Текст книги "Картель правосудия"

Автор книги: Фридрих Незнанский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Через двадцать шесть минут ожесточенных поисков выяснилось, что больной В. К. Ширинбаев, находившийся в стационаре клиники им. Гиляровского на протяжении последних пяти лет (то есть с момента достижения совершеннолетия), с ведома и по настоянию своего опекуна две недели назад был перевезен в частную клинику с соблюдением всех необходимых требований.

Турецкий рассчитывал в первую очередь раздобыть копию свидетельства об установлении опеки, – в историю болезни многолетнего стационарного больного психушки неминуемо подшивают все относящиеся к нему бумаги, – но здесь его постигла неудача. «Буль-терьер» сам был шокирован, если такое слово к нему подходило: история болезни мистическим образом исчезла.

– А можно найти его лечащего врача или хотя бы персонал, который присутствовал, когда забирали Ширинбаева? – Турецкий уже начинал терять терпение. – Мне необходимо знать, где находится мой клиент и непременно переговорить с его опекуном. Боюсь, – он внутренне ухмыльнулся, – без этого мы не сможем организовать решение всех финансовых вопросов. Утром, знаете ли, стулья, вечером – деньги.

«Буль– терьер» занервничал и обещал всенепременно разобраться с загадочным исчезновением больного и сразу же связаться со страховым агентом, как, кстати, его фамилия?

– Персидский Борис Александрович, – глазом не моргнув представился Турецкий и оставил свой домашний телефон.

– Какое совпадение, – искренне обрадовался «буль-терьер», – у меня кот такой же.

Выходя из административного корпуса, он обратил внимание на знакомую как будто высокую фигуру мужчины в пальто, выходящего из черной служебной «Волги». Ба, да это же Уткин, сам председатель Верховного суда! А что это он тут делает, интересно? Впрочем, мало ли у людей проблем со своим здоровьем. И со здоровьем родственников. И родственников родственников.

Близко знакомы они никогда не были, так, сталкивались пару раз на межведомственных заседаниях. Уткин скользнул взглядом по Турецкому и рассеянно кивнул.

Глава 2. ЖЕНСКАЯ УЧАСТЬ

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА ТУРЕЦКАЯ
22 февраля, утро

Мы едем на метро, и мама на меня сердится. А зачем сердиться, я никому ничего не скажу. У меня теперь женская солидарность началась. Мне ведь уже пять лет. А солидарность – это когда люди все вместе против кого-то дружат. Раньше я этого не знала, а однажды папа хотел повести нас с мамой в цирк, а мы в один голос начали кричать, что в цирк не хотим, а хотим в зоопарк. И тогда он сказал, что у нас женская солидарность.

Я все уже давно поняла. Что с мамой что-то неправильное случилось. Папа не замечал, а я заметила. Раньше мама никогда дома на пианино не играла, только если праздник или когда я просила спеть мне песенку, а теперь каждый вечер садится и играет что-то грустное, а глаза у нее добрые, феевские (в мультике про Золушку у феи были такие же). А когда я прошу поиграть со мной, как будто не слышит и говорит все время что-то невпопад.

А вчера мама принесла цветы и поставила их в спальне. А раньше всегда на стол ставила. А когда папа спросил, кто ей их подарил, сказала, что мальчик один, которого она музыке учит, только я думаю, что это не мальчик, а кто-то другой.

Я очень люблю смотреть по телевизору всякие сериалы и вообще кино про любовь. Там так красиво целуются, а потом смотрят друг на друга, как будто им кого-то жалко. Это потому, что у них любовь.

У нас в детском садике уже четыре любови, и у меня тоже любовь, то есть не у меня. Один мальчик, Артемка, он меня любит. Когда я куклу в грязь уронила, он ее своей варежкой вытер, и еще он говорит, что я красивая. А я еще не знаю, люблю его или нет. Потому что он глупый и не знает, откуда он взялся на самом деле. Он говорит, что его сделали в космосе на космической фабрике из космических деталей и всех людей вообще из космоса привозят. А потом они попадают в роддомы, и там родители их покупают. А это все неправда.

Сегодня я была у бабушки, то есть у папиной мамы, сидела на подоконнике и смотрела на улицу, когда мама придет. А бабушка уговаривала меня есть манную кашу, чтобы узнать, что нарисовано на дне тарелки, только я и так знала. Когда бабушка отвернулась, чтобы кашу наливать, я подсмотрела, там заяц синий и морковка у него желтая, а каша противная и скользкая. А потом я убежала от каши на подоконник и увидела, как машина приехала и какой-то дядька вышел, а потом мама вышла, и дядька ей поцеловал руку. А она посмотрела наверх и увидела меня в окне, и дядька тоже посмотрел, а потом уехал.

– Бабуля, а когда руку целуют, это что?

– Да кто ж теперь, деточка, руки целует? Это раньше было. Когда мужчина за девушкой ухаживал, он ей руки целовал и цветы дарил.

– А если не раньше, а сейчас?

– Значит, человек хороший, культурный и, значит, женщина ему нравится.

Значит, папа, наверное, нехороший и некультурный, раз он маме руку не целует все время, вот мама и нашла себе хорошего.

– Бабуля, а это любовь, да?

– Может, и любовь, а ты почему спрашиваешь?

А тут как раз зашла мама, и мы поехали домой на метро. И я сказала маме:

– Я про твою любовь теперь знаю.

А она рассердилась и говорит:

– Что ты выдумываешь? Какая любовь?

А сама покраснела и отвернулась. Наверное, испугалась, что я папе скажу и он ее заругает. А я не скажу, потому что я на него обиделась.

Я уже умею читать, и вчера читала сказку про царя Салтана, мама говорит, что это сложная сказка, но я уже большая и все понимаю. Например, Салтан был на самом деле турецкий султан и, когда приехал к нам в Россию жену искать, просто назвался Салтаном, чтобы не думали, что он иностранный шпион. И еще я много другого разного понимаю. Но там было написано, что царица молодая, дела вдаль не отлагая, в тот же вечер понесла… А потом у нее ребеночек народился. Мне бабушка говорила, что дети от любви бывают и когда Бог дает, а оказывается, еще что-то куда-то нести нужно. Интересно, что и куда? И тогда я у папы спросила, а он засмеялся и говорит:

– Подрастешь, поймешь.

Я уже почти взрослая, а он со мной как с младенчиком. И тут я на него обиделась и теперь с ним дружить не буду. Если бы мой папа был Пушкин, а не Турецкий, он бы мне все объяснил и сказки бы каждый вечер рассказывал. А мой папа умеет только бандитов ловить. Где же он был, когда Пушкина на дуэли убивали?

И это хорошо, что у мамы любовь. Пусть она теперь это что-то, про что мне папа не стал говорить, отнесет, и тогда у меня будет братик или сестричка. А у мамы будет два мужа, один родной, а другой двоюродный.

Ой, какой грустный дядя стоит в переходе на кольцевую станцию! То есть он не стоит, потому что у него стоять не на чем. Он на такой маленькой подставочке на колесиках сидит. А мама по дороге ему денежку в шапку положила. Вот.

БОМЖ
Январь– февраль

Безногий Кирилл Ковалевский, за глаза прозванный Чечен, конечности потерял не на той войне (в Чечне отделался контузией), отморозил их по пьянке: шел, упал, очнулся: вместо гипса – гангрена. Родственников не было, приятели по общежитию и коллеги (он работал слесарем на авторемзаводе) собрали денег, сколько смогли, а смогли не много, через Фонд ветеранов как бы договорились о льготном, внеочередном протезировании, и Ковалевский из своего Владимира отправился в Москву. Очередь за протезами оказалась умопомрачительной, а реализация льгот подразумевала, как водится, обивание порогов со своей очередью перед каждым. Тут требовалось минимум две пары ног и три глотки. Давить на сочувствие бессмысленно: кругом инвалиды, кругом ветераны.

Кирилл начал понемногу втягиваться в жутковатый быт протезной очереди, устроился жить за скромную плату в прачечной при травматологии, на пропитание в больничной столовой зарабатывал, пересчитывая и складывая белье. Во время очередной «переклички» столкнулся с вербовщиком, предлагавшим инвалидам работу на протезном заводе, условия выгодные: зарплата двести пятьдесят долларов в месяц, место в заводском общежитии и питание за счет завода. Ковалевский согласился не раздумывая, нашелся и еще один желающий без ноги, с изуродованным лицом, лет тридцати, хотя точно определить возраст его было затруднительно.

Приехали на квартиру вербовщика, неподалеку от завода, он взял документы и отправился трудоустраивать новобранцев. Через некоторое время вернулся с новостью:

– Производство частично сворачивается, неплатежи, предприятие на грани банкротства, новых сотрудников временно не принимают. Но есть возможность хорошо заработать, собирая милостыню в переходе или в метро. – И доброхот взялся расписывать преимущества профессии нищего: деньги приносите домой, а в конце месяца получаете все те же двести пятьдесят баксов, за полгода сможете одеться-обуться, поднакопить деньжат. Жить будете здесь, бесплатно, кушать тоже. У меня кроме вас двоих живет еще четверо, никто не жалуется, все довольны.

– Гони документы назад, гнида, и вези туда, откуда забрал! – сказал напарник Ковалевского. – И не вздумай финтить: только свистну своим хлопцам – они в момент тебя на перо посадят. – Со щекастого лица хозяина квартиры слезла, казалось, намертво приклеенная елейная улыбка.

– На понт берешь, фраер дешевый? – Он пнул одноногого в грудь и повалил на пол. В это время в квартиру вошел бритоголовый амбал и принял и в без того неравной схватке сторону здоровых и богатых. Вместе с хозяином квартиры они методично отделали безногого, пока тот не перестал шевелиться, Кириллу тоже досталось по первое число.

Вечером он заключил договор на два месяца, получил от жены хозяина сто граммов, пару сосисок с чаем и завалился спать на полу на драном матрасе, в компании еще четырех вернувшихся с промысла безногих. С утра его заставили облачиться в камуфляж с чужого плеча и вывезли к станции метро «Пушкинская», вручив табличку: «Помогите собрать деньги на протез». Один из коллег располагался невдалеке, на противоположной стороне Тверской. Подавали невероятно щедро, за день Кирилл собрал, по его подсчетам, около сотни долларов – почти половину своего месячного заработка. Жена хозяина крутилась все время рядом и каждый час забирала выручку. В девять вечера Ковалевского привезли домой вместе с остальными, не хватало только вчерашнего знакомого.

Он проработал полтора месяца и кассу теперь, как пользующийся доверием, сдавал дважды в день. Однажды хотел обратиться за помощью к милиционеру, но вовремя засек, как тот разговаривает с «хозяином». В тот же день Кириллу повезло еще раз: мимо проходил пацан с батончиком «Баунти», играя складным ножом на кнопке. Кирилла осенило, он тут же сторговал у малолетки то и другое и тщательно спрятал оружие в шоколадный батончик.

Назавтра к нему явился за выручкой левый «инкассатор», имевший все шансы на победу во всероссийском конкурсе «Мистер наглая рожа», и безапелляционно заявил:

– С этого момента работаешь на меня, остальные – тоже, а вечером поговорим подробней.

КРОТКОВ
15 февраля, утро

Ракитская беседовала с Кротковым в маленькой комнате с зарешеченным окном и бетонным полом. Из мебели был только стол и два табурета, с потолка на длинном витом проводе свисала тусклая лампочка без абажура. Кротков нервно курил. Мятый костюм, несвежая рубашка и многодневная щетина – признак нового социального статуса. В нем мало что осталось от самоуверенного щеголя, каким помнила его Ракитская по редким встречам у Сенатора. Только взгляд остался таким же наглым и твердым.

– Какого черта вы там копаетесь? – Кротков был зол.

– Меру пресечения пока изменить не удалось, – объяснила Ракитская. – Но Сенатор уже обо всем позаботился. Скоро мы тебя вытащим.

– Как скоро? Я тут уже пятые сутки гнию. – Его передернуло от мысли, что снова придется возвращаться в опротивевшую, исхоженную вдоль и поперек вонючую камеру.

– Придется потерпеть.

– Сколько?

– Не больше недели, – уверенно заявила Ракитская. – Пока ты держался отлично. Продолжай все отрицать. Ничего неопровержимого на тебя нет, а значит, и волноваться не стоит. Ребята твои тоже не идиоты, и все молчат.

– Надоело: грязь, вонь. Слушай, давай, а… – Он плотоядно посмотрел на нее.

– Что ты имеешь в виду? – не поняла Ракитская.

Кротков сел на стол и принялся расстегивать ее кофточку.

– Василий, ты что? Прекрати немедленно. – Раньше между ними никогда ничего эдакого не было и даже не намечалось.

– Мне сейчас так нужно встряхнуться, хоть ненадолго забыть об этой помойке, почувствовать себя человеком. Мне нужно снять стресс. – Он стащил пиджак, подошел к ней вплотную, заставил встать и, отшвырнув ногой стул, прижал к влажной холодной стене.

– Ну, давай же. – Он заводился все сильнее. Его горячая рука уже была на ее спине и сражалась с хитроумной застежкой бюстгальтера, вторую руку он положил ей на затылок и, запрокинув ее голову, принялся покрывать лицо сухими поцелуями.

Ракитская от неожиданности не сразу нашла в себе силы для сопротивления. Она, конечно, не причисляла себя к пуританам, и секс вне постели не был для нее в новинку, но и к любителям особо острых ощущений она себя тоже не относила. А он уже самозабвенно мял ее грудь и расстегивал «молнию» на юбке.

– Там же охранник за дверью. – Ракитская уперлась руками ему в грудь и попыталась отстраниться.

– Ну и Бог с ним, дашь на лапу – он тебе еще и свечку держать будет. – Кротков продолжал раздевать ее, не обращая внимания на сопротивление. Ракитская молча боролась, стараясь вывернуться из его цепких объятий.

– А хочешь, мы и его позовем. Втроем веселее. – Он вдруг отскочил к двери и принялся барабанить в нее кулаками.

Охранник осторожно приоткрыл дверь, держа руку на расстегнутой кобуре. Ракитская едва успела запахнуть блузку и поправить юбку, помада на губах размазалась, но это вряд ли было заметно в плохо освещенной комнате.

– Эй, шеф, мы тут решили открыть клуб нудистов и любителей группового секса, присоединяйся, – сообщил Кротков, нарочито медленно расстегивая рубашку.

Пожилой конвоир вопросительно посмотрел на Ракитскую. На его невозмутимом лице не дрогнул ни один мускул. За долгие годы работы в СИЗО он еще и не такое видел: и вешались, и вены ложкой вскрывали, и головы о бетон разбивали, один раз какой-то тип умудрился висок проломить об угол стола, так и не отходили, а уж сколько всяких психов или тех, кто косил под невменяемых ему попадалось, давно уже счет потерял.

– Все в порядке. Мы уже заканчиваем, – произнесла Ракитская, стараясь придать своему лицу невозмутимо-официальное выражение.

Охранник, пожав плечами, вышел.

– Не хочешь, значит, брезгуешь? – ехидно спросил Кротков и, оседлав стул, принялся щелкать ее же зажигалкой, не глядя в сторону адвокатессы.

– Ты меня не понял. – Ракитская наконец привела себя в порядок и направилась к выходу. – Во-первых: сейчас не время и здесь не место для подобных мероприятий. А во-вторых: мне не нужны дополнительные стимулы, чтобы вытащить тебя отсюда как можно скорее, вполне хватает того, что мне за это платят. И наконец, в-третьих: если, оказавшись за этими стенами, ты по-прежнему сохранишь желание заняться со мною любовью, мы это обсудим.

ТУРЕЦКИЙ
22 февраля, утро

– Борис Александрович? Персидский?

Бр– р-р! Турецкий помотал головой, отгоняя дурацкий сон, но обнаружил у себя под ухом телефонную трубку и вовремя сообразил -это звонил «буль-терьер» из психбольницы Гиляровского.

– Тут пришло странное письмо, и я решил, что, кроме вас, оно вряд ли кому понадобится.

Спустя пятьдесят минут Турецкий надорвал конверт, надписанный следующим образом: Лозинскому, разыскивающему Ширинбаева.

– Так вы говорили о компенсационных суммах, – пробормотал «буль-терьер».

Турецкий с удовольствием дал ему телефон Лозинского:

– Сошлитесь на меня. Там непременно решат вашу проблему.

В конверте лежал стандартный лист, на котором на пишущей машинке была выведена единственная фраза: «Стремительные абцессивно-фобические расстройства…» Дальше, написанная шариковой ручкой, значилась дата «06.02.199…» (свидетельствующая о том, надо полагать, как сказал бы Лозинский, что две недели тому назад Ширинбаева забрали из психушки) и весьма затейливая подпись, не дающая, впрочем, ни малейших намеков на то, как полноценно выглядит фамилия опекуна.

Не откладывая в долгий ящик, Турецкий позвонил давнему приятелю Леве Борисову (лучшему, по его мнению, столичному психиатру) и, не дав Левке времени для дежурного ворчанья, залпом прочитал с бумажки:

– «Стремительные абцессивно-фобические расстройства…» Это что будет, Лев?

Профессор даже поперхнулся и лишь секунд через пятнадцать произнес:

– Это полный абзац, Александр Борисович. И попрошу вас ко мне в клинику с таким диагнозом никого не привозить!

А через два с половиной часа судебно-почерковедческая экспертиза подтвердила и без того справедливое подозрение, что письмо, полученное Лозинским, и подпись, которую сумел раздобыть Турецкий, выполнены одним и тем же лицом:

– Совпадает характерный наклон заглавных букв, овальные элементы букв, расстояния после знаков препинания, соединительные контуры гласных и безотрывное написание согласных…

– Все понятно, – остановил Турецкий, опасаясь, что про четыре буквы, составляющие загадочную подпись, ему теперь будут рассказывать четыре часа.

Таинственный опекун действовал довольно демонстративно: прислал Лозинскому специальное письмо, не совсем, правда, ясное, но свидетельствующее о том, что ему, Лозинскому, как, очевидно, и Ширинбаеву, скоро придет капут. По мнению опекуна.

СЛЕДОВАТЕЛЬ ОСЕТРОВ
15 февраля, утро

Беседа с Бойко настолько вывела Сафронова из равновесия, что пришлось вновь прибегнуть к спасительной «Посольской».

– Разрешите? – В кабинет заглянул Осетров.

Сафронов поманил его рукой и, когда дверь кабинета закрылась, начал без предисловий:

– Слушай меня внимательно. Ветер переменился. Дело Кроткова работаем наоборот. Он хороший, мы, то есть не мы, конечно, а коллеги из РУОПа – плохие.

– ?! – Осетров был поражен. Первый случай за много лет, когда Сафронов меняет решение, настоянное на доброй порции «Посольской». Обычно в такие моменты его интуиция брала верх над любыми объективными доводами, и он очень четко предугадывал, какое дело надо раскручивать на полную катушку, а какое придержать и поволынить.

– Предприятие коммерческое? – поинтересовался Осетров. Ему не раз приходилось ассистировать Сафронову в подобных делах, и он уже тоже вошел во вкус.

– Хуже, – хмыкнул Сафронов.

– Не понял…

– А тебе и не надо ничего понимать, – сорвался начальник следственного отдела, – ты свой процент и так получишь. И еще: дело срочное, давай по-быстрому оформляй и гони этого Кроткова отсюда в три шеи.

– Так сразу не получится, – замялся Осетров, – доказательства же…

– А я разве говорил, что надо сразу? Тут нужно подумать. Что можно предложить для начала?

Осетров усердно наморщил лоб, стимулируя мозговую активность. Сафронов только махнул рукой:

– Ты, Осетр, безнадежный тугодум. Долго будешь соображать и все равно ничего путного у тебя не получится…

Подчиненный не обиделся, зная по опыту, что инициатива наказуема.

– Может быть, у вас есть какой-нибудь конкретный план? – с готовностью откликнулся он.

Сафронов самодовольно улыбнулся:

– Есть, только не план, а вполне резонное соображение, – подняв кверху указательный палец, произнес он менторским тоном. – Спасение утопающих – дело рук самих утопающих. Соображаешь?

– Не совсем… – Осетров сконфуженно пожал плечами.

– Не будем пороть горячку. Вызови Кроткова на допрос и осторожно выясни, как он сам оценивает ситуацию, есть ли у него чем крыть материалы обвинения. Помни главное: нам необходимо не просто добиться изменения меры пресечения, от нас требуют прекращения дела – его нужно выпускать совсем. А значит, если тебе еще не надоело здесь работать, все должно выглядеть очень убедительно. Ким, Ен, Пак съели всех собак. Ауфидерзейн.

15 февраля, утро

– Разрешите курить? – небрежно поинтересовался Кротков, рискованно развалясь на шатком стуле.

– Пожалуйста, пожалуйста. – Осетров заботливо придвинул обвиняемому пепельницу.

Вызывая его на допрос, Осетров поставил себе задачу-минимум: грамотно составить протокол, из которого бы явствовало, что обвиняемый опровергает обвинение по всем пунктам и при этом не просто отпирается, уходя в глухую несознанку, а приводит убедительные аргументы, которые нуждаются в тщательной проверке. И задачу-максимум: кроме всего вышеперечисленного добиться от него содействия, чтобы самому не ломать голову, пусть этот козел подскажет, как его вытащить, назовет лжесвидетелей, которые подтвердят его непричастность, или подскажет, как убедить Масленникову просто забрать свое заявление и отказаться от первоначальных показаний.

– В каких отношениях вы состоите с гражданкой Масленниковой? – осторожно начал Осетров.

– Мы с ней едва знакомы, – вздохнул Кротков. По началу разговора он предположил, что никто его здесь топтать сапогами не будет, скорее наоборот. И вел себя, как и подобает несправедливо преследуемому, безвинно страдающему человеку, уставшему бороться с системой.

– А с Назаровым?

– С ее сожителем? – переспросил арестованный. – Между нами вообще нет никаких отношений. Я видел его всего пару раз, если, конечно, не считать того, что его физиономия довольно часто мелькает на экране.

– На какой почве возник конфликт между вами и гражданкой Масленниковой?

– Я уже сто раз объяснял, она брала кредит и не вернула в положенный срок. – Кроткову действительно надоело талдычить одно и то же.

– И вы не оказывали на нее давления?

– Нет, конечно. – В искренности его возмущения постороннему сомневаться было трудно. Казалось, он сам верит в то, о чем говорит. – Все это просто какая-то чудовищная инсинуация.

– Может быть, вас связывало что-то еще, помимо кредита? – Осетров попытался направить Кроткова в нужное русло. – Что-то, что могло вызвать в Масленниковой зависть, ревность, обиду, желание отомстить, оклеветав вас?

Но Кротков не ухватился за предоставленную возможность. Он продолжал строить из себя человека чести:

– Нет. Я не хочу ее порочить. Очевидно, она попала в сложное финансовое положение и не смогла найти средств для погашения кредита. Только вместо того чтобы прийти ко мне и обсудить ситуацию, она инспирирует дело о вымогательстве, шантаже и еще бог знает о чем.

– Что вы можете сказать об аудиозаписи вашего разговора с Масленниковой?

Задавая этот вопрос, Осетров ступал на самый скользкий участок. Хорошо бы Кротков сумел что-нибудь придумать, потому что эта пленка единственное весомое доказательство того, в чем его обвиняют. Все остальное не составит труда вывернуть наизнанку.

– Какого разговора? В ресторане? – устало переспросил арестованный.

«Ни черта он не придумал». Осетров был крайне разочарован.

– Нет, у вас в офисе. Разговор, в котором вы подтверждаете, что Назаров является заложником, и требуете от Масленниковой делиться с вами частью прибыли от ее ресторана.

– ?! – О существовании этой пленки Кротков слышал впервые. Он прокрутил в голове их тогдашнюю беседу и понял, что здорово влип, если, конечно, эта пленка не фикция. В своем кабинете он не стеснялся и называл вещи своими именами.

Видя, что его подопечный не на шутку всполошился, Осетров поспешил его успокоить. Этого еще не хватало. Сейчас наложит в штаны, а потом возьмет и выдаст чистосердечное признание.

– Подлинность пленки, конечно, еще нужно доказать. Провести частотный анализ и сравнить голос на пленке с вашим…

– Разумеется, это подделка, – моментально овладев собой, тут же откликнулся Кротков.

– То есть вы отвергаете предъявленное вам обвинение и утверждаете, что вас оклеветали?

– Вне всякого сомнения.

– Прочитайте и распишитесь. – Разочарованный Осетров отпустил Кроткова. Увы, программа-максимум осталась невыполненной. А значит, чтобы вытащить этого урода, придется рвать собственную задницу.