355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Г Гаузер » Мозг-гигант » Текст книги (страница 4)
Мозг-гигант
  • Текст добавлен: 9 сентября 2016, 20:52

Текст книги "Мозг-гигант"


Автор книги: Г Гаузер



сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

– Да-а-а, как будто... Я ощущаю... Это жутковато... Будто паучьи ножки, миллионы паучьих ножек... Бегают по всей коже... Что же это такое?

– Кжется, начал реагировать! – прошелестел второй голос. А первый отвечал пациенту:

– Это лучи-щупальца, доктор Ли. Первая волна... Поверхностные лучи с незначительной проникающей способностью.

– Откуда они?

– Сверху. Точнее говоря, от телеиспытательных центров "мозга".

– Что они делают со мной?

Опять приглушенный смех.

– Они возбуждают поверхностные нервы тела, прокладывают дорогу глубинным лучам, которые в свою очередь переходят с низших органов на высшие, пока не доберутся до вашего мозга. Мы называем это "настройкой", доктор Ли.

Затрещал небольшой кинопроектор. На полотне экрана возник светлый четырехугольник. И пошло... Ли рванулся. Сильные, решительные руки удержали его на месте, успокаивая...

– Откуда удалось вам добыть все это? – выкрикнул пациент.

– Из разных источников, – прозвучал спокойный ответ. – Из газет, из иллюстрированных еженедельников, а кое-что нам прислало военное министерство и некоторые из ваших прежних друзей.

На экране замелькали кадры, целые отрезки его собственной жизни. Они были неполны, смонтированы бегло и казались страничками книги, которые дети выдрали из корешков. Но он-то знал книгу своей жизни, и каждый из этих кадров поистине являлся ключом ко всем кладовым его памяти, ко всем сокровищам, всем мукам, таящимся в ее темных недрах.

Начиналось все с их старого виргинского поместья. Мать фотографировала новую хлопкоуборочную машину за работой. Вот эта машина, огромная, нескладная... Вокруг нее – негры глядят, чешут в затылке... А вот и сам он, двенадцатилетний, в руке – монтекристо, а рядом собака Муша его спутник на охоте. Муша! Как же он любил этого пса, как рыдал, когда тот издох!..

Снимки "Военной академии имени Александра Гамильтона"... Несколько худших лет жизни он по требованию отца провел в этих стенах, воздвигнутых в подражание старым замкам...

Бомбы, падавшие на Пирл-Харбор.. На другой же день он пошел в армию добровольцем. Когда он вернулся с медицинской комиссии, мать его сказала... Ее фигура, движения, голос воскресли в его сознании, словно снятые крупным планом.

Потом на экране замелькали картины тихоокеанской войны, подобранные из материалов похода, в котором участвовал Ли. Демонстрировались документы, которые правительство никогда не отважилось бы показать публично. Крупным планом фотокадры тонущего от вражеской торпеды транспорта с войсками. Видно, как он идет ко дну килем вверх, увлекая в черную бездну тех, кто еще борется с волнами... Ведь это было то судно, на котором плыл он сам, транспорт "Монтичелло"; Ли не знал, что в носовой части самолета, кружившего над кораблем, скрывалась автоматическая кинокамера, запечатлевшая все происшедшее...

Порт Дарвин.... Гвадалканар... Иво Джима. Заснятые крупным планом кадры огнеметных танков, одолевавших горный перевал. Он сам командовал одним из этих танков... Фигурки японских солдат, спасающихся от огненных струй... Разворошенный муравейник... Воспоминание было столь живо, что даже ясно ощущался запах, отвратительный запах горелого человеческого мяса. Это было невыносимо. Хриплым от отвращения голосом он еле выговорил:

– Уберите это!

– О нет, нет, – с лицемерным участием воскликнул один из врачей. – Об этом и думать нечего! Придется уж потерпеть до конца! Так надо... Что вы сейчас ощущаете, доктор Ли?

– Чьи-то пальцы... Мягкие пальцы простукивают меня со всех сторон... Похоже на вибрационный массаж. Но странно, они стучат изнутри, как слабые пневматические молоточки, в бешеном темпе. Будто моя диафрагма служит им вместо барабана. Но это не больно.

– Хорошо, и даже отлично! Вы превосходно передали свое ощущение, Ли. Итак, горящий город, кажется Манила? Это было, когда туда возвратился Мак-Артур, не так ли? Ваш второй поход вы проделали на Филиппинах, верно? Вам за него пожаловали почетную медаль конгресса?

Да, это были Манила и Минданао, где японцы сопротивлялись в пещерах до горестного конца.

Батальон, которым командовал Ли, наступал вниз по крутому склону, без всякого прикрытия. Чистейшее убийство! И, когда лучшие из его солдат были скошены, он сам превратился в исступленного убийцу: кинулся к бульдозеру, вскочил на него и таранил пещеру с противником, подняв бульдозерный нож как щит против заградительного огня. Лавиной камней и земли он снова и снова заваливал сверху, с горы, вход в пещеру, похожую на огнедышащую пасть дракона; и так до тех пор, пока не засыпал ее со всеми, кто в ней находился...

Впоследствии он и сам не мог понять, почему и как совершил этот поступок. Лично для него дело кончилось обмороком от потери крови. В лазарете ему вручили орден, хотя он и не считал, что заслужил эту награду.

А теперь фильм показывал то, чего он не мог наблюдать тогда сам, – исход войны за Филиппины... Снятые с воздуха вулканические скалы, искрошенные в порошок... Пикирующие бомбардировщики, атакующие маленькие дымовые столбики на земле – выходы из вентиляционных шахт, колодцев, где укрылся обороняющийся противник, уже побежденный, но еще не сдавшийся... Большие, неуклюжие баки тяжело вываливались из бомбовых люков... Потом желатинизированный бензин воспламенялся, превращая тысячи запертых в ловушке людей в сплошной пылающий костер...

Уже давно, лет двадцать, старался он забыть войну, замуровать все эти воспоминания в глубоких тайниках подсознания. Но проклятые врачи выпустили чудище войны на волю. Чудище глядело на него с экрана, и под этим взглядом замирало сердце. Этот взгляд оказывал на зрителя такое же гипнотическое действие, какое древние греки приписывали недвижному взору Медузы Горгоны.

Будто сквозь туман, раздался голос Меллича, а впрочем, может быть, и голос Бонди:

– В чем дело, доктор Ли? Вы дрожите, у вас обильный пот – что с вами?

– Это из-за ваших лучей, – пытался он защищаться. – Из-за вибрации... из-за пальцев. Они добрались до сердца. Теперь кажется, что все тело. стало сплошным сердцем... Будто чья-то чужая жизнь проникает в мою... Это ужасно. Ради господа бога, прекратите!

– Рановато еще, доктор Ли, рановато! Ведь все в полном порядке! Вы чудесно реагируете! Вы же себя отменно чувствуете, правда?

"Добраться бы до твоего горла, дьявол, – подумал истязуемый. – Уж я бы сумел выдавить елей из твоего голосочка! И жалеть бы потом не стал!" Он попытался сделать движение, но понял, что это выше его сил: каждый мускул замер в каталептической спазме.

Потом до его сознания дошел голос второго врача:

– Мы показали вам этот небольшой кинофильм, чтобы побудить вашу психику к созданию собственного кинофильма. Вы реагировали, то есть последовали нашему призыву. Пока вы смотрели картину, лучи-щупальца, работавшие в пять слоев, зафиксировали все ваши реакции и передали их в приемное устройство "мозга". "Мозг" читал ваши мысли в прямом смысле слова, а теперь он транспонирует их для вас в реальные, видимые образы. Сейчас мы покажем вам воплощение ваших собственных мыслей.

Кинопроектор, отдыхавший с минуту, снова застрекотал. Когда первый зримый образ показался на экране, в кабинете раздался тихий стон. В нем смешались удивление и острая боль. Звук этот непроизвольно вырвался у Ли, когда разверзлись перед ним глубины собственного подсознания. Вот что предстало его взору...

Чудовищный зверь, похожий на спрута, полз по хлопковому полю, наползал все ближе и ближе, огромный, угрожающий. Вдруг раздался короткий, взволнованный лай, и пятнистая охотничья собака ринулась через поле на чудовище. Плачущий голосок маленького мальчика молил: "Муша, Муша, не надо, пожалуйста, не надо!" Но пес не обратил внимания на просящий голосок. Чудовище блеснуло громадным злобным оком, схватило собаку своими щупальцами, разодрало собачье тело на куски и разжевало их страшными саблевидными зубами...

Как сквозь сон, различил он слова врачей:

– Кажется, для него это было сильным шоком! При столь эмоциональной натуре, да еще в юные годы такое впечатление оставляет в психике неизгладимый след.

На экране вспыхнуло изображение "Военной академии имени Александра Гамильтона". Это был не вполне реальный образ, и все же более реальный, чем сама действительность. Узкий двор, окруженный высокими каменными стенами, с наклоном внутрь; словно в карауле, застыли гигантские грозные крепостные башни; перед чугунными, навечно замкнутыми вратами циклопических размеров шагал взад и вперед моряк-часовой, огромный, призрачный солдат морской пехоты, всегда охранявший здесь все ворота, чтобы никто никогда не мог убежать...

– Должно быть, его отец, – прошептал голос врача у изголовья. – Вернее, прообраз... Сейчас, держу пари, он извлечет и мать...

Как на рисунках примитивистов или на старинных фресках, где фигуры царей и цариц изображались огромными, а фигуры простых смертных – маленькими, Ли увидел на экране свою мать... Он как раз принес ей радостную, как сам думал, весть, что медицинская комиссия пропустила его. Лицо ее заняло весь экран. Оно казалось составленным из зубчатых кусочков эктоплазмы и было совершенно прозрачным, кроме глаз. Их наполняла глубокая боль и скорбь. Эти глаза вперились в его собственные. Изо рта вился дымок, из дыма складывались слова:

– Но, Семпер, ты же еще совсем ребенок! Нельзя посылать детей туда, на такое дело, просто нельзя!

Эти слова, написанные дымом на экране, понеслись к нему, словно на крыльях.

– Изумительно! – с восхищением прошептал врач за спиной лежащего. – Помните сведения, полученные письменно? Она скончалась от рака полгода спустя после того, как сын ушел за море.

– Помню, помню! – отозвался второй голос. – Он больше никогда ее не видел. Наверное, из этого также развился сильный комплекс.

Теперь на экране плясали какие-то образы, почти абстрактные, не имевшие, казалось, ничего общего с действительностью или с документами войны. Это были завихряющиеся столбы дыма; иногда они становились темными недрами грозовой тучи. Сквозь тучу скользил планер, то и дело освещаемый вспышками молний. На доли секунд они озаряли вокруг какие-то фрагменты ужасной действительности: горящий океан, где из глубины пламени изредка показывались искаженные человеческие лица; неотвратимые гусеницы танка, надвигающиеся на живое человеческое тело, которое остается потом позади, распластанное, как свежесодранная, залитая кровью шкура. И опять надо всем – ревущая, крутящаяся мгла и темень.

– Интересно, а? – до сознания распростертого на столе в каталептической спазме человека снова дошел голос одного из врачей; другой голос подтвердил:

– Да, изумительно. Почти классический случай. На редкость мобильное воображение.

– Вот это-то меня и поражает. В обычных случаях такой паренек был бы обречен на гибель! Психика бы не выдержала!

– А может, она и не выдержала! Почем мы знаем? Может, он на время и сошел с ума, а никто этого просто не заметил. Ведь во время войны было великое множество психиатров-ослов!

– Возможно. Но посмотрите, его образное творчество уже слабеет. Ничего существенного я больше не жду. А вы?

– И я не жду. Во всяком случае, мы получили все, что требовалось. Давайте отпустим его. Только осторожнее с реостатами!

Проектор затих. Призрачные пальцы, виртуозно бегавшие по клавиатуре мозга, постепенно перешли от бурного фортиссимо к мягкому пианиссимо. Сначала стих трепет грудобрюшной преграды, потом прекратился торопливый стук чужого пульса в сердце. Расширились освобожденные легкие, дрожь пробежала по всему телу – так вздрагивает ледяной покров на весенней реке, и наконец дух человеческий освободился из плена.

Медленно усиливался свет, как в кинотеатре после сеанса. Моргая, вглядывался пациент в черты человека, склонившегося над его ложем и щупавшего ему пульс. Это был Бонди. Меллич стоял в ногах, спиной к пациенту, и, кажется, следил за каким-то прибором. От прибора исходил звук, какой издают телетайпы. Сбрасывая ноги со стола, Ли проговорил:

– Щупать мне пульс незачем. Здоровье мое в порядке.

Но в тот же миг почувствовал, что говорит не то. В голове мутилось, пот струился по всему телу. Ощущая сильную дурноту и слабость, он покачнулся, спрятал лицо в ладонях, пытался удержать равновесие, стряхнуть с себя состояние транса...

– Простите, – вымолвил он, – мне что-то нехорошо.

Снова открыв глаза, он увидел совсем рядом обоих врачей. Они глядели на него сверху вниз с ничего не говорящими профессиональными улыбками. Ли почувствовал, как в нем поднимается волна резкой антипатии к этим людям; уж очень часто, слишком часто видел он такие улыбочки. По-видимому, они составляли неотъемлемую принадлежность врачебного оснащения, в особенности когда требовалось положить человека на операционный стол или, того хуже, отправить в сумасшедший дом. Инстинкт подсказывал, что надвигается новая опасность и что теперь самое важное – как можно убедительнее показать себя предельно выдержанным и уравновешенным человеком.

– Большое вам спасибо, доктор Ли! – На сей раз первым заговорил Меллич. – Мы знали наперед, что это испытание окажется для вас полезным, хоть оно и стоило вам изрядного напряжения. Во времена Зигмунда Фрейда для полного, всестороннего исследования психики требовалось не менее трех лет. Мы же достигли примерно тех же результатов всего за несколько часов. Не правда ли, успех немалый?

– Колоссальный, – сухо отозвался Ли, ища взглядом Бонди. Он уже знал здешний порядок: теперь наступила очередь Бонди нанести следующий удар. Так и случилось. О, как противна, как отвратительна ему эта лживая сердечность тона!

– Доктор Ли, – заговорил тот, – мы вынуждены сообщить вам нечто весьма огорчительное. Ваша проверка... понимаете, она дала отрицательные результаты. Вы ее не выдержали.

– Чего я не выдержал? – на долю секунды у Ли чуть не остановилось сердце. – В каком смысле? И что это означает?

Снова пришла очередь Меллича.

– Доктор Ли, между коллегами уместна полная откровенность. Как ученый, вы нас поймете. Прежде всего решение выносим не мы; нам поручена только проверка по заданию и программе "мозга". Как вы знаете, "мозг" – самая совершенная машина в мире. Все его функции, все его существование целиком зависят от умения и лояльности работников штаба, то есть тех людей, которые обслуживают "мозг". Его огромная стоимость три миллиарда долларов – и выдающееся значение для обороны страны оправдывают те чрезвычайные меры, какие мы вынуждены принимать для его охраны.

– Не понимаю, о чем вы говорите.

– Пожалуйста, только не обижайтесь, – опять вмешался Бонди, – тут дело не в вашей личности, а в таблице ваших чувственных реакций. Она показывает: у вас выработался известный антагонизм к технике, что является следствием военного опыта и детских переживаний. Это всего лишь потенциальный антагонизм, он ограничен у вас областью подсознания. Но даже возможность возмущения подсознательной области у сотрудника "мозга" должна быть заранее исключена. Мы прекрасно понимаем желание доктора Скривена воспользоваться вашей драгоценной научной помощью, но...

– Понимаю! – прервал его Ли. – Но... вы почувствовали бы себя лучше, если бы я со следующим же самолетом отправился назад, в Австралию. Верно?

Голова его склонилась под этим последним ударом. Всего сутки назад понятие "мозг" было для него чем-то туманным, почти нереальным. А за это короткое время ему приоткрылся совершенно новый мир потрясающих откровений, мир, обладающий магнетически притягательной силой благодаря невиданным возможностям исследования. Его труд, достижения всей его жизни не могли дать науке тех результатов, какие он при помощи "мозга" получил бы здесь в течение считанных дней. А его вспыхнувшая любовь? Ведь и Уну Дальборг он больше не увидит, если уйдет отсюда опороченным этой оценкой.

– Жаль, что вам пришлось попусту потратить на меня столько времени, – сказал он вслух. – Я отнюдь не убежден в правильности этого анализа, но, к сожалению, не могу доказать и обратного. Это все, надо полагать? И мне следует подумать об отъезде?

– Вот ваш паспорт, доктор Ли!

Машинально он взял протянутый ему доктором Бонди листок желтой бумаги. И уже приоткрыл дверь, когда услышал сзади резкий окрик:

– Доктор Ли! Одну минуту, пожалуйста!

Он вздрогнул и обернулся.

– Что еще?

– Почему вы не прочтете того, что написано у вас в паспорте?

Недоверчиво поглядел он на желтый листок. Какие новые истязания готовили ему эти господа? Потом, широко раскрыв от удивления глаза, стал читать: "Ли, Семпер Фиделис, возраст 55 лет, потенциал мозговой коры – 119%, чувствительность 208%, приспособляемость к людям – 95%, служебная квалификация – 100%..." Следовали прочие пункты, но он уж не мог читать дальше. Он тупо глядел на врачей, а те, с одинаково сияющими физиономиями, казались близнецами.

Ли так и не понял, кто из них первым произнес: "Поздравляем вас, доктор Ли, сердечно поздравляем! Вот позади и самое последнее испытание: нам требовалось выяснить, как вы поведете себя при глубоком разочаровании!.. Вы сдали экзамен на отлично! Позвольте же от души пожать вам руку!"

4.

Центр восприятий 36, лаборатория доктора Ли внутри "мозга", был похож на центр восприятий 27 во всем, за исключением внутреннего оборудования. Дело в том, что все центры восприятий в общем строились по однотипному плану. Самые разнообразные центры восприятий располагались в "затылочной доле", многие другие ценгры были встроены в искусственные, бетонные стены "костной ткани", которая в свою очередь покоилась внутри "костей", то есть в слое скального грунта толщиной более километра.

У каждого центра восприятий имелась своя шахта подъемника, и все эти шахты вели сквозь бетонный вал костной ткани вниз, к Центральной станции, главному транспортному узлу "мозга". Кроме того, другим, противоположным концом коридора каждый центр восприятий соединялся с одним из эскалаторных путей, змеившихся в глубинах "мозга". Однако напрямую или по диагоналям отдельные центры восприятий между собой связаны не были. В силу чрезвычайной разносторонности и секретности проектов, поступавших на обработку в "мозг", каждый центр восприятий был полностью изолирован от своих соседей.

Вскоре Ли убедился, что его здешнее бытие не очень-то отличается от жизни в австралийской пустыне, по крайней мере в смысле изоляции от внешнего мира. В соседних лабораториях, возможно, работали физики-атомники или эксперты по управляемым снарядам; в содружестве с "мозгом" эти люди, быть может, мудрили над расчетами баллистических траекторий, нацеленных на жизненные центры других стран... Возможно, тут же рядом какой-нибудь интеллигентного вида библиотекарь подбирал современную продукцию иностранных издательств, чтобы предложить ее гигантскому "мозгу" для анализа содержания. Быть может, по соседству находились лаборатории, где разрабатывались планы военных кампаний с применением химических средств нападения. Или какой-нибудь астроном, миролюбиво освобожденный от воинственных задач, использовал грандиозную математическую мощь "мозга" для вычисления кометных орбит, а эти вычисления в свою очередь превращались в исходные данные для других космических расчетов, связанных с маскировкой тех искусственных небесных тел, которые человечество исподволь готовит для будущих войн...

Да, соседей своих Ли не знал, но одно он знал твердо: почти любая проблема, которую предлагали решить "мозгу", прямо или косвенно являлась проблемой военной.

Порой, чаще всего в часы усталости, он начинал почти физически ощущать тяжесть тех миллионов тонн скального грунта, что находились над его головой; казалось, он заживо погребен в гигантской гробнице фараонов. Бывало и так, что в минуты умственного переутомления, например на исходе долгого трудового дня, он испытывал на себе эманацию титанических интеллектуальных сил, излучаемых "мозгом", то есть нечто подобное тому, что подчас ощущаешь, находясь в обществе гениального человека. Мысль о том, что вся эта титаническая деятельность посвящена целям войны, тяжко угнетала его.

Есть ли здесь, в этом колоссальном мире науки, кто нибудь, кто трудится над предотвращением войн? Если и есть, то всего лишь единицы, одиночки. Одним из них, возможно, является Скривен, если у него здесь своя лаборатория и хватает времени работать в ней. Ничего определенного Ли об этом не знал. Он не видел Скривена с тех пор, как тот произнес свое сенсационное вступительное слово перед торжественной церемонией "присяги на верность мозгу". В ней участвовали вновь принятые на работу сотрудники, в том числе и Ли.

Глубоко в недрах земли, под величественным куполом с картинами-мозаиками собрались они у подножия статуи Мыслителя. И, хотя было их несколько сот человек, они чувствовали себя затерянными среди этих грандиозных подземных просторов. Как только Скривен поднялся на цоколь статуи, наступила торжественная тишина. Момент был поистине патетический и речь Скривена вполне соответствовала величию обстановки и серьезному настроению собравшихся...

– Мы собрались здесь, где предстают нашему взору этапы вечной эволюции человеческого рода...

Все вы приступаете к служению "мозгу", и я хочу вместе с вами проследить процесс эволюционного развития за последние столетия, чтобы вы уяснили себе, зачем создан "мозг" и почему его создание явилось необходимым звеном все того же эволюционного процесса...

Пока естественные науки не вышли из детского возраста, человеческому индивидууму был еще доступен охват всех наук как единого целого, изучение этих наук в комплексе, овладение их законами. Выдающимися примерами таких мужей науки были Роджер Бэкон, много позднее – Лейбниц, Ньютон, Александр Гумбольдт, а в нашей стране Бенджамин Франклин. Вспомним и блистательное собрание универсальных умов, получивших название энциклопедистов!..

К началу XIX века, однако, развитие наук приобрело такой размах, а накопленная науками сокровищница знаний стала столь грандиозной, что даже гениальным умам сделалось не под силу овладевать всеми науками в полном объеме, согласовывать их друг с другом, направлять их...

Естественные границы человеческого мозга принудили человечество перейти к специализации наук, и эта специализация стала важнейшим этапом развития наук в XIX столетии. Но, обеспечив, с одной стороны, возможность широчайшего развития наук, специализация, с другой стороны, привела и к серьезным отрицательным последствиям. Во-первых, ведущие ученые специальных областей настолько опередили своих современников по уровню знаний, что рядовому человеку стало уже не под силу следовать за своими учеными вождями. В результате ученый и его наука оторвались от обыкновенных людей, и у рядового, среднего человека это вызвало недоверие к науке, как бы ни были для него благотворны иные достижения ученых-первооткрывателей.

Во-вторых, основные усилия науки в целом направлялись на то, чтобы достичь господства над природой. Успехи в этом направлении были столь велики, что могло показаться, будто сюда входит и победа над человеческой природой. Предполагалось – ошибочно, как мы теперь знаем по горькому опыту, будто человеческая природа уже существенно изменилась к лучшему. В третьих, стремление к специализации наук привело их к той автономии, под знаком которой мы теперь находимся. Я имею в виду тот факт, что, например, наши атомные физики великолепно знают, над чем в данный момент работают их коллеги во всем мире, но абсолютно не ведают, что делается в столь близких областях, как химия или биология, хотя бывает, что химические или биологические лаборатории находятся буквально рядом. И если мы, кучка ученых-специалистов, вскарабкались на головокружительные вершины наших специальных наук, то с этой высоты мы смущенно смотрим вниз, в пропасть всеобщего невежества, напрасно мечтая о веревках и лестницах, которые вернули бы нам утраченную связь с вершинами соседних наук...

К отрицательным результатам этого одностороннего, несогласованного и анархического пути научной эволюции можно отнести военные потрясения последнего столетия, ибо наука, как это теперь всем ясно, в ответе за многие ужасы этих потрясений. Поскольку вы, собравшиеся здесь, представляете собой группу молодых и прогрессивно настроенных людей, что говорит и о вашей общественной сознательности, то мне не нужно пускаться в разъяснения. Факты общеизвестны...

Противоречие между медленным, отстающим развитием человечества как целого и головокружительными успехами наук достигло во время второй мировой войны своей критической точки. Та война велась с помощью самого современного и совершенного в научном смысле оружия. Благодаря расщеплению атома человечество достигло почти полного господства над материей, но одновременно выяснилось, что и материя есть не что иное, как волны энергии. В момент нашего триумфа исчез, словно по волшебству, сам объект этого триумфа. Демонстрируя одну из своих самых иронических шуток, история вдребезги разбила самодовольную гордость современного человека. Его можно сравнить с обезьяной шимпанзе, которая тянется за отражением сочного плода в зеркале. Пытаясь схватить несуществующий плод, обезьяна в ярости разбивает зеркало и при этом осколками режет себе кровеносные сосуды...

Первой значительной группой ученых, понявшей опасность такого положения вещей, оказался коллектив сотрудников известного "Манхэттенского проекта". Сразу же после второй мировой войны они основали так называемый "Чрезвычайный атомный комитет" из физиков-атомников, поставивший себе задачу "перевоспитать народ в духе нового мышления", если человечество хочет уцелеть и развиваться во имя высших социальных целей...

Но, как ни смелы были такие попытки, деятелям этой группы и другим ученым стало очевидно, что чудовищный разрыв между разумом рядового человека и высотами науки можно преодолеть лишь столетиями терпеливого, неустанного воспитательного труда. А для этого просто нет времени.

Оставался лишь один шанс, одна возможность, один выход из грозящей катастрофы: колоссальным напряжением сил объединить все жизненно важные науки, слить воедино всю энергию ученых для постройки машины, которая должна далеко превзойти потенцию человеческого мозга, машины, которая должна быть способна одновременно воспринимать достижения всех наук, перерабатывать и направлять их. Иными словами, создать механического энциклопедиста, величайшего координатора для восстановления утраченного равновесия между человечеством и науками.

Все вы знаете результат этих работ. Он окружает вас со всех сторон. Результат этот"мозг"! И, точно так же как на стенных панно перед вами предстает прошлое человечества, так взирает на вас с этого купола будущее человеческой расы. Там, в коре гигантских полушарий "мозга" с их миллиардами электронных клеток, решается будущее. И теперь, когда вы на пороге служения этому грандиозному творению техники, я хочу подчеркнуть, что "мозг" был задуман и создан не как достояние одной страны, не как оружие разрушения, но как последняя заветная надежда всех людей Земли...

Скривен выразил в этой речи многое, что было сродни взглядам самого Ли, и она запомнилась ему почти дословно. Далее следовала "присяга мозгу". Она произвела на новичков, составлявших подавляющее большинство собрания, очень сильное впечатление. Их взволнованные, исполненные серьезности голоса хором произносили слова присяги. Даже сейчас, полгода спустя они, словно эхо, еще отзывались в ушах Ли:

"Торжественно клянусь:

что готов верно служить "мозгу" в полную меру моих сил;

что буду повиноваться в любое время всем приказам Мозгового треста, исходящим от "мозга";

что никогда не выдам и не раскрою доверенных мне секретов, касающихся планов и работ "мозга", будь они военного или иного характера;

обязуюсь хранить их в тайне от внешнего мира и не открывать своим сотрудникам, кроме как по особому разрешению..."

Вся церемония носила характер почти религиозного посвящения. В гигантской катакомбе повеяло мистерией. Безоговорочное подчинение всех "посвящаемых" напоминало средневековье!

...Ли отвел взгляд от таблиц, над которыми работал. Его глаза утомились после десятичасового предельного напряжения; устал и мозг. Наверное, именно по этой причине мысли его разбрелись... Странным образом они неизменно устремлялись в одном направлении, к тем белым пятнам в его душевном мире, которые смущали и тревожили его, так как он не находил им объяснения.

Первым таким пятном являлось противоречие между словами Скривена и его делами, то есть между "мозгом" как неким идеальным звеном научной эволюции и тем "мозгом", каким он был в действительности, то есть военным объектом, орудием войны. Это противоречие не находило разрешения, слова и дела не совпадали. Получался разрыв понятий, тончайший слой льда, опаснейшая зона, куда никто не отваживался ступить и о которой никто ни словом не заикался. Даже Уна Дальборг.

Сама она тоже была белым пятном на топографической карте его души, пятном куда опаснее первого.

Несмотря на предельную занятость Уны, между ним и ею возникли сердечные отношения. Не раз она приглашала его присоединиться к группе своих спутников. Нередко ее взор, обращенный к нему через головы других, встречался с его взором и на миг задерживался, будто она спрашивала: "Что вы думаете об этих господах?" – или даже: "А как я дам нравлюсь сегодня?"

Возможно ли, что он полюбил eе. Что она полюбила его? Как и бесчисленные поколения мужчин до него, очутившиеся перед загадкой сфинкса, перед тайной Джоконды или просто улыбкой смертной женщины, он глубоко вздохнул – единственно возможный ответ мужчины на загадку вечной женственности!..

Нет, должно быть, ему не по силам заполнить эти белые пятна в собственной душе. Напрасный труд! Лучше вернуться к таблицам на пульте, потому что они деловиты и точны: их составил "мозг"!

Центр восприятий 36 использовал органы чувств "мозга" исключительно для анализа материалов, касающихся "ант-термес пасифи кус Ли". Аппаратура была в основном близка к той, с которой Ли познакомился во время персональной проверки в центре восприятий 27. Ли предполагал, что и для нужд других областей аппаратура создана здесь по аналогичному принципу. Как и человек, "мозг-гигант" обладал пятью органами чувств. Различие между органами чувств у человека и у "мозга" заключалось прежде всего в дальности действия, глубине проникновения, чувствительности; все эти качества "мозга" во много раз превосходили человеческие возможности. Далее, разница усугублялась тем, что "мозг" транспонировал чувственные восприятия в зрительные образы, как наиболее доступные человеку, поскольку у человека самым совершенным органом является именно глаз. Третье и, может быть, самое существенное различие заключалось в том, что все пять органов чувств у "мозга" функционировали согласованно, так что, например, при обработке какой-либо рукописи "мозг" не только анализировал идеи произведения, но и сообщал сведения о личности автора, о запахе в его комнате, о качестве писчей бумаги, а также о характере тех мыслей, которые автор старался скрыть между строк.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю