355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Фридрих Незнанский » ...И грянул гром » Текст книги (страница 1)
...И грянул гром
  • Текст добавлен: 6 сентября 2016, 16:48

Текст книги "...И грянул гром"


Автор книги: Фридрих Незнанский



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

Фридрих Незнанский
…И грянул гром

В московской квартире ударом стилета убита девушка, первокурсница художественного колледжа. Все говорит за то, что убийство это, судя по всему, было непреднамеренным – банда домушников наткнулась в квартире на дочь хозяйки дома, в то время как в этот час квартира обычно пустовала, и следствие останавливается на версии «мокрого гранда», то есть ограбление с убийством. Однако в этот же день пропадает, словно проваливается сквозь землю, студент Гнесинки, Дима Чудецкий, и детективы «Глории», к которым мать Чудецкого обратилась за помощью найти сына, узнают, что этим же утром Дима Чудецкий звонил убитой и, судя по всему, они виделись еще до того, как кто-то ударил ее стилетом в печень.

К поиску исчезнувшего студента Гнесинки, который, оказывается, уже давно пристрастился к марихуане и таблеткам экстези, подключаются МУР и группа капитана Сергачева из Московского управления по борьбе с наркотиками. Выясняется, что Чудецкий уже давно является своим человеком в элитном ночном клубе «Аризона», хозяин которого активный член наркосиндиката и давно уже наладил в Сибири производство экстези и теперь пытается завоевать московский наркорынок.

Под видом немецкого коммерсанта и его телохранителя Голованов и Агеев командируются в город Краснохолмск, где и разворачиваются основные события по ликвидации преступной группировки, которую возглавляет некоронованный король Краснохолмска, сын вице-губернатора области Николай Похмелкин. Однако главная задача Голованова – это вытащить из дерьма пока что ни в чем не повинного Чудецкого, и эту операцию он проводит достойно.

Глава первая

Лучи багряного закатного солнца с трудом пробивались сквозь узорчатые шторы балконной двери, раскрашивая дорогой паркет вечерними красками, в этих багряных и розово-желтых полутонах было что-то сюрреалистическое, почти мистическое, и только труп молодой девушки возвращал к суровой действительности. Со странно вывернутой рукой, она лежала на полу, наискось перегородив комнату, и жгучая белизна ее обнаженных ног на фоне подсохшей лужицы крови казалась столь же неестественной, как и все то, что произошло в этой уютной комнате пять – максимум шесть часов назад. По крайней мере, именно это время убийства обозначил судебно-медицинский эксперт, когда наконец-то закончил возиться с трупом.

– Два часа пополудни, – безапелляционно заявил эксперт, с трудом стаскивая с широченных кистей медицинские перчатки. – Но не исключено, что ближе к трем. Не позже.

– Нож? – негромко спросил Мартынов, хотя и без того было ясно, что Валерия Лопатко погибла не от огнестрела. Довольно дорогой окровавленный нож с длинным выбрасывающимся лезвием лежал в полуметре от головы убитой, и впечатление было такое, будто она все еще тянется за ним.

Судмедэксперт покосился на молодого еще опера убойного отдела МУРа, которому из-за неопытности прощались подобные вопросы, видимо, с трудом великим удержался, чтобы не проехаться по профессиональной подготовке выпускников Вышки, вздохнул обреченно и только после этого повернулся к следователю межрайонной прокуратуры, который также ждал его заключения.

– Вскрытие, конечно, покажет, но уже сейчас могу сказать, что смерть наступила от проникновения колюще-режущего предмета в область печени. Судя по всему, ножа, с узким лезвием до пятнадцати сантиметров длиной.

И он кивнул на нож, до которого еще не дошли руки экспертов.

Видимо вполне согласный с предварительным заключением судмедэксперта, следователь пробурчал что-то маловразумительное и кивнул Мартынову, чтобы тот шел за ним. Когда вышли в коридор, произнес негромко:

– Ты с матерью убитой уже разговаривал?

– Не успел. Там вроде бы врач с ней возится.

– Как только придет в чувство, попробуй ее разговорить. А я с соседями пока что потолкую. Может, и проклюнется что-нибудь важное.

Врач «скорой» сумел-таки вывести мать убитой из состояния шокового ступора, и теперь появилась надежда, что она сможет ответить хотя бы на часть вопросов, которые крутились на языке оперуполномоченного убойного отдела МУРа.

– Вы мама Валерии?

В ответ кивок и тоскливый взгляд наполненных слезами глаз, в которых плескалась боль.

– А ваш муж… отец Валерии?

– Мы… мы в разводе.

– Значит, в этой квартире вы жили вдвоем с дочерью?

И снова унылый кивок и тусклый, как приглушенное эхо, ответ:

– Вдвоем.

– Ваша дочь училась, работала?

На лице женщины застыл какой-то немой вопрос, но пока она не справилась с этим своим состоянием и так же тускло произнесла:

– Студентка… училась на дизайнера.

– Выходит, сегодня она должна была быть на занятиях?

На этот раз отрицательное покачивание головой и столь же тускло-бесцветное:

– Лерочка… она заболела. Что-то простудное. И вот…

Ее плечи дрогнули, она закрыла лицо руками, и стоявший неподалеку врач тут же сунул ей в руку небольшую мензурку с какой-то дрянью.

– Выпейте… Надежда Николаевна. Полегчает.

Видимо даже не осознавая до конца, что делает, мать убитой приняла протянутое лекарство, поднесла к губам и вдруг снова зашлась в рыданиях. Когда наконец-то ее отпустил и этот приступ, Мартынов задал, пожалуй, самый главный вопрос:

– Простите, а в какое время ваша дочь возвращалась из колледжа?

Явно не понимая, о чем ее спрашивает совсем еще молоденький коренастый оперативник, Надежда Николаевна моргнула ресницами, и на ее лице застыла мучительная маска убитого горем человека, которому забыться бы сейчас в своем горе, а его терзают непонятными вопросами.

– О чем вы? И зачем? Мартынов повторил вопрос и негромко добавил:

– Поймите, Надежда Николаевна, это очень важно.

Мать Валерии неопределенно пожала плечами:

– В четыре, а то и в пять. Раньше приезжать никак не получалось.

В пять… До четырех домой не возвращалась. А эксперт утверждает, что смерть наступила не позже трех…

Это уже была зацепка. По крайней мере, выстраивалась рабочая версия, и Мартынов негромко спросил:

– А в какое время вы возвращаетесь домой?

В потухших, заплаканных глазах можно было прочитать и удивление, и возмущение одновременно.

– Я?

– Да, вы, – уже более настойчиво произнес Мартынов. – Я имею в виду, вы в одно и то же время заканчиваете работу?

На лице женщины дернулся нерв, однако она все-таки смогла пересилить себя и тусклым, совершенно бесцветным голосом произнесла:

– Если вам, конечно, это что-то даст… Я парикмахером работаю… в салоне красоты. А график у нас – два по двенадцать. К тому же у каждого мастера есть свои постоянные клиенты, которые приглашают на дом, так что… – Она замолчала, и ее лицо застыло в известковой неподвижности.

За спиной Мартынова откашлялся врач «скорой», предупреждая муровского опера о возможных последствиях затянувшегося опроса, впрочем, Мартынов уже и сам понимал, что еще пара-тройка «ненавязчивых» вопросов – и мать убитой может впасть в истерику или, еще того хуже, в глубокий транс, однако не мог закончить разговор, пожалуй, без завершающего, самого главного, как теперь ему казалось, вопроса:

– Как давно заболела ваша дочь?

– Чего?.. Я не понимаю, – глухо отозвалась женщина, с трудом разлепив губы.

– Я имею в виду, как давно она не посещает колледж?

Надежда Николаевна пожала плечами, видимо с великим трудом заставляя работать мозг.

– Лерочка… она еще в субботу плохо себя почувствовала, покашливать стала, нос заложило… а утром, когда я на работу уходила, сказала, что в поликлинику пойдет.

– Итак, сегодня первый день?

– Да, – уже совершенно опустошенным голосом подтвердила мать убитой, и из ее груди вырвался надрывный протяжный стон, похожий на хрип обезумевшего от боли зверя.

Пора было заканчивать с этой пыткой, однако Мартынов не мог уйти, не задав самого последнего вопроса:

– Надежда Николаевна, я, конечно, все понимаю, как понимаю и то, насколько вам сейчас тяжело отвечать, но, ради бога… скажите, из вашей квартиры что-нибудь пропало? Может, вещи какие, золото, деньги?

Она оторвала от лица мокрые от слез ладони, ее рот приоткрылся, и женщина непонимающим взглядом уставилась на мучителя в штатском. И единственное, что можно было прочесть в ее глазах, это не выплаканную еще боль, которая воплем рвалась наружу: «Ты о чем, сынок?! Какие деньги? Какое золото? У меня дочь… у меня дочку убили!»

Наконец до нее все-таки дошел смысл вопроса – и она невнятно прошептала, с трудом проглотив подступивший к горлу комок:

– Я… я не знаю. Позвоните мужу… он подъедет. Телефон в записной книжке. Лопатко Михаил Богданович.

И замолчала, сжав руками голову.

Мартынов повернулся лицом к врачу «скорой», который уже готовил шприц для укола, однако тот только руками развел. Мол, всему есть предел – и даже железо ломается, если его пережать. А тут… человек.

Вернувшись в комнату, которая уже пропиталась, казалось, запахом смерти и крови, Мартынов отвел в сторону следователя, вкратце пересказал ему свою беседу с хозяйкой квартиры, и тот дал добро на телефонный звонок отцу Валерии.

Уже вырисовывалась рабочая версия убийства, и оставалось немногое, чтобы запустить ее в оперативно-следственную разработку.

Когда до отца Валерии дошел наконец-то страшный смысл непонятного поначалу телефонного звонка, он глухо застонал и словно лишился дара речи. Уже привыкший к подобной реакции за те несколько лет, что он работал в уголовном розыске, Мартынов вынужден был напомнить о себе деликатным кашлем.

– Да, я слушаю вас, – послышался в трубке глухой, слегка надтреснутый мужской голос.

– Вы могли бы сейчас подъехать?

– Вы имеете в виду…

– Да.

– Еду. Лопатко не заставил себя ждать, и не прошло, пожалуй, получаса, как он, оттолкнув в сторону стоявшего на пороге милиционера, почти ворвался в комнату. И застыл на месте, уставившись остановившимся взглядом на цветастую накидку, под которой четко просматривались очертания человека.

– Лера? – почти выдохнул он, неизвестно к кому обращаясь.

– Да.

Он опустился перед ее головой, сдвинул накидку в сторону, долго, очень долго смотрел на заострившееся лицо дочери, и вдруг его плечи дрогнули от рвущихся из груди рыданий.

Не отрываясь взглядом от лица дочери, с трудом поднялся на ноги и глухо произнес:

– Кто ее?..

– Мы бы тоже хотели знать. Это произнес стоявший тут же Мартынов, и Лопатко повернулся на голос. Всем корпусом – словно крупный, матерый волк.

– Это вы мне звонили?

– Да. На побелевших скулах Лопатко шевельнулись вздувшиеся желваки, и он уставился на Мартынова пронизывающе-вопросительным взглядом. Словно сказать хотел: «Мою дочь какие-то звери… а ты, опер хренов…» – однако все-таки пересилил боль и глухо произнес:

– Слушаю вас.

– Нам нужна ваша помощь.

– Моя?!

– Да, ваша, – пришел на помощь Мартынову Львов. – Необходимо осмотреть квартиру и хотя бы визуально определить, не украдено ли что-нибудь.

– А… а Надя что? Она здесь? – дернулся к двери Лопатко.

– Здесь она, здесь, – поспешил успокоить его Львов. – Но… Короче говоря, ей самой сейчас необходима помощь. С ней врач на кухне возится.

При этих словах следователя плечи Лопатко поникли и он весь как бы стал ниже ростом.

– Да, конечно… плохо… – с лихорадочным блеском в глазах бормотал он. – Я помогу… я обязательно помогу.

И уже как бы оправдываясь сам перед собой:

– Я ведь недавно съехал отсюда. Квартиру дочке оставил… А с Надей… с Надей мы по-хорошему разошлись. Без дрязг, без оскорблений и ругани. Конечно, Лерочка переживала сильно из-за нашего развода, но…

Оперативное совещание, которое проводил шеф Мартынова майор Стрельцов, обещало быть более чем коротким, как, впрочем, и не менее жестким. Об убийстве семнадцатилетней студентки художественного колледжа Валерии Лопатко уже раструбило несколько московских газетенок, не упустили этот сюжет и телевизионщики, так что возбужденное прокуратурой уголовное дело стало едва ли не подконтрольным, а это нервотрепка и та самая гонка по вертикали, когда не остается минутки-другой, чтобы по-настоящему осмыслить преступление.

Довольно жесткий с подчиненными, Стрельцов окинул взглядом собравшихся в его кабинете оперов, остановился на Мартынове, который едва не засыпал на стуле от суматошной круговерти прошедшей ночи, и даже не произнес, а скорее процедил сквозь зубы:

– Лейтенант, ждем доклада.

При обращении к старшим лейтенантам он почему-то всегда опускал слово «старший», и ему это прощалось. Не любил лишних слов и лишних предлогов майор, не любил, и все тут. Обращаясь к подполковникам, он также опускал предлог «под».

Мартынов вздохнул, уж в который раз подумал, что неплохо было бы и осадить как-нибудь «господина майора», однако, понимая, что этот жест оскорбленного офицера милиции самому себе в убыток станет, негромко произнес:

– Докладывать сейчас особо не о чем, но версия, выдвинутая Львовым в качестве рабочей, мне тоже кажется наиболее приемлемой, и группа уже приступила к ее разработке.

– И на чем же она построена, эта ваша версия? – с откровенной язвинкой в голосе поинтересовался Стрельцов, воспринимавший утвердительный тон своих подчиненных, даже если они были старшими лейтенантами, как подрыв своего собственного авторитета. – Освежи-ка в памяти основные вводные.

Мартынов пожал плечами. Вроде еще вчера вечером было все доложено и обговорено, а тут опять двадцать пять. Однако начальник отдела, он и в Африке кум, так что приходилось терпеть и молча сносить самые различные придирки. Ежели, конечно, хочешь стать майором.

– Я уже докладывал вам, что прокуратура остановилась на версии ограбления как на рабочей версии, и тому есть весьма веские основания.

Старший лейтенант знал, что майор Стрельцов не переносит сложноподчиненные предложения, тем более правильно построенные, однако помимо своей воли не мог перейти на казенный, рубленый слог рапорта.

– Короче можешь?

И вновь Мартынов пожал плечами. Мол, можно излагать и короче, только вряд ли это поможет делу.

– Так вот, основной фактор, который играет на эту версию как на рабочую, это не только убийство Валерии Лопатко, но и вынос наиболее ценных вещей, драгоценностей и денег, которые были на тот момент в квартире.

– То есть мокрый гранд?

– Можно сказать и так, – согласился с шефом Мартынов. – Судя по всему, квартира Лопатко уже давно была на привязи у домушников, они отследили время, когда хозяев не бывает дома, и, посчитав, что вместе с матерью ушла и дочь, элементарным подбором ключей, а возможно что и отмычкой вскрыли замок.

– И когда увидели девушку…

– Так точно. Судя по всему, до этого она была в комнате, возможно даже, что смотрела телевизор, из-за чего и не услышала звук открываемой двери, но что-то заставило ее выглянуть в холл, и вот здесь-то… Возможно, что она закричала, и тут же получила удар в печень. Ножом. И уже после этого преступник, но, как мне кажется, все-таки преступники, спокойно обработали квартиру и так же спокойно ушли, не забыв закрыть входную дверь хозяйским ключом.

– Когда тебе кажется, лейтенант, то крестись, – не упустил возможность подкусить слишком разговорчивого и не в меру самостоятельного опера Стрельцов, – а пока что нам нужны только проверенные факты, которые могли бы работать на эту версию. Кстати, кто обнаружил убитую?

– Надежда Лопатко, мать убитой.

– Но ведь она же была на работе! – сделал охотничью стойку Стрельцов. – И, следуя ее же показаниям, раньше десяти никак не могла вернуться домой.

– Да, она действительно работает по два дня через двое суток, но вчера ее дочь неважно себя чувствовала, из-за чего и осталась дома. Уже будучи на работе, Надежда Лопатко несколько раз пыталась дозвониться до дочери, это было после двух, однако квартира словно вымерла, и она, начиная волноваться, приехала домой. Ну а когда открыла дверь и прошла в комнату…

– М-да, – процедил Стрельцов, который сам был отцом пятнадцатилетней дочери и каждую подобную трагедию воспринимал как свою, хотя и старался не выказывать своих чувств. И тут же, резко вскинув голову: – А что, в этой квартире было что брать?

– Да как вам сказать… – Мартынов совсем по-мальчишески почесал пятерней за ухом. – Запросы, конечно, у всех разные, но… Судя по тому, что показал отец убитой, после чего кое-какие дополнения дала и ее мать, наводка на эту квартиру была неслучайной. Если не считать видака фирмы «Сони», а также полного набора столового серебра дореволюционной работы, похищено также около трех тысяч американских долларов, более двадцати тысяч рублей и все золото, украшения и драгоценности, которые лежали на комоде и в шкатулках. Также унесены обе шкатулки палехской работы, а это тоже деньги.

И снова задумчивое «м-да».

– А баксы-то у них откуда? – неожиданно вскинулся Стрельцов.

– Так ведь мать убитой парикмахер, – подсказал кто-то из оперов. – А с мастерами постоянная клиентура обычно баксами расплачивается.

– Ладно, оставим это, – буркнул явно уязвленный Стрельцов. – Квартира на охране?

Мартынов отрицательно качнул головой и, как бы оправдываясь за мать убитой, произнес негромко:

– В последнее время, когда начались нелады с мужем, матери убитой не до охраны было, к тому же дочь в это время уже заканчивала школу и у нее, как говорят соседи, просто времени не было заниматься постановкой квартиры на охрану, ну а потом… В общем, все собирались, да все некогда было.

– Вот так мы и живем, – резюмировал Стрельцов, уже загодя обвиняя мать Валерии, пусть даже косвенно, в гибели дочери. Мол, знали бы домушники, что квартира стоит на охране, вряд ли сунулись бы, а так… – Что говорят соседи?

Мартынов развел руками.

– Те соседи, что на лестничной площадке, ничего подозрительного не заметили, как, впрочем, и никакого шума никто не слышал, а вот что касается уже опрошенных жильцов дома, то здесь прорисовывается кое-что интересное. Две женщины, которые в начале третьего возвращались из магазина домой, видели, как из подъезда, в котором произошло ограбление с убийством, вышел довольно высокий темноволосый парень, на плече которого висела явно тяжелая, объемистая спортивная сумка.

– И с чего бы это вдруг они обратили на него внимание? – позволил себе усомниться в достоверности рассказанного Стрельцов. – Насколько я знаю по своему собственному подъезду, у нас вообще никто никогда ни на кого не обращает внимания. А тут вдруг… высокий, молодой, темноволосый…

Кто-то из оперов хихикнул негромко, явно подыгрывая своему шефу, однако Мартынова было не сбить.

– Здесь особый случай, товарищ майор. Эти две женщины, возможно, тоже не обратили бы на того парня с сумкой внимания, если бы у стоявшей неподалеку машины этого шатена не поджидал еще один парень, который, как показалось тем женщинам, едва держался на ногах.

– Что, пьяный? – удивился Стрельцов, видимо впервые услышавший за всю свою многолетнюю милицейскую практику, чтобы домушники взяли на заключительный и оттого самый важный акт тщательно отработанной квартиры в стельку пьяного подельника, способного завалить дело.

– Возможно, что и пьяный. Но, как им показалось, этот блондин был все-таки скорее обкуренный, чем пьяный.

Это уже меняло дело.

– Фотороботы, надеюсь, составлены?

– Так точно.

– А что с пальчиками? Есть надежда?

– Нож. Однако сильно сомневаюсь, чтобы он где-то уже проходил.

Глава вторая

С того памятного вечера, когда она ждала своего Турецкого к ужину, а из него в это время уже извлекали пулю в больнице, Ирина Генриховна жила с обостренным чувством надвигающейся беды. И хотя в госпитале, куда сразу же после операции перевели Турецкого, его лечащий врач уверял ее, что еще несколько дней – и Александр Борисович сможет танцевать мазурку, это чувство нарастающей тревоги по-прежнему не отпускало. И она, в общем-то умная и здравомыслящая женщина, как сама о себе говорила Ирина Генриховна, не могла уловить причинную связь этого состояния. Хотя и копалась в самой себе как в корзинке с грибами, выискивая тот червивый, который мог подпортить весь сбор. И не могла найти, как ни старалась.

В какой-то момент подумала даже, что это ее состояние постоянной тревоги вызвано проблемами взрослеющей дочери, которая в свои пятнадцать лет уже рассуждала так, что ей, далеко не глупой матери, даже стыдно становилось порой за примитивность мышления, которое было присуще ее собственному поколению. Однако с дочерью, которая по-своему перенесла ранение отца, вроде бы установился полный контакт, но это знобко-беспокойное чувство по-прежнему не оставляло ее, а порой даже перехлестывало через край. Особенно это проявлялось ночами, ближе к утру, и она, с трудом проглотив чашечку кофе, ехала в свою Гнесинку.

Оставалась надежда, что облегчение придет во время класса музыки, который она вела в колледже, но зачастую не оправдывалась и эта надежда. И оттого, видимо, иногда срывалась едва ли не на крик бабы из коммунальной квартиры, чего вечерами опять-таки не могла себе простить.

…Войдя в кабинет и поздоровавшись с учениками, она обратила внимание, что вновь пустует стул Чудецкого, и этот в общем-то пустячный, казалось бы, факт еще сильнее обострил ее состояние внутренней тревоги. В Чудецком она видела будущего музыканта, занимаясь с ним, ставила на него как на будущую неординарную личность, которой еще будут аплодировать в Концертном зале имени Чайковского, и вдруг… Уже второй день не появляется в училище (с откровенным презрением относясь к бесцветно-тусклому слову «колледж», она продолжала называть училище имени Гнесиных училищем, и с этого ее не могли столкнуть даже упреки коллег в ректорате), а она не знает, что с ее учеником.

Ирина Генриховна покосилась на Стокова, который в этот момент раскладывал на пюпитре ноты:

– Староста, что с Чудецким? Не заболел, случаем?

По-юношески нескладный и длинный как жердь, Стоков оторвался глазами от нот, покосился на пустующее место и невразумительно пожал плечами:

– Чудецкий?.. Н-не знаю.

– Так кто же знать должен, как не староста? – вспыхнула Ирина Генриховна и тут же пожалела о своей несдержанности. Стоков хоть и староста группы, однако не пастух, поставленный ректоратом училища следить за своим стадом. К тому же, в отличие от того же Димы Чудецкого, которому не надо думать о хлебе насущном, Лева подрабатывает в каком-то детском саду, получая за это едва ли не копейки.

– Я… я выясню, – стушевался Стоков, и его торчащие уши стали пунцово-красными. – Я обязательно… после занятий… я позвоню ему.

– Не надо, – движением руки остановила его Ирина Генриховна. – Садись. Я сама позвоню.

Стоков снова уткнулся глазами в пюпитр, и только его уши, красные как разваренные раки, выдавали его состояние. И снова Ирина Генриховна обругала себя за несдержанность. Причем непонятно чем вызванную. Дима Чудецкий не первый, кто пропускает занятия, и винить в этом старосту… Господи, чушь какая-то! И еще подумала, что пора бы заняться по-настоящему и собственными нервишками, может быть, даже поплавать месячишко-другой в бассейне, когда ее Турецкий окончательно пойдет на поправку. Короче говоря, в нынешнем ее состоянии надо не слюни распускать, а начинать жить более активной жизнью. Да и дочери, кстати говоря, побольше внимания уделять. Недавно увидела на ее столе несколько новехоньких книг по юридической практике, невольно удивилась этому, а вот спросить у дочери, с чего бы это она на ночь глядя стала читать комментарий к Уголовному кодексу, забыла.

Она была недовольна собой, что тут же отозвалось на ее учениках, и оттого, видимо, занятия прошли довольно-таки скомканно. Кто-то постоянно фальшивил, у кого-то вообще ничего не получалось, хотя еще вчера она радовалась за своих учеников, и она позволила себе облегченно вздохнуть, когда занятия наконец-то закончились.

– Все свободны, – прощаясь, сказала она и, уже обращаясь к Стокову, добавила: – Лева, ты особо-то не шебурши, я сама позвоню Чудецкому. И еще… ты уж, пожалуйста, извини меня.

– За что? – расцвел пунцовой краской Стоков.

– Извини!

Когда осталась одна, достала из сумочки мобильник с записной книжкой, нашла домашний телефон Чудецкого. Рядом с ним был записан номер мобильного телефона его матери, с которой, судя по всему, по просьбе Марины Чудецкой, ее познакомил сам Дима, набрала номер домашнего телефона. Чудецкий был не из тех учеников, кто отлынивал от занятий по музыке, и если он второй день не появляется в училище, значит, приболел и лежит дома. Однако трубку никто не поднимал, и она вынуждена была набрать номер еще раз. Результат прежний – длинные гудки и никакого ответа.

Уже начиная волноваться по-настоящему и думая о том, что если бы Дима вдруг заболел, хотя в пятницу он был совершенно здоров, то он бы обязательно позвонил ей домой или на мобильник, Ирина Генриховна решила перезвонить часом позже, как вдруг ожил ее мобильник. Она невольно вздрогнула, и, как оказалось, не зря.

Звонок был от Марины Чудецкой, и по одному только ее голосу, наполненному тревогой, можно было догадаться, что с Димой что-то случилось и срочно требуется помощь. И еще Ирина Генриховна невольно подумала о том, что, видимо, не зря зациклилась сегодня на своем ученике, хотя, казалось бы, и без него хлопот выше крыши.

– Ирина Генриховна, дорогая… – голос звонившей буквально вибрировал от волнения, – Дима… Дима пропал.

– Это… это как – пропал?

– Ну ушел из дома – и нет его.

– Простите, а разве он не заболел?

– Заболел?.. – эхом отозвалась Чудецкая. – Нет! Нет-нет. Он совершенно здоров был. Да и вчера, когда я уезжала на работу…

– Простите, но я-то думала, что он действительно загрипповал и оттого уже второй день не появляется в училище. И сама только что вам звонила.

– Господи, да здоров он был, здоров! – едва ли не рыдала мать Димы. – И вчера, когда я уезжала на работу, он тоже собирался в училище. Я и вечером, когда вернулась домой, и ночью, когда глаз не сомкнула, и утром, когда обзвонила всех его друзей…

– Выходит, он еще вчера ушел из дома – и до сих пор от него ни звонка, ни привета?

– Да! Да, да, да!

– И часто с ним подобное случается?

– В том-то и дело, что первый раз.

– Что?.. – удивилась Ирина Генриховна. – Он ни разу не оставался ночевать у приятелей? Или…

Она хотела сказать «у девушки», но ее опередила Чудецкая:

– Господи, да не в этом дело, оставался он у кого-нибудь или не оставался! Конечно, случалось, что и дома не ночевал. Но… вы только поймите меня правильно. Договоренность у меня с ним: если у кого-нибудь остается или загулял не в меру, он всегда звонил мне и предупреждал, что ночью домой не придет или же придет поздно вечером. А тут… как в пропасть провалился.

Слушая взвинченный голос Чудецкой, Ирина Генриховна вдруг переключилась мысленно на свою собственную дочь, которая пока что ночует только дома, и невольно подумала о том, что не за горами тот час, когда она вот так же будет не спать вечерами, поджидая Нинку с дискотеки или со студенческой гулянки. И почувствовала вдруг, как сжалось сердце и болезненным холодком кольнуло под ложечкой.

– Простите, Марина Станиславовна, а вы… вы пробовали прозвониться Диме? Он же с мобильником не расстается.

– Неужто не пробовала! – совершенно глухим, неожиданно севшим голосом отозвалась Чудецкая. – Через каждые десять минут номер набираю.

– И что? Долгое, очень долгое молчание, тяжелый вздох и…

– Не отзывается, я… я уж не знаю, что и думать. Даже больницы все обзвонила.

– А в милицию… в милицию не обращались?

– Нет, – отозвалась Чудецкая и замолчала, видимо думая о чем-то своем.

– Но почему – нет? – удивилась Ирина Генриховна. – Если Дима пропал и не отзывается на мобильный звонок…

– Ну, во-первых, в милиции просто посмеются над тем, что совершенно взрослый парень не ночевал всего лишь одну ночь дома, а его мать-дура уже с ума сходит по этому поводу, а во-вторых… – Она замолчала, видимо не решаясь рассказать что-то глубоко тайное, может быть, даже очень неприятное, – наконец собралась с духом и негромко, будто боялась, что ее может услышать кто-то совершенно посторонний, сказала: – У Димы, как и у всякого творческого человека, маленькая склонность…

– К легким наркотикам? – чувствуя нарастающую заминку, подсказала ей Ирина Генриховна.

– Да, к легким, – торопливо подтвердила мать Чудецкого. – Он иногда с друзьями… баловства ради… – И уже чуть повысив голос: – Но вы-то откуда про это знаете?

– Да вроде бы как догадывалась.

– Догадывались?.. И… и что? Ирина Генриховна пожала плечами:

– Да в общем-то не увидела в этом ничего криминального. Студенты!

– Вот! Правильно! – взвился голос Чудецкой. – Вы не увидели в этом ничего криминального! Потому что вы музыкант. Интеллигент. А в милиции, простите меня за это слово, в каждом мальчике, который хоть раз выкурил сигаретку с планом, видят законченного наркомана. И стоит мне только обратиться к ним с официальным заявлением об исчезновении Димы, так они в первую очередь прокрутят всех его друзей и знакомых, среди которых есть и довольно неблагополучные ребята. А это… В общем, вы сами знаете, как легко замарать имя человека и как трудно его потом отмыть. И случись что с Димой… Ведь его же сразу поставят на учет в их наркоконтроль.

В словах Чудецкой была доля истины, и Ирина Генриховна не могла не спросить:

– Я могу чем-нибудь помочь?

– Да! Пожалуйста. Именно поэтому я вам и звоню.

– Чем?

– Ну-у, я знаю от Димы, что ваш муж – крупный человек в прокуратуре, так, может, он… по своим каналам…

– Но он сейчас в госпитале, – может быть, излишне резко ответила Ирина Генриховна. – И-и… и я не знаю, сможет ли он сейчас хоть чем-то помочь.

Измученная исчезновением сына, Чудецкая, видимо, надеялась на совершенно иной ответ, она надеялась на помощь, и слышно было, как она хлюпнула носом:

– Простите, я не знала. До свидания.

– И все-таки, – остановила ее Ирина Генриховна, – я попробую переговорить с Александром Борисовичем.

– Но ведь он же…

– Сегодня я буду у него и вечером перезвоню вам по домашнему телефону.

– Может, лучше по мобильнику?

– Хорошо.

Перед тем как покинуть Гнесинку, Ирина Генриховна позвонила матери Димы Чудецкого:

– Что-нибудь прояснилось? В ответ только глухой стон.

– А вы всех его знакомых обзвонили?

– Тех, кого знала и чьи телефоны нашла в его записной книжке. И ребят, и девчонок.

– Так он что, оставил книжку дома? – насторожилась Ирина Генриховна.

– То-то и странно, – уже совершенно сникшим голосом ответила Марина Станиславовна. – Обычно он ее с собой таскает, вместе с мобильником, а тут… мобильника нет, а записная книжка и кейс с учебниками дома.

Это уже было более чем странно, и все-таки Ирина Генриховна попыталась успокоить мать ученика как могла:

– Постарайтесь успокоиться, всякое бывает. Я сейчас еду к мужу, он обязательно постарается вам помочь.

Хлюпанье носом и невнятно-тихое:

– Спасибо вам. Буду очень благодарна.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю