответил прохожий. – Ступай лучше к четверке, полуночница, она вывезет. Через два квартала налево.

Четверка оказалась тем самым стареньким дребезжащим трамваем, который вез когда-то Юльку на окраину города ко второй железнодорожной больнице и весело дребезжал в такт Юлькиным банкам с компотом. Дзяк-дзилинь, дзяк-дзилинь!.. Как хорошо было! Тогда ее ничуть не страшила встреча с дедом. А теперь она бежит, заметая следы, как преступница. Даже банки с компотом упаковала!

* * *

Билеты на саратовский поезд, уходящий через пять часов, в единственной еще работающей кассе были только в мягкий и уже кончались. Юлька ударилась в панику и отчаянно полезла к кассе. Кто-то снова обругал ее неуклюжий чемодан, но она все равно так упорно лезла, повторяя все тем же дрожащим замаскированным голоском: «Пожалуйста, позвольте, пожалуйста, позвольте», что все почему-то засмеялись и пропустили ее к окошку...

Получив наконец-то билет, она отыскала свободное местечко на скамье в зале ожидания, достала из чемодана блокнот, склеившиеся конверты и нацарапала коротенькое письмецо Дюк. "Юля! Я достала билет в мягкий. Все благополучно. Тот, которого ты ударила и который живет на первом этаже в вашем доме, хочет тебя избить. Вечером по улице не ходи".

Надо было добавить еще что-нибудь. Но что? Юлька долго думала, но так ничего и не смогла придумать. Неужто ей нечего больше сказать Дюк?

Она вспомнила, как они расставались на платформе под одинокой вывеской и как Дюк без сожаления протянула ей крепкую руку с сильными неподатливыми пальцами. А может быть, она простилась с Юлькой так холодно и так небрежно потому, что догадывалась – Юлька не достанет билет на поезд... А Юлька достала! В мягкий!

Она запечатала письмо и опустила его в почтовый ящик возле телеграфного окошка. Конечно, лучше бы послать письмо не на Мельничную, а туда, в дом на холме. Но Юлька не знала адреса на Заозерной.

Отыскав местечко на самой дальней забытой скамейке, она устроилась поудобнее, подняв воротник плаща. Поезд уходил в шесть утра. Ночь на вокзале не была для Юльки в новинку. В позапрошлом году, возвращаясь от няни Мани, они с Любкой потеряли билеты и провели на вокзале в Курске целые сутки. Но тогда Юльке, несмотря ни на что, было весело...

10. Глаз Бури

К утру дождь, ливший всю бессонную ночь, прошел. Просохли крыши, тротуар у вокзала, и воздух стал сухим. Однако к тому времени, когда объявили посадку на саратовский поезд, снова начал накрапывать дождь – не разноцветный и не звонкий. Мелкие, почти невидимые капли снова быстро и незаметно покрасили непокрытую часть перрона и крышу вокзала в темный цвет. Вагонное окно в коридоре, к которому подошла Юлька, оставив чемодан в купе, было непрозрачным, рябым от дождя, и Юлька открыла его. Вот и все. Словно и не было никогда ни Дюк, ни дома на холме, ни телефонного разговора с дедом, ни ее так печально закончившейся золотой любви...

– Отправляемся! – весело прокричала проводница, проходя мимо Юльки по коридору. – Провожающие, освободите вагон! Девочка, отойди от окна, простудишься!

– В Саратове-то когда будем? – спросил кто-то, высунувшись из купе.

Родное слово "Саратов" сразу укутало Юльку с головы до ног во что-то мягкое и теплое – как будто она зарылась в нагретый солнцем песок на пляже, что напротив города, у нового моста.

Что бы они там ни говорили, а такого пляжа здесь у них нет и быть не может... Наверно, мать удивится Юлькиному приезду. И Василий Леонтьевич тоже. Но что поделаешь? И ведь все равно они будут ей рады! И ей не придется держать в памяти встречу с Егором Витановичем и с человеком, у которого в сердце осколок...

Поезд тронулся. Капли дождя вместе с ветром ворвались в вагон и хлестнули Юльку по лицу.

– Девочка! Закрой окно!

Город ушел от Юльки как-то стремительно. Наверно, поезд сразу же свернул в сторону от него, и побежали, побежали за окном редкие невысокие одинокие дома. Выше за ними виднелась полоска голубого, уже освободившегося от дождливых облаков неба. День начинался, и это было хорошо – днем всегда светло и празднично, как на параде, когда сверкают ордена и гремят барабаны, а до сумерек еще далеко. И можно петь песни. Не те, не Юлькины, а те, которые поют все, – веселые, в которых нет тревоги и зова военной трубы.

– Холодно у окна-то! – сказала Юльке женщина, соседка по купе, выходя в коридор. – Я смотрю – ты все стоишь и стоишь у окна. Что, грустно было расставаться?

– Да, – ответила Юлька, – грустно.

– От матери уехала?

– Нет, – глотая щемящий комочек в горле, сказала Юлька. – От дедушки.

Слово это, такое ласковое и мягкое, произнесенное ею впервые, не для него, а для чужих людей, вдруг стало каким-то твердым и шершавым, как кора погибшего дерева.

– Ты до Саратова едешь?

– До Саратова.

– Вот и хорошо. У нас в купе все до Саратова. Значит, ночью можно спокойно спать, никто не потревожит.

– А где первая остановка?

– Первая? В Максимове.

– Где?

– В Максимове.

– А к-когда?

– В семь пятнадцать, кажется. Больше часа без остановок гнать будем.

– А что там в Максимове? Город?

– Город не город, а станция. Вокзал. Все как положено.

– И электричка ходит?

– Ходит. Чего же ей не ходить? Все как положено.

– До города ходит?

– До города.

– И автобус?

– И автобус ходит. Ты закрой окно. Холодно.

Юлька закрыла окно, и сейчас же дождь с силой исхлестал его и закрыл от нее мутной пеленой и небо, и горизонт, тронутый солнцем.

– Тебя как зовут?

– Юля.

– Хорошее имя.

Да! Так называют женщин из славного рода Гюрги-Дюрги-Дюков!

– Который час?

– Да скоро половина седьмого уже!

До Максимова, куда обязательно должен вернуться дед, оставалось сорок пять минут. Ровно сорок пять. Долгий школьный урок с невыученной главой из учебника, когда не знаешь, куда деться, и уйти никуда нельзя. И все равно вызовут к доске. И холодок от застывших серебряных лучей живет в ладонях!

Она прошла в купе, снова спросила у кого-то, который час. Прошло только две минуты. Она вернулась в коридор, к окну.

Бессонная ночь на вокзале была, пожалуй, самой беспокойной в ее жизни. Поезда уходили и приходили всю ночь. И наверно, именно оттого, что все чего-то ждали, что-то тревожное жило в электрической дымке вокзального зала, и Юльке все время думалось: может быть, эта ночь в холодном зале ожидания похожа на те страшные ночи в бомбоубежищах, когда плыли-плыли к этому городу вражеские самолеты и голос радиодиктора размеренно, по-обыденному повторял: "Самолет противника над городом! Самолет противника над городом..." А мимо Юльки все сновали и сновали неугомонные пассажиры, и среди них почему-то было очень много похожих на Юлькиного деда... И барабанил по крыше вокзала дождь, словно выстукивал тревогу...

Хлопнула дверь в конце вагона. Кто-то перешел из соседнего вагона и медленно пошел через коридор. Остановился почему-то за Юлькиной спиной... "П-почему он остановился?.. М-может быть, он п-просто хотел закурить... А м-может быть, хотел п-посмотреть в окно... Пошел дальше. Ушел!"

Зеленые кроны деревьев, плывущие за окном, вдруг слились в Юлькиных глазах в стремительную стрелу, готовую поразить кого-то насмерть!

Как она не подумала об этом раньше? Как она не догадалась еще ночью, почему дождь выстукивал тревогу и почему ей делалось тревожно и страшно, когда мимо нее шли люди, похожие на ее деда?..

* * *

Юлька метнулась в купе, села на скамью, дрожащей ладонью провела по взмокшему лбу.

– К-который час?

– Без двадцати семь.

То дело, о котором он говорил ей по телефону, – это его новая поездка к Юльке! За Юлькой! Не может быть, чтобы он считал свой последний бой, бой за Юльку, проигранным! Он едет в Саратов! Если даже он и не собирался еще ехать тогда, когда разговаривал с ней по телефону, то ведь все равно же он догадался, кто провел у него в квартире несколько дней! Ведь рассказала же ему про Юльку соседка... И как Юлька удирала с чемоданом, тоже рассказала, наверно... И он бросился ее разыскивать! Он не нашел, не узнал ее на вокзале и теперь ищет в поезде... Он где-то рядом. Может быть, в соседнем вагоне... И ищет! А ему нельзя волноваться! Ведь ему уже семьдесят четыре!

Она вскочила и снова выбежала в коридор.

У соседнего окна стоял какой-то мальчишка, вдалеке – женщина с маленькой девочкой. Больше в коридоре никого не было. Кроны деревьев за вагонным окном уже не были похожи на стремительную стрелу, готовую поразить кого-то, они плыли спокойно и мягко – поезд почему-то замедлял ход. Желтизна уже тронула ветви деревьев, они были по-осеннему поникшие, осень уже надвигалась на них, и они умирали... А ему семьдесят четыре!

Она вернулась в купе, наглухо задвинула дверь.

– Кажется, мы здесь остановимся, – удивленно сказала соседка по купе. – Разве это Максимово?

– Н-не знаю, – сказала Юлька. – Я п-посмотрю.

Она снова выбежала в коридор.

Там было пусто. За окнами плыл голубой горизонт, кроны деревьев исчезли, и тогда неожиданно сквозь запотевшее стекло с блестящими капельками дождя Юлька увидела знакомый холм, утонувший в зелени парка! Поезд шел тем же путем, что и электричка!

Юлька замерла, вцепившись руками в жесткую раму вагонного окна. Холм, притихший с утра, разворачивался перед ней тяжелой, темной от прошедшего дождя громадой, вот повернулся боком, показав ей зеленую гущину парка на склоне. Там, в чащобе, сцена с покатыми стенками, где Юлька пела песню о трех товарищах... Где-то там Дюк!

А поезд замедлял ход!

– Разве это Максимово? – снова спросил кто-то удивленно.

Мимо Юлькиного окна поползла знакомая платформа с вывеской над одинокой скамьей под навесом – "Заозерная". Платформа ползла медленно-медленно, потом нерешительно качнулась в Юлькиных глазах и замерла, упершись прямо в Юлькино окно телефонной будкой. Остановился!

– Сколько мы здесь стоим? – захлебнувшимся голосом крикнула Юлька. Сколько мы здесь стоим?

Ей не ответили. Направо, к двери, побежала проводница. Из купе выглядывали пассажиры.

– Что случилось? Это же Заозерка!

– Разве не Максимово?

– Почему остановились?

– Семафор закрыт.

– Какой семафор? Его здесь никогда и не было!

– Не было, так есть.

– Не волнуйтесь! Сейчас поедем! Из пятого вагона человека снимают. Стоял у окна и грохнулся.

– Сердце небось.

– Куда же его теперь? Надо было до Максимова везти.

– Говорят, не довезут.

– Говорят, сам просил на Заозерке снять... Родственники у него там, что ли...

– Молодой?

– Старик. Военный. С орденами.

– Отвоевался.

– Куда ехал-то?

– То ли в Астрахань, то ли в Саратов...

"А-а-а-а!" – по-страшному закричало что-то в Юльке, словно запела военная труба, поднимая в атаку солдат!

– Дедушка-а!

Пассажиры, стоящие в коридоре, расступились перед Юлькой. Это было единственное, чем они сейчас могли помочь ей – расступиться и дать дорогу... Юлька ворвалась в тамбур, где у раскрытой двери стояла проводница.

– Это мой дедушка!

– Господи! – вскрикнула проводница, отступая от двери.

Юлька прыгнула на мокрый жесткий перрон, который больно ударил ее по ногам, словно хотел отбросить назад, в вагон. Утренний холод моментально охватил и сковал ознобом ее тело.

– Девочку возьмите! – закричала проводница кому-то стоящему на платформе. – С ним ехала!.. И чемодан! Чемодан!

Молодая женщина в плаще и в резиновых сапогах сейчас же подбежала к Юльке.

– Ты с ним? Почему в разных вагонах? Почему его бросила? Всыпать бы вам! Больного старика одного оставили!

– Чемодан возьмите! – крикнула проводница, протягивая со ступенек Юлькин чемодан. – Вот горе-то какое!

– Куда вы их высаживаете? Да еще с девчонкой! – сердито закричала женщина в плаще. – Надо было до Максимова везти. Думаете, из Заозерки приедут? Мало ли что сам просил.

Заглушая ее сердитый голос, загудел поезд за Юлькиной спиной. Толпа пассажиров, стоявшая вокруг скамьи под навесом, рассеялась, Юлька увидела скамью и лежащего на ней человека в военном. Она отчаянно вцепилась руками в ручку чемодана и замерла у края платформы.

– Не расстраивайся, дочка! – крикнул Юльке кто-то уже из окна вагона. – Сейчас за ним приедут! Им сообщили!

– Мы еще из Максимова позвоним туда, проверим. Его фамилия Колесников?

– Колесников! – сердито крикнула женщина в сапогах. – У меня его документ! Колесников! Из Астрахани!

Колесников! Из Астрахани!

Тихо ахнув, Юлька судорожно метнулась назад к вагонам. Но огромные зеленые коробки с мокрыми от дождя окошками уже плыли мимо нее... Пассажиры, припав к окнам, с жалостью смотрели на Юльку. Они уезжали, а Юлька оставалась!

– Постойте, – пролепетала Юлька железной громаде, набирающей скорость. – Я ошиблась.

Последний вагон безжалостно проплыл мимо нее.

* * *

Наверно, только-только прошла электричка, забрав ранних пассажиров. На платформе остались лишь Юлька со своим чемоданом, сердитая женщина в сапогах и незнакомый человек Колесников, неподвижно лежащий на скамье под навесом.

– Спихнули вот на мою голову! – нервничая, сказала женщина. Посиди-ка возле него. Я еще в "скорую" позвоню. Смотри, чтоб не помер.

Она пошла куда-то в сторону билетной кассы, тяжело, расстроенно шлепая сапогами по дождевым лужам, разлившимся на платформе. Юлька осталась одна.

Человек на скамье, укрытый плащом, лежал на спине, и голова его, чуть запрокинутая, была повернута лицом в сторону холма. Что-то знакомое почудилось Юльке в этой позе, в этом повороте головы, но она не успела ничего вспомнить, она услышала, даже отсюда, издали, как прервалось его тяжелое, страшное дыхание, а рука его, лежащая поверх плаща, показалась ей мертвой.

– Гражданин, – делая несколько шагов к скамье, дрожащим голосом сказала Юлька. – Вы п-подождите, п-пожалуйста... Сейчас приедут. Им уже сообщили. И даже в "скорую" пошли звонить...

Он тяжело, с трудом, но без стона повернул к Юльке голову и сказал тихо и знакомо:

– А! Витаневич!..

Юлька вздрогнула. Сейчас же знакомым ароматом синего папиросного дыма, смешанного с запахом опавших зеленых листьев из парка, пахнуло на нее от его плаща и старого кителя.

– Вот беда... какая, – сказал майор отрывисто, и Юлька поняла, что он пытается и не может улыбнуться неподвижными губами.

– Вам нельзя говорить! – воскликнула Юлька. – П-пожалуйста... Вы п-помолчите. Пожалуйста...

Оставив свой проклятый чемодан, она подбежала к скамье и наклонилась над ним, пытаясь ладонями согреть его ледяную руку, лежащую поверх плаща. Но не сумела согреть... Тогда она распахнула чемодан, вытащила из него все, что было у нее теплого, – все кофты, свитер, платок, сняла с себя плащ и укутала его большое неподвижное тело. Потом выдернула из чемодана еще какое-то барахло, положила ему под голову.

– Вы только не волнуйтесь! Вам нельзя волноваться!

Наконец он все-таки улыбнулся Юльке. Потом отвернулся от нее и остался лежать так, лицом вверх, и лицо его было спокойно. Словно до этого его беспокоило лишь одно – сможет или не сможет он улыбнуться Юльке... Промчалась мимо электричка – по второму пути, в город. Промчалась, не остановившись. Не все здесь останавливаются – это еще Дюк сказала ей когда-то давным-давно... Вихрь, оставленный на платформе промчавшейся электричкой, улегся не сразу, разметав, расшевелив его седые волосы.

Вернулась к скамье женщина в сапогах.

– Дозвонилась, – сказала она. – Да как уж доберется сюда, не знаю. Дорогу-то размыло. Всю ночь лил. Из Заозерки, черти, не приедут небось. Ты что, правда, оттуда его везешь?

– Да, – сказала Юлька, и ни Любка, ни Наташа на этот раз не посмели засмеяться за ее спиной...

– На Заозерке-то кого-нибудь знаешь?

– Знаю. Вы п-покараульте его, п-пожалуйста!

Она осторожно высвободила свою руку из-под его головы и, прижав ее ладонью к своему отчаянно колотящемуся сердцу, словно ладонь эту, прикасавшуюся к его неподвижному телу, надо было держать возле чего-то живого, бьющегося, вихрем слетела с платформы на мокрую землю. Земля сейчас же крепко привязала ее к себе размокшей, вязкой глиной. Не добежать! Та, близкая дорога к парку, по которой они шли тогда с Дюк, была где-то здесь, рядом – вдоль речки, потом по тропинке вверх. Но где ее теперь искать?.. Она бросилась к холму напрямик без дороги, к крутому склону, почти обрыву, и, задыхаясь, с трудом вытаскивая ноги из вязкой глины, полезла наверх. Она скинула туфли, но все равно бежала медленно. А надо было лететь, нестись, мчаться по воздуху!

Мокрый склон был совсем крутой, без тропинок, и здесь не росли кусты, за которые можно было бы уцепиться. Скорее! Скорее! Она проклинала себя за то, что она такая тяжелая и неповоротливая!

Наконец-то она добралась до ограды! Теперь надо было найти вход в парк. Но куда повернуть, налево или направо?.. Она в отчаянии вцепилась в прочные железные прутья ограды, пытаясь их выломать и проклиная себя снова за то, что она такая слабая.

– Человек умирает!

В парке за оградой было тихо. Только с деревьев изредка падали на землю с тяжелым стуком задержавшиеся на время в листве капли дождя. Юлька побежала вдоль ограды.

– Человек умирает!

На ее голос откуда-то снизу, за ее спиной, отозвался протяжный вой сирены. Юлька обернулась. Сверху хорошо было видно дорогу, ведущую к холму. По этой дороге от главного входа в парк, к платформе, невидимой за деревьями, бешеной стрелой летела длинная белая машина с красным крестом. Сирена кричала громко, хотя на дороге все равно никого не было. Словно призывала кого-то на помощь. Юлька выпустила из рук железные прутья ограды. Скорее! Скорее!