Текст книги "Гюрги-Дюрги-Дюк"

Автор книги: Галина Ширяева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 7 страниц)

4. Ночная гостья

Юлькин сон был тревожным, даже страшным, и среди ночи Юлька проснулась. Ей показалось, что кто-то пронзительно и тревожно закричал над ее ухом: «А-а-а-а!» Сон разлетелся сразу!

На полу лежали два квадрата слабого света – от окон. Их было недостаточно, чтобы разглядеть те, дальние и темные, углы комнаты. Напуганная до смерти Юлька забыла спросонья, на какой стене выключатель, и заметалась по комнате, натыкаясь то на жесткий неуклюжий рояль, то на стол, то на свои тапочки, которые тут же улетели от ее ноги под диван... И наконец услышала – в прихожей отчаянно и пронзительно, как тревожный крик "а-а-а", заливался звонок. "Телеграмма! С мамой что-то случилось!" Она набросила халат, не угодив в рукава... Вспомнив про настольную лампу, включила ее уже на бегу... Ворвавшись в прихожую, дрожащими руками нащупала язычок задвижки и распахнула дверь настежь.

В светлом проеме двери стояла растрепанная соседка-караульщица без платочка и без очков, а рядом с ней – незнакомая девчонка ростом чуть повыше Юльки, в спортивной куртке, в бриджах, с большой аэрофлотной сумкой на длинном ремне. За спиной девчонки, на лестничной площадке, горела лампочка, и девчонкины волосы светились так, словно в них были запрятаны золотые фонарики из вчерашнего Юлькиного сна. Юльке даже послышался звон золотой цепочки. Она отчаянно тряхнула головой.

– Вот она! – воскликнула соседка, указывая на Юльку. – Сама назвалась! И чемодан с ней был!

– Здорово спишь! – сказала девчонка с фонариками. – Ты кто?

Ее лица не было видно, полуодетой же, еще не опомнившейся со сна Юльке лампочка с площадки светила прямо в лицо, и от этого Юлька чувствовала себя беспомощной и жалкой со своей царапиной на лбу.

– Я – Юля. Витанович.

– А! – выдохнула, словно вскрикнула, девчонка и шагнула в прихожую, сразу погасив фонарики в волосах.

– Может, милицию звать? – деловито спросила соседка. – У меня в квартире телефон.

– Извините! – бросила ей через плечо девчонка с погасшими фонариками. – Не беспокойтесь. Я ее знаю.

– Да я-то никого не знаю! Я сама-то всего на неделю приехала! запричитала соседка, но девчонка, круто повернувшись, захлопнула дверь.

Они прошли в комнату, и девчонка, подойдя к столу и высоко, как свечу в подсвечнике, подняв настольную лампу, внимательно и бесцеремонно оглядела Юльку с ног до головы. На этот раз свет упал и на ее лицо, поэтому Юлька, окончательно отогнавшая от себя сон, не побоялась ответить ей таким же бесцеремонным и долгим взглядом. У незнакомки были резкие, как у сердитого мальчишки, губы, глубокие темно-серые глаза в коротких, густых и, наверно, очень жестких ресницах и совсем светлые пушистые волосы.

– А почему ты такая исцарапанная?

– Исцарапалась. А что? – спокойно, пожалуй, даже нагловато спросила Юлька – ее разозлила эта бесцеремонность незнакомой девчонки.

– Значит, ты – Юля?

– Юля. А что?

Девчонка осторожно поставила лампу на стол, бросила сумку на рояль, который сейчас же отозвался жалобным звоном, и с холодным, непонятным любопытством спросила:

– И что же означает это имя?

Такого глупейшего вопроса при знакомстве Юльке еще ни разу в жизни не задавали.

– Как – что означает? Ничего не означает.

Юлькино имя, в отличие от других имен, действительно ничего не означало и не переводилось никак. Просто в Древнем Риме так называли женщин из славного рода Юлиев.

– Ничего?

– Ничего.

– Почему в больнице не была?

– Н-не успела.

– Позавчера приехала и не успела?

Разница в их возрасте составляла определенно не больше года, однако девчонка разговаривала с Юлькой так, словно была старше ее лет на десять.

– А откуда мне знать, в какой больнице он лежит? – стараясь быть спокойной, чтобы не заикаться, ответила Юлька. – Он передал, что во второй, а у вас в городе сорок штук этих вторых. Попробуй поищи!

– Я нашла, – сухо отчеканила девчонка.

Она молча достала из сумки платье и ушла в ванную переодеваться, а Юльке сразу стало ужасно неуютно в этой чужой комнате. И надо же было ей сюда заехать! И зачем приглашать, зачем клянчить "приезжайте, приезжайте", если тут ему не так уж и одиноко?

Девчонка вернулась быстро, Юлька успела только найти выключатель и рукава халата, а за тапочками под диван слазить не успела.

Теперь, при ярком верхнем свете, можно было хорошо рассмотреть гостью. Она показалась Юльке уже не такой резкой и по-мальчишески грубоватой, какой казалась раньше, даже черты лица у нее стали мягче. В первую очередь следовало выяснить, кто она, почему так бесцеремонно ворвалась в квартиру и какое, собственно говоря, отношение имеет к Юлькиному деду.

– Ты его родственница, что ли?

Девчонка молча наклонила голову.

– Это очень дорогой инструмент, – промолвила Юлька, по-хозяйски кивнув на рояль и тем самым подчеркивая свое неоспоримое право распоряжаться дедовыми вещами. – Нельзя вот так швырять на него что попало.

– А, да, – кивнула головой девчонка и убрала сумку с рояля.

– А тебя как зовут?

– У меня трудное имя, – ответила девчонка таким издевательским тоном, словно ее имя действительно было недосягаемо для Юлькиного языка. Значит, все-таки Юлька себя выдала, и девчонка заметила, что она заикается.

– У нас в классе одну девчонку дразнят Фтататитой из какой-то пьесы, – сказала Юлька. – И ничего, справляемся. Ты тоже Ф-ф-тататита?

– Нет.

– А кто же?

– Я – Дюк.

– К-кто?

– Дюк.

– Может быть, Дюка? – попыталась уточнить Юлька.

– Дюк.

– Глупость одна, а не имя!

– Есть хочешь? – очень спокойно спросила девчонка.

– Не хочу!

Девчонка со странным именем по-хозяйски, словно жила в этой квартире тысячу лет, принесла откуда-то из прихожей простыни и подушку, швырнула их Юльке – "кто же спит на голом диване!". Потом она принесла раскладушку. Что такое? Для себя?.. Она собирается спать здесь, не спросив разрешения у Юльки? Кто же здесь хозяин – Юлька, родная и единственная внучка своего деда, или эта Дюка?..

– Ты что, была у моего деда? – сухо спросила Юлька, первый раз в жизни называя деда так подчеркнуто по-родственному – "мой".

– Была.

– Когда?

– Сейчас.

– Ночью?

– Ночью.

– П-почему ночью?

– Потому что была далеко от дома. Сегодня вернулась и узнала, что он в больнице.

– А где твой дом?

– Недалеко.

– А ты с кем живешь?

– А ты?

Удивительно все-таки, до чего нагло вела себя эта Дюк!

– Ну и как его здоровье? – спросила Юлька ледяным голосом.

– Все-таки ему семьдесят четыре, – помолчав, вместо ответа сказала Дюк таким тоном, словно это она, Юлька, была виновата в том, что ему уже семьдесят четыре!

– Значит, ничего?

– Есть хочешь?

– Нет!

– Тогда спи.

Ничего себе!

Дюк ушла на кухню и принялась там возиться с кастрюлями – совсем как мать вечерами, когда Юлька укладывалась спать. Вот еще! Надо все-таки в конце концов выяснить, кем приходится она Юлькиному деду! В конце концов, Юльке доверили ключ от квартиры и она отвечает за ее сохранность! В конце концов, здесь стоит дорогой инструмент и вообще, наверно, есть ценные вещи. И Юлькин чемодан!..

– Значит, ты его родственница? – сердито крикнула она в распахнутую дверь кухни.

– Родственница, – отозвалась Дюк.

Надо же! Неужто она и Юльке родственница? Подумать только! Раньше это совершенно не приходило Юльке в голову. Она просто не допускала никогда мысли о том, что родственники деда могут оказаться и ее, Юлькиными, родственниками... Дюк вернулась в комнату, погасила свет, разделась, легла на свою скрипучую раскладушку.

– Одеяло дать?

– Не надо, – ответила Юлька.

– Тогда спи.

Неужто же эта Дюк думает, что Юлька вот так спокойно уснет, не выяснив своих родственных отношений с ней? В конце концов, надо было просто поставить ее на место, эту Дюк! Кем бы ни приходилась она Юлькиному деду, ближе Юльки у него все равно никого не было. Так чего же задаваться.

– Так с кем ты живешь? – снова спросила Юлька.

– С мамой.

– А она тоже его родственница?

– Тоже, – сказала Дюк. – Утром я встану рано, у меня дела в городе, а надо уехать домой с десятичасовой электричкой.

– Дальняя? – спросила Юлька.

– Пригородная, – ответила Дюк.

К тому же эта Дюк была еще и бестолковой! Юлька же яснее ясного спросила ее о матери – дальняя она родственница деду или нет. При чем здесь электричка?

– До нашей станции сорок минут ехать. Только не все электрички там останавливаются.

Когда она говорила вот так мягко и дружелюбно, Юлька даже начинала испытывать к ней симпатию, и даже голос ее вдруг делался каким-то мягким, каким-то знакомым, словно Юлька уже слышала его когда-то.

– Наш дом на холме. Его отсюда, из окна, видно, – сказала Дюк.

– Что? – Юлька чуть не подскочила. – Тот, под к-красной крышей?

– А что?

– Н-ничего, – сказала Юлька.

Здорово! Ничего не скажешь! Среди бела дня нагло и бессовестно у Юльки украли то, что принадлежало давно и лично ей по праву! По праву! Потому что уютный дом на зеленом холме под красной крышей жил в Юлькином мире, под Юлькиным небом, центр которого всегда-всегда был над ее головой! Если даже уйти на край света, все равно он будет именно над Юлькиной головой! Именно над Юлькиной!

– Уютно устроилась, – сквозь зубы процедила Юлька.

– Почему уютно?

Юлька не могла видеть в темноте, но она почувствовала, что черты лица Дюк делаются снова жесткими, а губы резкими, как у мальчишки.

– Уютно потому, что красивый дом. И зелень... И на холме. Наверно, самое спокойное место на земле выбрала...

– Спокойных мест на земле нет, – отрезала Дюк.

– Есть!

– Нет!

– Есть!

Дюк помолчала немного, и за это время Юлька успела несколько раз упрямо повторить: "Есть, есть, есть, есть..." Только так она забивала противников в споре.

– Если есть, – спокойно сказала Дюк, когда Юлька выдохлась и умолкла, – то это все равно как Глаз Бури.

– К-какой Глаз Бури?

– Разве ты не знаешь, что такое Глаз Бури?

– Не знаю.

– Когда идет ураган, то в центре его спокойно и тихо и, может быть, даже светит солнце. Но ведь в любую секунду ураган может переместиться и захватить это место... Это и есть Глаз Бури.

– К-красиво, – с издевкой сказала Юлька, признаваясь себе, что это и в самом деле очень красиво звучит – Глаз Бури.

– Не я придумала.

Дюк замолчала. Даже притворилась, что спит! А Юлька еще долго совершенно бесполезно задиралась. Спрашивала, не дюк ли она Ришелье, сбежавший из Одессы. Даже спросила, не называется ли холм за озером Лысой горой и не может ли она, Дюк с Лысой горы, вызвать заклинаниями эту самую бурю с ее диким глазом... Потом, отвоевавшись, она все-таки уснула, и сон на этот раз показался ей одним бездонным черным мгновением.

Проснувшись, она никак не могла понять, почему она здесь, на чужом диване, в какой-то чужой комнате с чужими стенами и чужим паркетным полом... И лишь когда перевела взгляд на Окно, вспомнила, где находится, и поняла, что сбило ее с толку – дождь на улице, еще ни разу не ливший в этом городе при Юльке. Кап-кап-кап... – знакомо, по саратовски, били капли по звонкой водосточной трубе то ленивыми мелкими ударами, то стремительным тревожным барабаном. Кусок неба в окне был безнадежно серым, а в квартире поселилась сырая прохлада.

Ни Дюк, ни раскладушки в комнате не было.

Юлька встала и распахнула оба окна настежь. За мокрой густой занавеской дождя не было видно развенчанного Юлькиного чуда – ни холма, ни дома под красной крышей, в котором вчера горел яркий огонек. Даже крыши домов на соседней ступеньке-улице, ведущей к озеру, почти не были видны. Внизу по мостовой волнистым стеклом бежали глубокие ручьи, и по обе стороны Юлькиного окна где-то поблизости гудели от дождевого потока водосточные трубы. Юлька подставила ладонь и набрала целую пригоршню льющейся с крыши дождевой воды с крошечными черными соринками, которые сейчас же утонули в Юлькиной ладони. Вода была холодной, словно только что из холодильника. Ну как же теперь искать деда в такую погоду?

Юлька отошла от окна и тут же увидела записку, лежащую на рояле: "К деду пока не ходи. Я скажу, когда можно будет. На плите в кастрюльке суп, остальная еда в холодильнике. Дюк".

Записка была почти приказом, и Юлька сразу взбунтовалась. Как это "не ходи"? Кому какое дело до того, пойдет или не пойдет Юлька к своему родному, собственному деду? Никто не имеет права ей это запретить! Она пойдет все равно, если даже внезапно польется ливень с градом, если даже снег засыплет все улицы до самых крыш!

Но прежде всего она рассмотрела свое лицо в зеркале. Полоса на лбу побледнела, стала даже не очень уж такой заметной. Это подняло Юлькино настроение. Подумаешь! Будто бы ее никогда в жизни не лупили мальчишки!..

Она с аппетитом поела супа, сваренного Дюк, – еще горячего, аппетитного, душистого. После этого ей стало совестно. Однако все-таки не до такой степени, чтобы подчиниться Дюк и не пойти к деду. Конечно, она пойдет. Вот только дождется первого солнечного луча.

Было уже около двенадцати часов, когда Юлька, услышав, как на площадке хлопнула дверь соседней квартиры, вспомнила про почту, так и не вынутую ею вчера из ящика. Она взяла ключ и снова спустилась на площадку первого этажа. В ящике были газеты за три дня, журнал "Наука и жизнь", рекламный плакатик "Собирайте пищевые отходы" с розово-лакированной поросячьей мордочкой. И была там еще телеграмма.

Юлька тут же на лестнице, волнуясь, то и дело роняя из-под мышки газеты, разорвала бумажную ленточку-заклейку на телеграмме...

"Витановичу Георгию Александровичу. Юлия прилетит второго, рейс двести восемьдесят седьмой. Возможно, передумает. Сообщим дополнительно".

Это была телеграмма матери! Та самая! С оговоркой! Она не застала деда! Дед ничего не знает о Юлькином приезде?!

Юлька опустилась на ступеньку лестницы и дрожащими руками зачем-то перебрала все газеты и журналы... Что же? Как же это? Что же теперь делать?.. Она поднялась со ступеньки, пошла наверх, потом зачем-то снова спустилась вниз. Потом, вспомнив, что не взяла с собой ключ от квартиры, а дверь может захлопнуться от сквозняка, снова пошла наверх. Что же это? Как же это? Ведь дед оставил ей ключ от квартиры!

Вернувшись в комнату, она заметалась от двери к дивану, от дивана к столу, пока не наткнулась на рояль. Рояль обиженно загудел. Юлька успокоила его, проведя ладонью по клавишам. Он умолк, а Юльке от его молчания стало еще беспокойнее. Дрожащими руками она упаковала банки с компотом в старые газеты, чтобы они не дзенькали в авоське, и, так и не дождавшись первого луча солнца, бросилась искать последнюю, Краснооктябрьскую, больницу. Ведь не в детской же он лечится!

* * *

Круговая улица, на которой находилась Краснооктябрьская, оказалась до обидного близко – в трех кварталах от Главного почтамта. Юлька, приготовившаяся было снова к долгому пути куда-нибудь на окраину, даже растерялась, когда поняла, что сейчас, сию минуту, окажется лицом к лицу с ничего еще не подозревающим дедом. У нее пересохло в горле и вспотела ладонь, в которой она сжимала капроновую ручку авоськи...

– Витанович? – переспросила ее девушка в белом халате, сидящая за столом в приемной, и даже не стала искать эту фамилию в списках. – Ты опоздала, девочка. Его сегодня выписали.

– К-как в-выписали?..

– За ним еще утром внучка приехала и забрала.

– К-какая внучка?..

– Как какая? – пожала плечами девушка. – Обыкновенная. Дедушкина.

– Но ведь это я внучка! – крикнула Юлька. – Я – дедушкина!

– Ты? – удивилась девушка. – Ну, уж это вы там сами разбирайтесь, кто дедушкина, а кто бабушкина.

Юлька вдруг почувствовала, что она, совсем как в сказке, начинает каменеть – сначала окаменели Юлькины ноги до колен, потом Юлька окаменела до пояса, потом до подбородка...

– Не м-может быть, – пролепетала она начинающими каменеть губами. Вы что-то напутали!

– Мы ничего не напутали, – строго сказала девушка. – Георгия Александровича мы знаем. И врача, который будет его лечить, знаем. И внучку его тоже знаем. Она пришла утром, договорилась с главным и увезла...

Юлька на каменных ногах вышла на улицу и остановилась. Что там дом на холме под красной крышей! Среди бела дня у Юльки украли деда!

У него не было никаких других внуков, кроме Юльки! Не было и не могло быть! У деда после войны остался только один сын – Юлькин отец! А старший, дядя Егор, тот, что погиб на войне, так и не успел жениться! Может быть, Дюк – какая-нибудь приемная внучка? Или дочь какого-нибудь дедова племянника? Но тогда она – лжевнучка и не имеет никакого права распоряжаться Юлькиным дедом!

На все еще не раскаменевших ногах Юлька еле-еле добралась до двери дедовой квартиры и позвонила. Ключ от квартиры был у нее в руке, но она все-таки позвонила и подождала немного, прислушиваясь к уже знакомой тишине за дверью... Нет! В квартире никого не было. Ни деда, ни Дюк!..

5. Двойник

Электричка долго шла вдоль берега – редкие деревья, заслонившие озеро от железнодорожной линии, не сумели спрятать за собой его синеватой, как дождевые облака, поверхности, и озеро все плыло и плыло перед Юлькиными глазами. Холма с домом под красной крышей из окна электрички не было видно. Только озеро и озеро, ставшее здесь, вблизи, огромным, как море, а может быть, как и не виданный никогда Юлькой далекий Финский залив. Но потом все-таки озеро ушло. Электричка умчалась в сторону, и стена леса отгородила его от железной дороги.

Испугавшись, что проехала свою остановку, Юлька заторопилась к выходу, сошла на первой же заозерной станции и тут же поняла, что поторопилась. Железная дорога снова поворачивала к берегу и шла между озером и холмом, Юлька же оказалась у подножия холма сбоку, у крутого, пустынного и почти отвесного склона, поросшего вовсе и не лесом, а редким кривым кустарником, плотно прижавшимся от ветра и дождя к глинистой поверхности холма. Ни леса, ни дома под красной крышей отсюда, с этой стороны склона, не было видно.

По извилистой тропинке, поднимающейся по крутому склону, Юлька полезла наверх, гремя авоськой и скользя подошвами в вязкой глине, еще не просохшей после дождя. Она миновала лишь половину подъема, а у нее уже были перемазаны глиной и ладони, и коленки, и банки с компотом...

Оказавшись наконец-то наверху, Юлька увидела перед собой длинный заборчик, а за ним – небольшое здание с высокой трубой, похожее на котельную, дальше – плотная зеленая стена то ли леса, то ли парка с широкой аллеей, ведущей к красному кирпичному дому. Юлька перелезла через заборчик, чуть не занозила ладонь и, миновав котельную, подошла поближе к аллее.

Наверно, на дом с красной крышей надо было смотреть только издали, как на картину в музее. Вблизи он не казался таким красивым, каким казался Юльке оттуда, из-за озера. Обыкновенный трехэтажный дом с обыкновенными стенами и обыкновенными, распахнутыми настежь окнами, за которыми чуть колыхались от ветра полотняные занавески. Ну что же, это хорошо, что он не такой уж по-сказочному красивый. Это же Дюков дом, а не Юлькин! Правда, покоя и тишины здесь было достаточно. Среди деревьев с влажной листвой стояли пустые, набухшие от дождя скамейки, и вокруг было очень тихо, спокойно.

Юлька вернулась к котельной и обошла ее кругом, потом еще раз обошла – надо же было как-то обратить на себя хоть чье-нибудь внимание. Обходя котельную в третий раз, она поняла, что это и не котельная вовсе, а кухня – из-за прикрытой двери отчетливо донесся до нее запах жареных пирожков. Это было невыносимо для Юльки, она уже успела проголодаться... Юлька подошла к крыльцу кухни, но тут же путь к пирожкам ей преградила полная женщина в темно-голубом халате и в косынке, появившаяся внезапно на крыльце кухни.

– Тебе кого, девочка?

Юлька в смятении вспомнила, что не знает ни фамилии странной девчонки, ни ее нормального человеческого имени, кроме этого глупого "Дюк".

– У вас здесь есть такая д-девочка лет пятнадцати в лиловых бриджах, – сказала Юлька, смущенно пряча испачканную глиной авоську с компотом за спину. – Она еще ходит с т-такой аэрофлотной сумкой через плечо... Беленькая такая. Где ее м-можно найти?

– Сейчас поищем, подожди здесь, – дружелюбно ответила женщина и почему-то снова ушла в кухню, к пирожкам, а Юлька, оставшись одна, огляделась по сторонам в поисках подходящей лужи – надо было отмыть ладони и коленки от грязи.

За котельной-кухней была такая лужа, только к ней надо было спуститься чуточку вниз по склону. Цепляясь за кусты, Юлька уже почти добралась до этой грязноватой неглубокой лужицы на выступе склона, когда внезапно сверху ее окликнули:

– Юля! Витанович!

От неожиданности Юлька вздрогнула, выпустила из рук ветки, за которые держалась, и тут же сползла вниз, к самому забору.

– Юля! – снова раздался наверху громкий женский голос. – Ты где?

– Я здесь, – робко отозвалась Юлька и, приложив отчаянные усилия, почти на четвереньках выползла наверх.

На крылечке кухни снова стояла та самая женщина в голубом халате. Она вовсе не смотрела в сторону выползающей Юльки. Она смотрела в сторону аллеи, ведущей к красному дому.

– Юля! – позвала она снова. – Витанович! К тебе тут пришли. Ты идешь или нет!

– Иду! – неожиданно отозвался с аллеи звонкий голос. – Я давно иду!

* * *

«Приехала сюда под моим именем! Украла деда!» – так думала Юлька, пока, рассекая подошвами лужи, разбрызгивая в стороны комья грязи, летела навстречу подлой Дюк, так нагло отозвавшейся на Юлькино имя, на Юлькину фамилию!

– Ж-ж-жулик! – зашипела она почти беззвучно, подскочив к Дюк. Ж-жулик!..

У нее почему-то совсем пропал голос, а ставшие непослушными губы ничего не могли выговорить, кроме этого шипящего и жужжащего "ж-ж-жулика", но она все-таки торжествующе отметила про себя, что и у Дюк, опешившей от неожиданного Юлькиного налета, лицо стало белым-белым, даже синева появилась у глаз и над губами.

– Тс-с-с, – сказала Дюк тихим шепотом и приложила палец к губам, словно умоляла Юльку сохранить страшную тайну. – Не кричи, пожалуйста, так.

– Ничего не тс-сс! – зашипела Юлька. – Не тс-с-с! Я кричать буду!

Однако на крик у нее не хватило голоса, и, наверно, гусиный их разговор не вызвал у женщины на крыльце никаких подозрений, потому что, спросив спокойно "знакомые, что ли", она тут же ушла к своим пирожкам. Осевший же голос окончательно подвел Юльку, когда та попыталась крикнуть ей вдогонку, чтобы она не уходила, потому что Юлька поймала ж-ж-жулика...

– Замолчи! – гневно и в полный голос крикнула Дюк, когда женщина скрылась. – Чего ты кричишь? Кто разрешил тебе сюда приехать?

Юлькин голос тоже уже обрел силу. И руки тоже. Она ухватилась за борт голубого халатика, который был надет на Дюк, тряхнула ее и закричала:

– Я тебя выведу на чистую воду! Кто тебя подослал?

Руки Дюк оказались сильнее. Она вырвалась, схватила Юльку за плечи, повернула к себе спиной и, поддав коленкой, пихнула в сторону парка...

Она протащила ее по аллее мимо деревянной сцены-раковины к старой и темной беседке, торчащей в самом заросшем и заброшенном уголке парка, и швырнула ее на сырую скамейку.

Но даже не руки Дюк, крепкие и сильные, как железные клещи, которыми вытаскивают гвозди из досок, заставили Юльку замолчать и успокоиться, а лицо Дюк – все еще бледное, резкое, ставшее похожим на скульптуру, вырезанную из белого камня.

Беседка, в которой они находились, была без стен – только крыша на резных столбиках да спинки высоких скамеек, поставленных квадратом на дощатом полу, засыпанном опавшими, но не сумевшими почему-то пожелтеть листьями. Беседка продувалась ветром насквозь, и Юльку сейчас же стало трясти от холода. Тогда Дюк села рядом с ней на сырую скамью, отобрала у нее авоську, взяла ее запачканные глиной, холодные, как смерть, руки в свои, теплые, и сказала:

– Что ты расшумелась? Мало ли на свете бывает людей с одинаковыми именами?

– Много! – крикнула Юлька и вырвала свои грязные руки из чистых Дюковых рук. – Одинаковых людей – пожалуйста, сколько угодно! Но когда воруют чужих де-дедов!..

Она захлебнулась непослушными словами, отобрала у Дюк свою авоську и решительно звякнула компотом.

– Что же вы так долго к нему собирались? – В голосе Дюк тоже что-то звякнуло. – Что же вы не вспоминали о нем раньше?

– А вот не хотели и не вспоминали! А вот теперь захотели и вспомнили! Не мы к нему подлизываемся, а он к нам! Он виноват перед нами на всю жизнь! И передо мной, и перед мамой!

– А в чем же он виноват?

– А это никого не касается! Никого! Только меня и мамы! И еще папы, если бы он был жив.

– Вы не любите его потому, что он был против, когда твой отец женился на твоей матери, да? – спросила Дюк, и Юлька вздрогнула. Откуда эта семейная тайна известна Дюк?.. – А он был против потому, что знал – твой отец женится на ней, чтобы отомстить другому человеку. Сгоряча, со злости!

– К-как отомстить?.. Зачем? К-когда?

– Когда он поссорился с моей мамой!

– При чем здесь твоя мама?! – закричала Юлька, почему-то совсем перестав заикаться.

– Если бы он не женился второй раз так скоро, все еще можно было бы исправить, – продолжала Дюк, и Юльке вдруг показалось, что она тоже совсем по-Юлькиному подыскивает слова, чтобы не споткнуться на каком-то одном-единственном коварном слове. – А так все запуталось... П-потому что он женился на твоей м-матери... И родилась ты. Он так ничего и не смог распутать...

– О ком ты говоришь? – цепенея, пролепетала Юлька. – О моем папе?!

– И о моем! – сказала Дюк.

Сначала стало тихо, а потом, зашвырнув несколько теплых расшлепанных капель на Юлькины похолодевшие щеки, загрохотал по крыше беседки дождь, похожий на автоматную очередь. Так расстреливают или просто убивают людей...

* * *

В маленьком тесном умывальнике рядом с кухней Дюк долго отмывала Юлькины руки и коленки, и Юлька при этом чувствовала себя совсем маленькой, как в далеком детстве, когда детсадовская няня, вытащив ее из лужи, отмывала под краном...

Потом они вернулись в беседку, куда Дюк принесла для Юльки на тарелке тех самых пирожков. И это снова напомнило Юльке детство, когда за обедом ей почему-то никогда не хотелось ни пирожков, ни супу, а хотелось всегда чего-нибудь необыкновенного – бананов или же крыжовника с соседского двора.

На Юлькину тарелку с нетронутыми пирожками нападали крупные, не сумевшие пожелтеть листья. Юлька дрожащими руками собрала их зачем-то в букет, а Дюк зачем-то сказала:

– Они всегда здесь осыпаются раньше. Наверное, потому, что растут высоко.

– П-почему же ты тоже Юлия? – дрожащим голосом спросила Юлька.

– Когда он с моей мамой разошелся, мама уехала в Казань. А через полгода у нее родилась я, – сказала Дюк. – А он узнал об этом, когда женился второй раз, на твоей матери, и ты появилась на свет... Когда ты родилась, он ведь не знал еще, что родилась я и что мама уже назвала меня Юлией. К-как он хотел.

Теперь Юлька поняла, о какое слово боялась споткнуться Дюк! Она так ни разу и не произнесла этого слова – папа...

– Я хочу к д-деду, – сказала Юлька совсем как маленькая. – П-почему ты забрала его из больницы?

– Знаешь что, – устало отозвалась Дюк, – я все равно тебя к нему не пущу. Он далеко отсюда, на даче у маминых родных... Все-таки ему семьдесят четыре. Давай-ка я лучше провожу тебя. Сейчас уже второй час, мне скоро разносить обед, а одна ты отсюда не выберешься.

Она уложила так и не съеденные Юлькой пирожки в авоську с компотом. Потянув Юльку за руку, как маленькую, заставила ее подняться и вывела из беседки.

Она привела ее к плутающей среди редких деревьев некрутой и не размытой дождем, но ужасно длинной и неуютной тропинке. С тропинки этой было видно все далеко-далеко.

Где-то там, за серыми рельсами, сквозь деревья просвечивала синеватая гладь озера, похожего на Финский залив. Платформа Заозерной станции казалась отсюда, издалека, маленьким серым квадратом. А за озером, в городе, уже было солнце, ни разу не заглянувшее сегодня сюда, на холм. Солнце, отражаясь в оконных стеклах, слепило глаза, и невозможно было отыскать в этом стеклянном блеске окно комнаты, где в старом рояле жило старое эхо...

– Тебе деньги нужны?

– Нет!

– Если будут нужны, скажешь. Я постараюсь приезжать к тебе каждый день. Если ты не уедешь, конечно. Может быть, только завтра я приехать не смогу. Завтра у нас концерт для раненых.

– Для каких раненых?

– Для раненых на войне.

– На той? На Отечественной?..

– На той.

Дюк шла по тропинке впереди Юльки, и Юлька видела ее светлый пушистый затылок с прямыми, как солнечные лучи, волосами, которые не завивались, ведь не завивались же крупными отцовскими кольцами!

– Но какие же они теперь раненые! Прошло столько лет! Они и сами-то, наверное, забыли, что их когда-то ранили. – Юлькин голос звучал словно со стороны, и странно было прислушиваться к нему, совсем незнакомому...

– Они не забыли, – резко сказала Дюк, не поворачиваясь к Юльке. Может быть, это другие забыли...

– Но нельзя же все время помнить об этом, – сказал со стороны раздраженный Юлькин голос. – Так и жить нельзя будет, если все время помнить об этом!

Дюк сразу остановилась и повернулась к Юльке:

– Так не живи!

Юлькино лицо дрогнуло – словно ему стало больно, словно Юльку снова хлестнули по лицу, как тогда, в темноте, на лестнице...

– А я видела тебя раньше, – уже спокойнее и мягче сказала Дюк, снова шагая по тропинке впереди Юльки. – Мне было шесть лет, а тебе и пяти тогда, наверно, не было. Ты сидела на диване у деда в комнате и мастерила какие-то самолетики из красной бумаги. И ревела, потому что они не летали. Отец приезжал, чтобы со мной увидеться. А твоей матери говорил, что едет с тобой просто в гости к деду. Она ведь про меня так ничего и не знает...

Озеро уже виднелось за деревьями, уже можно было различить мелкие волны с морскими пенными барашками на гребнях, а Юлька все еще не придумала, что ответить Дюк на это "не живи!"

Тропинка выросла в пологую, хорошо утоптанную дорогу, свернула к железнодорожной линии, а Юлька все молчала.

– Мы здесь с дедушкой часто на лыжах катались. Один раз я ногу растянула, и он меня тащил до самого верха. А ведь ему тогда было уже шестьдесят восемь.

Да. Это верно – дед никогда не носил Юльку на руках. Но зато Дюк никогда не слышала отцовских песен. Он не пел ей их. Не пел!.. И волосы ее не завиваются в кольца, а у Юльки завиваются! И у Юльки красивый и громкий голос. Точно такой же красивый и громкий голос был у отца!.. И что знает эта Дюк о его песнях? О старом майоре, которому не спится, когда из-за далеких гор приходит гроза? Или о трех товарищах из города Эн, замученных фашистами?..

– Неправда! – голос вернулся к Юльке и не звучал больше со стороны. Вранье! Ты на него ни капли не похожа! Ни капли!

Дюк остановилась, пропустила вперед Юльку, отстала...

Теперь они стояли в добром десятке метров друг от друга, и озеро упрямо хотело прорваться на кусочек земли между ними, лизало берег, заскакивало волнами почти к самым Юлькиным ногам. Юлька отбежала еще дальше и от Дюк, и от озера. Пусть оно лижет Дюковы туфли, у Юльки же, если не считать тех предателей, эти туфли на ногах последние. К тому же надо беречь от простуды свой красивый голос!