Текст книги "Золотой архипелаг"

Автор книги: Фридрих Незнанский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

МИХАИЛ РОМОВ – РУСЛАН МАЛЮТИН. СЛУЖЕБНЫЕ НЕУРЯДИЦЫ

– По-моему, Руслан Олегович, – высказал свое мнение следователь Михаил Ромов, кладя папку с делом на стол своему начальнику, – старпом генпрокурора думает, что мы тут даром хлеб едим, груши околачиваем.

Судя по внешности Ромова, он-то груши не околачивал: при его росте, зашкаливающем за метр девяносто, не составило бы труда сорвать с верхушки грушевого дерева любой плод. Длинная костистая фигура Михаила увенчивалась, как трость набалдашником, неожиданно полнощекой, словно от другого человека позаимствованной, головой. Небольшой, слегка кривобокий, в очках с тонкой оправой Малютин, имеющий вид типичного бюрократа, разве только без нарукавников, являл полную противоположность своему подчиненному. Разные внешне, они превосходно ладили между собой. А выволочка, полученная ими совместно от старшего помощника генпрокурора, и подавно способствовала взаимопониманию.

– Все проверяют и проверяют, – высказался прокурор Северного административного округа Москвы Малютин. – Еще ругаются, почему долго работаем. Их бы на наше место. Этот Лейкин – важная шишка, вот все и зашебуршились. Из-за бомжа Васи не стали бы нас трясти.

По-своему Руслан Малютин был прав. Игорь Лейкин был одним из наиболее известных и уважаемых членов московского адвокатского сообщества. Его подзащитными были глава одной из демократических партий, один из руководителей государства, известный певец и Маргарита Николаевна Ганичева, хозяйка фирмы «Подмосковье-агро». Но того, кто напал на Лейкина в его собственном доме, не остановили ни громкое имя жертвы, ни слава знатного юриста... Впрочем, что значит «не остановили»? Напрашивалось предположение, что причиной покушения на убийство стала профессиональная деятельность известного адвоката. От этой печки взялось танцевать следствие, и даже старший помощник генпрокурора, нечаянно нагрянувший в прокуратуру Северного административного округа, не смог сказать, что в своем предположении они были не правы.

Да, Саша Турецкий сюда наведался и несколько часов уделил изучению материалов. Он знакомился не только с документами, но и с фактическими обстоятельствами дела... дела обычного, можно сказать, житейского. Было известно, что за 2005 год следственный аппарат прокуратуры страны закончил расследование свыше 161 тысячи уголовных дел, в том числе около 27 тысяч убийств. Статистика не радует, не утешает... «А еще всех рождаемость беспокоит! Необходимо срочно уменьшить преступность, и демографические показатели страны сразу улучшатся», – посоветовал Александр Борисович неизвестно кому: возможно, президенту, возможно, себе. А после с головой зарылся в материалы лейкинского дела, не радовавшего его точно так же, как статистика.

Нельзя сказать, что оперативники и следователи били баклуши. Напротив, чтобы найти покушавшихся на Лейкина, были проведены, пожалуй, все мероприятия, которые положены по этой категории дел. Выезд на место происшествия, допросы свидетелей, коллег и родственников потерпевшего, назначение экспертиз и прочее. Но при всем при том расследование не продвинулось вперед ни на шаг! Ни милиция, ни прокуратура так и не вышли на след преступников и их вдохновителей.

– Как могло такое случиться? Почему? – сурово спрашивал Александр Турецкий Ромова и Малютина, которые чувствовали себя двоечниками, вызванными к директору. – Потому, – не дождавшись ответа от «двоечников», объяснил он, – что современные прокуроры и следователи перестали гореть на работе, как это было в наше доброе время. Слов нет, прокуроры, следователи, оперы работают, проводят элементарные следственные действия. Но делают только «от» и «до», а суть проблемы – полное раскрытие преступления, с установлением не только исполнителей, но и заказчиков, и истинных мотивов злодеяния, их уже не колышет...

Когда вышестоящая инстанция снимает стружку с нижестоящей, обижаться не полагается. Но Ромов и Малютин тем не менее обиделись.

– Как же это «не колышет», Александр Борисович? – подал надтреснутый голос Малютин. – Нас очень даже колышет. Но ситуация трудная, обстановка складывается для следствия неблагоприятно. Убийцу почти увидела консьержка, но она, как назло, как раз в это время в своей каморке возле лестницы пила чай...

– Элитный дом называется, – вставил Михаил. – За что жильцы только платят этим консьержам? За то, что они чаи распивают? Лично я бы после убийства платить перестал.

– Значит, консьержка виновата. – Александр Турецкий вложил в эту реплику максимум иронии, на которую был способен. Однако Ромов и Малютин были лишены чувства юмора, а возможно, в присутствии начальства оно у них не проявлялось – одним словом, они восприняли сказанное исключительно в прямом смысле, и ни в каком другом.

– Конечно, виновата, – упрямо гнул свою линию Руслан Олегович. – За то время, что она чаи гоняла, можно было полдома переубивать. Проходи, кто хочет!

Из материалов дела Александр Борисович понял, что убийца, очевидно, вошел в подъезд, находившийся под охраной консьержки и кодового замка, в компании молодых людей, пришедших на день рождения к другу. Желающие как следует отпраздновать день рождения явились уже изрядно поддатыми, и словесный портрет подозреваемого в убийстве получался у них таким, что можно было арестовывать первого встречного – не ошибешься.

– Но она же могла обратить на него внимание, когда он выходил, совершив покушение на убийство? – Против воли Турецкий втянулся в распри вокруг консьержки.

– Могла, но не обратила! – триумфально подытожил Ромов. – Показания дает, что вроде блондин, но может, ей только так кажется. Никакого фоторобота составить не удалось...

– Блондин, говорите? А черного ботинка она случайно не приметила?

В ответ на эту топорную шутку Ромов с Малютиным все-таки рассмеялись. А Турецкий подумал, что на этих гавриков надежда плоха. Главная надежда на то, что Игорь Лейкин придет в себя и сможет дать хоть какие-то показания. И эта надежда день ото дня крепла, по мере того как состояние больного Лейкина улучшалось. Врачи давали твердые гарантии, что он будет жить.

МАРГАРИТА ГАНИЧЕВА. СТРАТЕГИЯ МЕСТИ

Из недавнего прошлого

Маргарита Николаевна Ганичева рвала и метала от ярости. Никогда еще за долгие годы, в течение которых она имела основания считать себя человеком сильным и самодостаточным, никто не смел делать из нее дуру! Да еще так откровенно, с таким вопиющим нахальством... Ну правильно, Андрей и в дни их молодости считал, что все женщины дуры. Андрей, проклятый Андрей! Из какого зловещего тумана он сгустился, как образовался на ее пути? Но, видно, она и впрямь не так умна, как предполагала, если хоть на минуту способна была поверить, что он в состоянии растрогаться при виде взрослой дочери. Сцена свидания Алисы с отцом торчала в памяти, точно впившаяся под ноготь заноза, вгоняя Ганичеву в бессонницу, не поддающуюся лекарствам. С Алисой она с того дня разговаривала мало и подчеркнуто холодно, но вежливо, во избежание скандала: дочь достаточно убедительно дала матери понять, что последнее слово отныне будет оставаться за ней. С Бутраковым они пока не встречались: возможно, если бы Маргарита Николаевна, сделав над собой усилие и обливаясь злыми слезами, рассказала бы ему всю подоплеку этого дела, наводившего синяки под ее глаза, он сумел бы ей помочь... Но, во-первых, на Бутраковав последнее время, точно снег на голову, обрушилась куча собственных неотложных околонефтяных хлопот. А во-вторых, он уже помог ей, выяснив у областных руководителей, кто ведет подкоп под «Подмосковье-агро», и шестое чувство сигнализировало Маргарите Николаевне, что на ближайшее время лимит помощи исчерпан. Прости, любимая, дружба дружбой, а табачок врозь. В том, что касается деловых вопросов, для Бутракова не играло никакой роли и то, что она – его законная жена, и то, что им хорошо вместе. Он умел разводить личную и профессиональную сферы. Должно быть, поэтому постоянно выигрывал.

Маргарита Николаевна не чувствовала себя способной последовать бутраковскому примеру. Но в том, что касалось Андрея Акулова и его «Русского земельного фонда», личное для нее переплеталось с профессиональным до такой степени, что хотелось выть. Если бы во главе конкурирующей фирмы стоял другой, посторонний человек, Ганичева, быть может, и отступилась бы: у нее в голове четко функционировал механизм, просчитывающий убытки и выгоды каждого предприятия, и если убытки преобладали, она не стеснялась дать задний ход, и плевать ей, что об этом думали окружающие. Но в данном случае все обстоит по-другому. Затронута ее честь... ее женская честь! Маргарита Николаевна уже не вспоминала, что идея повергнуть ниц Акулова, предъявив ему дочь, принадлежала ей. У нее сложилось не имеющее ничего общего с действительностью, но непобедимое убеждение, будто конкуренты нарочно затащили ее за город, на это снежное поле с шатающимися под ветром былинками, выставили на посмешище, унизили, надругались... Спасибо, что не изнасиловали. Хотя разве то, что пришлось ей пережить на этом заснеженном клочке земли, где некогда близкие ей люди – единственная дочь и отец дочери – грубо растоптали ее планы, не может быть отнесено к разряду духовных изнасилований? Все старые раны вскрывались с отчаянной болью. Сломанная рука... идеально слепленный из раздробленных кусочков, но все же не целый, нос... оскорбления... «женщина способна пробиться в бизнесе только сладким местом»... А вот и нет, господин Акулов! Вы убедитесь, что в бизнесе женщина может выступить настоящим соперником мужчине... и одолеть его!

Маргарите Николаевне сразу стало веселей: ярость, выжигавшая ей нутро, направилась в конструктивное русло. Это положительно отразилось даже на ее внешности: в глазах заплясали изумрудные огоньки, все лицо как-то подтянулось, стало жестче и энергичнее, как у полководца перед боем. Ганичева и была полководцем. Она составляла план предстоящей военной кампании.

Одним сражением здесь не обойдешься, так что поле боя тоже получится не одно. Прежде всего, нужно проводить действия на местности, то есть на территории колхоза «Заветы Ильича». Она пошлет своих брокеров улещать колхозников, жужжать им в уши о выгодности продажи земли «Подмосковью-агро», посулить председателю кругленькую сумму... Второй фронт придется открывать в Московском областном арбитражном суде. Для этого Маргарите Николаевне понадобится хороший адвокат. Хороший – это не обязательно знаменитый. Это значит, изощренный в юридической казуистике и достаточно беспринципный, чтобы пойти на нарушение закона ради защиты интересов своего клиента. Ну и, помимо всего прочего, обрабатывать областных чиновников, которых, по всей очевидности, успел перетянуть на свою сторону «Русский земельный фонд». Объем работ испугал бы любого матерого бизнес-флибустьера, но Маргарите Николаевне, наоборот, полегчало. Работы она никогда не боялась. Если что ее и пугало, так это вынужденное бездействие.

Адвоката Маргарита Николаевна выбирала придирчиво, сперва загоняв до седьмого пота свою информационную группу, затем тщательно наводя справки о предложенных ими кандидатурах. Окончательный выбор она сделала на основании личного знакомства. Член адвокатской палаты Москвы съел не одну стаю собак на профессиональном поприще, и хотя то, как он представлял интересы некоей тележурналисточки, на которую публично накричал знаменитый певец (нашумевшая реплика о «красной мини-юбочке»), могло отвратить некоторых серьезных клиентов, Ганичеву это не отпугнуло. Адвокат ей понравился: бойкий, манеры – наступательные, энергия – так и прет. Небольшого роста, плотного телосложения, с рыжеватой бородкой, с привычкой оттопыривать двумя пальцами пиджак... Что-то в нем улавливалось от карикатурного Ленина, от Ильича второстепенных памятников и анекдотов, но стоило адвокату заговорить, карикатурность исчезала. Вспоминалось, что настоящий, исторический Ленин был пламенным трибуном, способным увлечь широкие массы и повести их за собой. Что-то похожее требуется и от адвоката.

Итак, Маргарита Николаевна быстро нашла общий язык с адвокатом, который охотно согласился выступать как представитель истца, то есть компании «Подмосковье-агро», принадлежащей госпоже Ганичевой. Ответчиком являлась фирма «Русский земельный фонд». Реальным хозяином этой компании был известный богач с криминальным прошлым Андрей Васильевич Акулов, по кличке Акула. Когда Маргарита Николаевна узнала, что репутация ее бывшего возлюбленного изрядно подпорчена и это ни для кого не секрет, она испытала смутное удовлетворение: по крайней мере, ее фирма чиста от связей с криминалом! Правда, иногда приходится прибегать к мерам не вполне законного порядка – ну так все-таки это не то же самое, что опора на откровенный бандитизм.

Погода стояла холодная, зимняя, а на душе у Маргариты Николаевны заливались майские соловьи. Ну смотри у меня, Акулов! И пусть ничего еще толком не сдвинулось с места, она верила: сдвинется. Под ее напором махина судопроизводства заскрипит, повернется и... и принесет желанные результаты. И старые раны затянутся. Маргарита Николаевна не знала, как другие женщины залечивают раны, нанесенные некогда любовниками, но про себя она точно знала: подмосковной драгоценной землей. А по-другому – никак.

ИГОРЬ ЛЕЙКИН. ШАГИ КОСТЛЯВОЙ

В отдельной палате Института нейрохирургии имени Бурденко, освещаемый светом ночных ламп, видимых через стеклянную часть стены, на койке под одеялом неподвижно вытянулся человек. Когда мы говорим, что он был неподвижен, мы имеем в виду полнейшую неподвижность: даже движения грудной клетки, обычно бессознательно выполняемые человеком постоянно, за него осуществлял аппарат искусственной вентиляции легких. Этот человек казался мертвым, но не был мертв: вопреки осуществлявшимся обычно прямо возле него врачебным рассуждениям о том, останется он в здравом уме или нет, он понимал больше, чем можно было бы предположить относительно этого полутрупа с забинтованной, смахивающей на капустный кочан, головой.

Разумеется, мысли, проносившиеся под этими бинтами, под поврежденными и заново сложенными костями черепа, были довольно-таки прихотливы. Человек не знал, как его зовут, и если бы ему сказали: «Ты – Игорь Лейкин», – он не узнал бы себя в этом случайном сочетании звуков. Но сфера зрительных образов не пострадала – некоторые из них утешали, другие сводили с ума. Он обнаружил в себе способность видеть с закрытыми глазами, причем глядя не из своего тела, не с койки, а с высокой точки, как бы зависнув в углу между растрескавшимся потолком и неаккуратно крашенной стеной. Таким заковыристым акробатическим образом он видел жену, которая примерно раз в три дня заходила, в халате и шапочке, как заправский врач, убеждалась, что для него делается все возможное, и уходила. Не задерживаясь для того, чтобы умыть, подобрать на полотенце скатившуюся из угла рта струйку слюны, погладить, подержать за руку – это работа медсестер, им за это деньги платят, а она должна спешить, у нее дела. Он захотел узнать, что сейчас делает эта женщина, которая его и притягивала, и раздражала, – и моментально увидел ее перед экраном телевизора, на ее половине их общей вместительной квартиры. Она полулежит на диване в домашних брюках и рубашке с английской надписью, смолит сигарету за сигаретой и давит окурки о дно металлической пепельницы в виде черепа. Он помнил, что это ее любимая пепельница, которая раньше не вызывала у него протеста, но сейчас символика показалась ему страшноватой, будто сигаретами жена прижигала его и без того плавящийся в огне мозг. Экран телевизора находился вне поля зрения невидимого наблюдателя, но, судя по воплям и выстрелам, показывали боевик... Впрочем, не обязательно боевик: жена обожала все разновидности кровавого мочилова, от восточных единоборств до «Резни бензопилой по-техасски». В этой женщине было много мужского, у нее был жесткий логический ум, она вообще была крайне необычна для существа ее пола, который он в целом невысоко ценил, полагая, что типичной женщине недостает безумия, тогда как глупости в ней, как правило, слишком много. Но сейчас он предпочел бы, чтобы в его жене было побольше женственного и чтобы, вопреки логическому соображению, что она не медик и ничем ему помочь не может, она глупо, по-бабьи, сидела рядом с его койкой дни и ночи напролет. Если бы она была рядом, он меньше боялся бы... Чего боялся? Зрительные образы не подсказывали, чего именно, но от этого страх только увеличивался: опасность, которой не видишь, вдвое страшней.

За стеклянной частью стены находился пост круглосуточного наблюдения. Совсем молоденькая медсестричка с рыжими волосами, торчащими из-под зеленой хирургической шапочки, поглядывала то в раскрытую перед ней толстую растрепанную книгу, частично замаскированную историей болезни (очевидно, на случай, если начальство наведается), то за стекло. Примерно через час придется идти к этому тяжелому больному: измерять ему пульс и давление, делать укол... Металлическое дыхание аппарата искусственной вентиляции легких доносилось даже сюда, а значит, с ИВЛ все в порядке. Надо полагать, и с больным все будет в порядке: на обходе завотделением подтвердил, что состояние стабилизировалось. Может быть, пострадавший останется идиотом или будет частично парализован, но жить будет, а с медицинской точки зрения это главное. Как и врачи, рыжая медсестричка не верила, что человек, часть мозга которого оказалась размозжена в кашу, способен мыслить, однако это было так. Он вспоминал, сравнивал, делал выводы.

«Я сам виноват, что сейчас остался один, – размышлял он, – это я перемудрил с нашей семейной жизнью, с самого начала настаивая на полной свободе». Конечно, его можно было понять: до этого брака он уже был один раз женат – и чуть не спятил от постоянного контроля: куда пошел, сколько выпил, с кем обнимался, почему на десять минут задержался с работы... Поэтому выдвинул условие: каждый свободен вести личную жизнь на стороне и не вмешивается в личную жизнь другого. Впоследствии, затевая роман с очередной длинноногой красоткой, он радовался, что внес в их с женой устное предсвадебное соглашение этот пункт. Но тогда он был здоров, силен, богат и имел все возможности пользоваться свободой. А сейчас, когда он беспомощен, когда даже собственные легкие ему не повинуются, а значит, и не принадлежат, ему не нужна свобода, ему нужна только защита... Вот в чем загвоздка-то: заключаешь контракте расчетом на одни условия, а действовать он начинает совсем в других. Вот тут только и понимаешь, на чем ты лопухнулся.

Слово «контракт» связывалось в его плывущем, слабо удерживающем предметы и события сознании с чем-то очень плохим – он как будто даже оцарапался, дотронувшись до этого слова. Меньше всего ему хотелось дознаваться, что за контракт он заключил, когда и с кем: лучше оставить все как есть, безопаснее будет не выяснять... И в то же время сохранная часть его мозга утверждала: придется выяснить. Только так он может еще помочь себе выжить. Или, по крайней мере, понять, почему он умирает... А! Что это? Нестойкая мысль переключилась с контракта, о котором он ничего не помнил, на какой-то звук внешнего мира. Это был мерзкий звук, хотя, казалось бы, вполне обычный – одним словом, это были человеческие шаги. Но почему они такие осторожные, излишне мягкие, старающиеся заглушить сами себя? В заколдованном сонном дворце ночного Института нейрохирургии не положено раздаваться таким шагам. Ну, понятно, если ходячий больной среди ночи покинет койку, чтобы наведаться в туалет, – но в данном случае незачем скрывать своих намерений, дай передвигаются здешние больные, как правило, громко, неаккуратно, скребя и возя ногами по линолеуму, больше заботясь о поддержании равновесия, чем о соблюдении тишины. Ну, понятно, если медсестра, у которой на пульте замигала сигналом вызова красная лампочка, вскочила, чтобы бежать оказывать первую помощь, – но тут-то уж и подавно шаги будут отчетливыми, торопливыми. Ну, понятно, в конце концов, если навыков медсестры для оказания первой помощи оказалось недостаточно и пришлось вызывать дежурного врача, – но врач, скорее всего, поспешит в палату отчетливой деловитой походкой, на ходу расспрашивая о симптомах, а если дело худо, то не исключено, что и матерясь... Нет, тихие, осторожные шаги несли угрозу. Недвижный человек в отдельной палате подозревал, что угроза относится к нему. И хотя тот, кто производил этот негромкий тревожащий звук, был довольно-таки далеко, его приближение становилось неотвратимо.

Лежащий подумал, что дело не так уж плохо: за ним установлено круглосуточное наблюдение, из-за стекла на него смотрит медсестра... Но как раз в этот момент рыжая медсестричка, которой окончательно наскучили и дежурство, и украдкой читаемый из-под истории болезни учебник, глубоко зевнула и уронила голову на скрещенные поверх стола, как у прилежной ученицы, руки. «Я только минуточку, – надо полагать, умоляюще сказала она себе, – одну только минуточку подремлю, нет, даже просто прикрою глаза, а спать не буду, а то свет лампы очень уж надоел...» Но потребности молодого, здорового организма берут свое, и спустя полминуты со звуком металлических легких смешалось ровное сонное дыхание рыжеволосой девушки.

Лежащий, догадавшись, что в лице медсестры лишился единственной защиты, нырнул в ужас, даже намек на который ранее ему не приходилось испытывать в самых сложных ситуациях. Ну да, совершенно верно, тогда он был здоров, на своих ногах, его легкие сами по себе исполняли будничную работу дыхания, в его распоряжении был мозг, нафаршированный юридической премудростью, и связи с людьми, которым был нужен он и которые поэтому были рады оказаться нужными ему... Сейчас он был наг и уязвим. И он заторможенно прислушивался к шагам, которые приближались к его палате. Наступал критический момент всей его жизни. Ему хотелось плакать, хотелось попросить прощения у всех, кого обидел, кому перешел дорогу, – а ведь этот список был так длинен, что на извинения и суток не хватило бы... Ему хотелось, чтобы жена вдруг оказалась рядом, перенесясь каким-то чудом от своего широкоэкранного телевизора. Он сказал бы ей, что со студенческих времен любил ее, только ее одну, а бесконечные любовные интрижки с глупенькими куклами Барби и девочками-манга – это все было вследствие отчаяния, из-за ее равнодушия к нему, законному супругу, для того, чтобы вызвать с ее стороны хотя бы ревность... Пусть это была и неправда, в данный момент он мечтал, чтобы она услышала, поверила и после – когда все закончится – не вспоминала о нем плохо. «Не поминайте лихом» – какое простое и какое невыполнимое пожелание...

Но что это? Какое облегчение: шаги остановились. Фу-у! Того, кто нес ему (теперь это ясно вырисовывалось) смерть, кто-то о чем-то спросил. Тот ответил. Может быть, его остановят? С заледеневшими слезами, которые все равно не пролились бы из пересохших глаз, лежащий молил: остановите его, арестуйте его! Он убийца, он враг! Неужели это непонятно? Оказывается, непонятно: диалог шел в мирных, спокойных тонах. Потом встретившиеся разминулись: один пошел в свою сторону, другой – убийца – в свою. Туда, куда двигался раньше. Намеченным курсом, не отклоняясь ни на один галс.

Контракт, пришло в голову лежащему. Конечно, контракт. Который он заключил неизвестно когда, неизвестно с кем... Нет, как раз «с кем» – известно: с той, которая отнимает жизнь. Существовала вроде бы и другая, не менее могущественная фигура – не «она», а «он», но такой же сильный и беспринципный. Почему тот, кто поплатился за эти шахматные комбинации половиной своего мозга, стал на сторону одной фигуры, помогая ей бороться против соперника, который был ничем не лучше ее, лежащему сейчас было неясно. Он даже не мог представить себе их лица – их человеческие лица, имеется в виду. Но разве у них – человеческие лица? Не иллюзия ли это? Когда лежащий пытался вспомнить обстоятельства, которые привели его к смерти, ему представлялась какая-то зловещая чепуха... Аквариум. Нуда, скорее всего, это был аквариум, но очень вместительный, похожий на эту палату с одной стеклянной стеной, только там все стены были стеклянные. В аквариумах обычно делается подсветка, чтобы наблюдать за жизнью рыб, и здесь кое-где горели лампочки, но очень редкие, напоминавшие слабые фонари среди густой ночной листвы и оставлявшие огромные неосвещенные пространства. В этих пространствах что-то клубилось, там кипела какая-то борьба, взметывались то хвосты, то плавники, вылетали обрывки водорослей и скелеты мелких рыбешек, время от времени выползала расходящаяся сигаретным дымом струйка, на свету приобретающая красный цвет. Все это было гнусно и страшновато, но по-своему интересно, и он прилип лицом к стеклу аквариума, силясь поподробнее обозреть, что там творится в темноте. И вдруг отпрянул! Прямо на него с другой стороны стекла ринулась разверстая пасть. Ну и морда, одни зубы! Окровавленные, вот и кусок непережеванного мяса застрял между передними клычищами. С такими челюстями невозможно договориться. Можно отсрочить свою смерть, но все равно рано или поздно до тебя доберутся. Тебя сжуют...

«Меня сжуют», – испытывая смертную тоску, сказал в глубине своего поврежденного мозга лежащий, когда дверь в палату открылась, пропустив шаги, несущие уничтожение. Собирая последние силы, он послал мысленный импульс медсестричке, которая спала, разметав рыжие волосы, – зеленая шапочка свалилась во сне. И достиг цели: девушка, вздрогнув, приподняла голову. Какую-то долю секунды лежащий торжествовал победу. Он выиграл! Его не убьют!

Рыжая девушка, которую звали Алла, приподняла голову. Ее затуманенные нездоровым, при электрическом свете, сном серые глаза, привычно обращенные в сторону стеклянной стены, вобрали образ человека в белом халате, склонившегося над койкой тяжелобольного. «Врач в палате, значит, все в порядке», – сигнализировало профессиональное сознание, и Алла снова уронила голову на стол, подмостив зеленую шапочку под щеку. Проснувшись окончательно, она и не вспомнит обстоятельств этого мимолетного пробуждения.

А окончательно проснулась Алла чуть позже, после того, как дверь в отдельную палату снова закрылась, и шаги, на этот раз удаляющиеся, затихли в гулкой дали коридора. Аллу разбудил не какой-либо резкий звук, ее разбудила тишина. Тишина, в которой больше не слышалось шумного металлического дыхания искусственных легких.