Текст книги "Убийственные мемуары"

Автор книги: Фридрих Незнанский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Ну что ж, очень жаль. – Причем произнесено это было таким тоном, как если бы говорилось уже далеко не первый раз.

Ракитский молча развел руками – и тоже как будто механически, как будто не в первый раз. Обоими мужчинами были произнесены несколько фраз об уникальной, присущей только Хатуму экспрессии, работе с темперой и игрой светотени. И еще были какие-то нюансы, которые Андреев за давностью времени вспомнить уже оказался не в состоянии, но которые тогда неминуемо привели его к мысли, что «поклонник иранской живописи» пытался купить «Степень отчуждения», однако Ракитский остался непреклонен. И дело тут явно было не в цене. После ухода коротышки Ракитский обмолвился, что он предлагал за «Степень отчуждения» больше ее реальной стоимости. Больше эта история никак не проговаривалась, однако же Андреев был убежден, что посетитель дилетантом не являлся. И еще что характерно: на висевший рядом «Вечер в Полянове» («Вечер в Поленове») «поклонник иранской живописи» даже не взглянул.

Уж не ее ли он и приходил на самом деле присматривать? Тогда понятно, что он мог предлагать любые цены – тут важно было не купить, а определить позицию Ракитского, а она оказалась незыблемой: ничто не продается.

Самое замечательное во всей этой беседе Грязнова с Андреевым было то, что Сазонов, синхронно зарисовывавший себе в этюдник вспоминаемые Андреевым черты, даже не показывал их свидетелю, как это обычно происходит в создании фоторобота: путем постоянной корректировки на предполагаемое лицо наносятся те или иные брови, нос, глаза, взвешиваются пропорции… Ничего подобного в данном случае не было. Но зато, когда разговор завершился и Сазонов продемонстрировал конечный результат, профессор только открыл рот. Грязнов получил большое удовольствие и втайне самому себе мог признаться, что, в сущности, ради этого вот момента он сюда и приезжал.

А Турецкого в это время занимало другое совпадение – не убийство Капустина в Озерске (он не столько не сомневался в том, что Грязнов с ним разберется, сколько надеялся на это), а вот этот самый удар по голове, который он сам получил в прихожей квартиры Ракитского. И удар от кого?!

Совпадение, состоявшее в том, что мелкий бандит из подмосковной группировки, делом которой так или иначе занимались и Грязнов, и Турецкий, оказался на пути следователя Генпрокуратуры, действительно было неординарным. Скажем, тот же Мишка Федоренко был совершенно им изумлен и при каждом телефонном разговоре интересовался, что Александр Борисович думает по этому поводу.

Но Турецкий знал, что совпадения бывают и более фантастические. Сейчас его больше волновали другие вопросы: во-первых, ждал ли Симиренко его в квартире Ракитского или пришел туда по своим делам? Хотя тут все ясно: он, конечно, пришел сам по себе. А во-вторых, и в главных, – откуда у гражданина Симиренко, ныне, увы, покойного, оказался ключ от квартиры гражданина Ракитского, ныне, увы, также покойного.

Экспертиза, которую провели грязновские умельцы (Вячеслав Иванович категорически выговорил себе право решать подобные технические вопросы, а у Турецкого еще не было достаточно сил, чтобы возражать), так вот эта экспертиза определенно подтвердила, что ключ, с помощью которого вошел в квартиру Симиренко, был сделан с образца, лежащего дома у дочери Ракитского. Но при этом еще предыдущая экспертиза подтвердила, что в день убийства Ракитского замок никакими посторонними ключами, дубликатами, не открывался. Странное какое-то выходило ограбление. Одно дело, грабитель, подготовив отмычку, ждет, пока хозяин уйдет из дома, чтобы спокойно открыть дверь, но в данном-то случае выходит, что Ракитский открыл дверь своему убийце сам. Сантехник Василюк? Но у него, кстати, и алиби появилось, сомнительное правда, но все как у людей – любовница, сварщица из соседнего РЭУ. Да и не тянет он на похитителя Левитана…

Зачем, ну зачем надо было воровать ключ у Ольги Ракитской, делать дубликат (нешуточная, кстати, работа) – чтобы потом вовсе не использовать его?! Или Симиренко действительно ни при чем – в том, что касается убийства и похищения Левитана? Допустим, договорился с корешами, а потом проспал, они без него сработали, а он обиделся и потом снова приперся… Он что, идиот?! Кстати, очень похоже. Зачем простому уголовнику сложными путями добывать ключ, чтобы просто позвонить в дверь?!

Нет, ну чушь же какая-то выходит, абсурд полный.

Знает ли что-то об этом приятель Ольги, фитнесстренер? Кстати, он ведь так и не появился ни у себя дома, ни на работе. Ольга тоже ничего определенного о его местонахождении сообщить больше не смогла. Его квартира была взята под наблюдение, места, где он теоретически мог появиться, – аналогично. Но пока что никаких результатов это не дало.

И пока вопрос вопросов состоял в том, где был гражданин Симиренко утром 18 октября, примерно в десять часов, когда в своей квартире был убит Валентин Николаевич Ракитский?

«…В начале 1978 года я был представлен к правительственной награде – ордену Красного Знамени. Вручение состоялось более года спустя, когда я вернулся в Москву. После скромной, но очень волнующей церемонии я вышел на вечерние московские улицы, стоял февраль, было морозно, под ногами скрипел синеватый в свете фонарей снег, но воздух казался мне удивительно сухим и свежим. Я вспоминал октябрь 1978-го в военном лагере унитовского генерала Алтину Сапалалу, известного под кличкой Козел (надо заметить, что в Африке это слово не считается ругательством).

16 октября я получил приказ срочно выехать в лагерь Сапалалу. Унитовцы ожидали самолет с большой партией оружия, готовилось крупное наступление на правительственные войска с участием авиации ЮАР. Партию оружия сопровождал внедренный в штаб УНИТА кубинский патриот Эрнесто Руис. Эрнесто выдавал себя за наемника, уже пять лет он воевал на стороне УНИТА и пользовался абсолютным доверием унитовских генералов. Эрнесто удалось добыть очень важную секретную информацию о планах Джонаса Савимбы и его приспешников, которую нужно было как можно скорее передать руководству правительственных войск Анголы. Но работавший с ним связник, несмотря на все меры предосторожности, заразился тропической лихорадкой, и мне в срочном порядке пришлось его заменить. На пике сезона дождей мы обычно приостанавливали свои геологические экспедиции, дороги становились непроходимыми, реки разливались настолько, что деревни порой торчали из воды маленькими островками, а вокруг была сплошная красно-бурая водная гладь, по которой барабанил не прекращающийся сутками ливень. Но приказы не обсуждаются, я снарядил свой видавший виды джип, взяв с собой для маскировки только двух рабочих, и направился к лагерю Сапалалу, который находился в лесистой местности у северной оконечности Берега Скелетов. С самим Сапалалу я лично знаком не был, но военным консультантом в его лагере работал один из моих «клиентов» – Грегори Дулитл.

Мне не пришлось изобретать благовидного предлога для проникновения в лагерь. Джип намертво увяз в реке в трех километрах от пункта назначения, и часа два мы с моими рабочими пытались с помощью лебедки выдернуть его из грязи. У нас ровным счетом ничего не получилось, но зато нас заметил унитовский дозор. Естественно, нас задержали и до выяснения препроводили в лагерь. Издали завидев цэрэушника, который, несмотря на дождь, муштровал своих чернокожих подчиненных, я призывно замахал ему руками и уже через двадцать минут беседовал в просторной, почти непромокаемой хижине с генералом Сапалалу. Казалось, все складывается очень удачно, мы успели вовремя: самолет ожидался сегодня ночью. Дождь по всем местным приметам должен был к вечеру прекратиться, а взлетно-посадочная полоса – прорубленная в лесу широкая просека, специально устроенная на относительной возвышенности, – была совершенно свободна от воды. Хочу заметить, что африканцы – народ очень гостеприимный. Они столь же гостеприимны, как и беспощадны к врагам. Но если африканец уверен, что его гость не враг, каким бедным бы ни был дом, гость никогда не уйдет без угощения. На это я и рассчитывал. За довольно скромной трапезой – пресные лепешки и зажаренная на углях конина – мы просидели несколько часов.

Дулитл угощал меня джином и расхваливал генералу мои деловые качества. Генерал пребывал в приподнятом настроении и несколько раз поднимал тост за скорую и полную победу УНИТА и Джонаса Савимбы, который приходился ему близким родственником (кстати, в 2000 году по приказу Джонаса Савимбы Сапалалу был публично казнен). Уже начало темнеть, а темнеет в Африке мгновенно, но подчиненные генерала не торопились вытаскивать мой многострадальный джип. Все шло к тому, что мне придется остаться на ночлег.

Дулитл пригласил меня выйти покурить, подышать свежим воздухом, размять ноги. Он обрадовался моему неожиданному появлению, теперь ему не придется переправлять накопившиеся камни в Йоханнесбург. Я, конечно, не возил с собой денег для расчетов, это было опасно, но я никогда не обманывал своих клиентов, и Дулитл знал, что в любой удобный для него момент он сможет получить у меня оговоренную сумму. Мы стояли у хижины под навесом. Дождь, вопреки прогнозам, не прекращался, а только усиливался, налетали сильные порывы ветра, шумел и скрипел неразличимый в кромешной темноте лес. Не было видно ни звезд, ни луны. Было душно, я почти физически ощущал тяжесть нависших низко над землей иссиня-черных грозовых туч. Поговорили об алмазах. Когда Дулитл подносил ко рту сигарету и затягивался, света оказывалось достаточно, чтобы разглядеть его лицо. Оно было крайне озабоченным. Я спросил его, чем он озабочен. Американец не ответил, только усмехнулся:

– Не пора ли нам на боковую? Мы тут привыкли ложиться рано и вставать с первыми лучами солнца.

Естественно, он не собирался рассказывать мне о самолете. Наоборот, теперь, когда его камешки перекочевали в мои потайные карманы, а долг гостеприимного хозяина выполнен, он предпочел бы поскорее от меня избавиться. Но отправить меня без транспорта под дождем в ночной лес Дулитл, конечно, не мог. Он проводил меня в хижину в самом центре лагеря, достаточно далекую от взлетно-посадочной полосы, и предложил устраиваться на ночь. На деревянных, грубо сколоченных нарах там уже храпели двое унитовцев. Внутри стоял тяжелый, удушливый запах пота и испарений. Спать я, конечно, не собирался. Я сидел во влажной, буквально липкой на ощупь темноте, вспоминая подмосковный октябрь, сырые ельники, веселые березовые рощицы, усыпанные золотистой опавшей листвой, крепкие боровички и подберезовики на несуразно длинных ножках, неповторимый запах осени, летящие паутинки, шум ветра в высоте и бездонное синее небо, какое бывает только осенью. А ветер за стенами хижины только усиливался, дождь барабанил как заведенный. Просидев так около часа, я решил выбраться на разведку. На дальнем конце взлетно-посадочной полосы полыхал прикрытый от дождя навесом костер, рядом под тем же навесом – несколько человек. Они курили и безнадежно поглядывали вверх. Между хижинами, несмотря на ужасную погоду, прохаживались часовые, мне пришлось вернуться на свою лежанку.

А буквально через десять минут на лагерь обрушился настоящий смерч. Ветер срывал крыши, складывались, как карточные, ветхие домики, и в довершение всего с неба хлынул настоящий потоп. Унитовцы, застигнутые врасплох, беспомощно суетились: то бросались выносить из развалившегося склада оружие, то начинали что-то по-своему тараторить, очевидно, уговаривая богов прекратить безобразие. Дулитл отыскал меня в этом бедламе и утащил в совершенно сухой подземный бункер (еще бы ему не заботиться обо мне, ведь при мне были его камешки!). Места здесь оказалось достаточно человек для двадцати командиров, солдаты так и остались под дождем. А еще через час к разбушевавшейся водной стихии присоединилась огненная. На лагерь обрушился шквал мощных бомб, и только не менее мощные перекрытия бункера спасли жизнь мне и всем, кто со мной в тот момент был рядом.

Как потом выяснилось, из-за запутанных интриг в штабе Савимбы юаровские бомбардировщики, имевшие задание уничтожить передовую колонну правительственных войск Анголы, которые действительно должны были в ближайшие дни совершить рейд на позиции генерала Сапалалу, в качестве координат цели получили как раз расположение лагеря унитовцев. Около трехсот человек было убито в ту ночь в военном лагере, еще порядка четырехсот скончалось от полученных ран. Склад боеприпасов оказался взорван, почти вся боевая техника уничтожена. Но если вспомнить статистику той войны, то гибель семисот человек – это капля в море. За шестнадцать лет боевых действий до подписания мирного соглашения 1991 года с обеих сторон погибло более трехсот тысяч человек. Самолет с оружием и Эрнесто Руисом так и не прилетел – ни в ту ночь, ни в последующие. Прилетел другой самолет – за генералом Сапалалу и оставшимися в живых старшими офицерами. Дулитл выпросил у генерала разрешение взять меня с собой, но я отказался – предпочел вернуться в Йоханнесбург. С немалыми трудностями, но мне это удалось. А месяц спустя я узнал, что Эрнесто Руис был казнен по приказу Джонаса Савимбы, именно его обвинили в том, что юаровская авиация получила неправильные координаты для бомбометания. Кубинец-патриот стал еще одной жертвой этого доктора философии в камуфляже. А меня за проявленное мужество представили к правительственной награде…»

Через два часа после визита к Андрееву у Грязнова на столе лежали сведения о девяти московских и санкт-петербургских коллекционерах, четверо из которых были достаточно богаты и авантюристичны, чтобы попытаться любой ценой приобрести приглянувшуюся им вещь. Еще пятеро имели довольно темные знакомства в своем бизнесе. По каждому из них можно было провести детальную работу, но никто из них не был похож на имеющийся портрет. Конечно, не исключено, что дома у Ракитского был просто посредник, но трудно было не заметить, что профессор называл его именно коллекционером, он его идентифицировал сразу и навсегда именно таким образом, и Грязнов надеялся, что он не ошибся. В последних нескольких фразах, которыми обменялись потенциальный покупатель и несостоявшийся продавец, звучала достаточно специальная лексика, и натасканным дилетантом брюнет-коротышка никак не выглядел.

Сбор оперативной информации теперь продолжался вне рамок двух столиц, и количество подобных состоятельных и решительных людей в ближайшее время должно было возрасти. Но Грязнов думал уже вообще о другом. Если предположить, что «любитель иранской живописи» пришел к Ракитскому на самом деле, чтобы убедиться в том, что тот является владельцем картины Левитана, то о «коллекционере» можно и забыть. Это мог быть матерый профессионал со сносным образованием. Так где же его искать?

В 18.50 на стол Грязнову легли сведения о двух коллекционерах, единственных, как выяснилось, в России обладателях работ иранского художника Мануила Хатума.

Один из них, вернее, одна – известная московская галеристка, владелица выставочного зала «Третий глаз» Вероника Шустерман, второй – коллекционер из Екатеринбурга, некий С. И. Феклистов. У Шустерман было около десяти картин Хатума, у Феклистова – четыре и две скульптуры.

Грязнов дал поручение Екатеринбургскому уголовному розыску провести встречу с местным ценителем арабской культуры, а сам занялся прекрасной половиной – Вероникой Шустерман.

26 октября

На вопрос, где находился гражданин Симиренко в десять часов утра 18 октября, Турецкому смог ответить Ватолин. Он приехал уже после визита врача, который, третий раз обследовав Турецкого, поневоле пришел к выводу, что двойной перелом носа в сочетании с сотрясением мозга не является непоправимым ущербом для Генеральной прокуратуры. Рассерженный маловменяемым пациентом, доктор ушел, провожаемый растерянной Ириной Генриховной, последними его словами, долетевшими до уха Турецкого, были: «Да живите как знаете, если вообще выживете!»

После этого Турецкий необыкновенно взбодрился, потребовал кофе и решил даже предпринять вылазку во двор. Супруга справедливо полагала, что он напугает старушек у подъезда своими фингалами, которые превратились уже в нечто неописуемо разноцветное и которые дочка теперь называла «волшебными фонарями». Повязка на носу пока что тоже оставалась. Однако Турецкий был уже неудержим.

Во дворе Ватолин Турецкого и застал. Следователь в старых джинсах и ветровке осторожно прохаживался вокруг детской площадки, испытывая себя на прочность, пространство – на доступность. В зубах у Турецкого торчала сигарета, в желудке булькал кофе, птички, правда, не пели и вокруг была не весна, а совсем даже наоборот, но все равно жизнь удалась и сулила еще много чего хорошего. Вот так мы только и бываем счастливы, посетила Турецкого нехитрая мысль, – отнимут все, что могут отнять, или хотя бы покажут только, что могут это сделать, пригрозят, а потом вернут самую малость – и все, больше ничего уже и не надо.

Обычно непроницаемый Ватолин, увидев следователя, тоже заулыбался. Они присели.

– Ну как оно? – спросил Георгий Иванович.

– Живу, – ответил Турецкий, пожимая ему руку, и этим было сказано все, и в этом рукопожатии тоже было все – благодарность за помощь в нужную минуту и радость встречи с соратником.

– Давай на «ты», – предложил Ватолин. – И, не дожидаясь ответа, продолжил: – Хочешь – верь, хочешь – обижайся, но то, что ты там в ту минуту оказался, – большая удача для нас. Этого типа, Симиренко, видно, жадность сгубила – посчитал, наверно, что прошлый раз мало вынес. Он же не знал, бедолага, что ты распорядился все из квартиры Ракитского вывезти.

– Погоди, погоди. – Турецкий даже притушил сигарету. – Я еще так быстро соображать не могу. Ты уверен, что он там уже бывал?

Ватолин пожал плечами.

– Дактилоскопическую экспертизу твои работники проводили, не наши, так что я не знаю, находили ли какие пальчики дома у Ракитского…

– Нет, не находили, – прервал Турецкий, – в том-то все и дело, у нас прямых улик нет никаких. И свидетелей тоже нет. Почем мы знаем, что этот Симиренко – убийца?

– Наверняка не знаем, у трупа, как говорится, не спросишь, но его видели утром на Арбате, он там сигареты покупал – прямо на улице, в табачном киоске, продавец запомнил. У этого типа мелочи не было, и он пошел, доллары разменял. Одет он был в кожаную куртку и джинсы. Точно так же, как и во время нападения на тебя. Когда он покупал сигареты, было примерно без четверти десять, то есть за пятнадцать– двадцать минут до убийства.

– Мало ли кто когда на Арбате сигареты покупал? – фыркнул Турецкий, хотя внутренне затрепетал: неужели действительно сам убивец к ним в руки попал?! – Я там сам тонну никотина выкурил.

– Ну а ключ? – возразил Ватолин. – А ключ от замка «дибл», дубликат, снятый с ключа Ольги, – это не улика, что ли? Ну косвенная, конечно. Но ведь… Как иначе еще это все расшифровать? Откуда второй ключ? Вернее, третий?

– Но ведь им же так и не воспользовались.

– Не воспользовались? – Ватолин слегка изменил тональность, что в переводе на общечеловеческие жесты означало, что он выпучил глаза.

– Представь себе, есть заключение экспертизы. Вот это мне и покоя не дает.

– Да… Ну… ты, Саша, все-таки на ключе не зацикливайся, поймаешь кого надо, он тебе сам все объяснит.

– Это я понимаю… Георгий, а ты раньше знал о том, что существует второй ключ? – поинтересовался Турецкий. – Я в том плане, что Ракитский это не скрывал вообще? Мог кто-то посторонний эту ситуацию вычислить?

– Почему нет? Я, например, знал о втором ключе, потому что помогал ему Ольгу перевозить, когда у нее воспаление легких было, к нему домой. Если не ошибаюсь, примерно год назад, тоже осенью. Тогда он и решил, что надо второй ключ сделать. При мне, помню, Запискину, Ивану Христофоровичу, позвонил.

– А от Запискина утечки быть не могло? – наседал Турецкий. – Не мог он еще один дубликат налево сделать?

Ватолин улыбнулся.

– Ты с этим стариком не был знаком, да?

– Только слышал.

– Нет, Запискин – это была банковская гарантия. Тут в другом дело. Ключ столько времени у Ольги дома валялся, что могло все что угодно произойти. Весь фокус в том, что тот, кто с него дубль сделал, должен был знать, что за квартиру этот ключ открывает и что в ней хранится. Я прав?

Турецкий только сокрушенно головой кивнул. Потом пересилил себя, все-таки спросил:

– Скажи, только честно, у вас ведется следствие?

– Конечно, – вздохнул Ватолин. – А зачем иначе я бы продавцом сигаретами интересовался? Но ты не переживай, по-моему, наше следствие – это просто понты. Когда директор ДИСа узнал, что президент распорядился передать дело в прокуратуру, было проведено совещание, на которое пригласили ветеранов разведки, всего около двадцати человек. Что-то вроде совета старейшин. Который, разумеется, ничего не решает. Но для пущей коллегиальности директор пожелал выслушать их мнение. Ветераны сказали, что не хрен совать наш длинный нос туда, куда президент не велел. Директор правильно понял этот ответ, он вежливо выпроводил ветеранов и тут же распорядился создать следственную группу. Которую возглавил… я.

Турецкий изумленно посмотрел на собеседника.

– Ну да, – сказал Ватолин, – а ты как думал? В нашем ведомстве не щепетильничают. Если кто-то близко знал объект, тем лучше, по этой самой причине его не отстраняют от дела, а, напротив, засовывают в самую середину. Только вот сегодня утром я написал рапорт с просьбой разрешить мне передать все имеющиеся материалы в Генеральную прокуратуру.

Турецкий только руками развел. Это вообще было идеально – иметь такого союзника. Пожалуй, стоило получить по голове, чтобы все так удачно сложилось.

– Но почему ты это сделал, можешь объяснить?

– Потому что картина, которую утащили, никакой не Ян Соколовский, а что-то гораздо более ценное. И не смотри так на меня, я не знаю, что именно, но, когда мне это дело поручали, директор сказал, что пристрастие Ракитского к живописи было давно известно и на это смотрели сквозь пальцы. Во-первых, потому что контрабанда, которую он привозил, значила гораздо меньше той пользы, которую он приносил. А во-вторых, потому что картины Ракитский ввозил в страну, а не вывозил из нее! Ты спрашиваешь, Саша, почему я решил закрыть дело? Потому что я убежден, что это было ограбление. Тщательно спланированное, выверенное, хотя и не без последующих проколов, но – ограбление, элементарное ограбление. А раз так, то тут нужна сноровка уголовного розыска. А Грязнов за твоей спиной ни с кем работать по этому делу не станет. Я прав?

Турецкий кивнул с облегчением. Теперь, по крайней мере, в спину никто дышать не станет.

– Я, собственно, и искал тебя затем, – продолжил Ватолин, – чтобы об этом сказать наконец. Позвонил твоему Федоренко, он, правда, тот еще боец, телефон мне твой сотовый дать отказался, сказал, что ты обычно его все равно отключаешь, когда со свидетелями общаешься. Тут уж несложно было предположить, что ты к Андрееву поехал. Ну я насел на него, но он не подтвердил, тогда тем более в этом уверился и следом рванул: врать не стану, никакого предчувствия особенного у меня не было, просто хотелось поскорее по душам поговорить. Но, видишь, пришлось этот разговор отложить немного.

– Все равно очень кстати приехал, – сказал Турецкий. Он даже засмеялся, хотя это было и немного больно, потом объяснил причину своего веселья: – Я, знаешь ли, думал, что только в кино преступники возвращаются на место преступления. Повезло нам, что этот идиот вернулся. Хотя все-таки я совершенно не уверен, что это он убийца. Он ведь вполне мог быть одним из членов команды, которого обделили при разделе добычи, верно? Допустим, он разозлился и, имея ключ, пошел обратно, чтобы еще чем-то поживиться. Может такое быть?

Ватолин с сомнением покачал головой:

– За три дня картину, если это что-то серьезное и очень дорогое, конечно, не продать.

– Ну а если был специальный заказ? – предположил Турецкий. – Если был некий коллекционер-заказчик, пожелавший ее заполучить? В таком случае она может быть передана ему немедленно.

– В свое время, – сказал Ватолин, – у нас был создан отдел, занимавшийся среди прочих проблем теми, что были связаны с материальными ценностями из области культуры и искусства. Догадываешься, кто его создал?

– Ракитский?

Ватолин кивнул.

– Я думаю, что можно существенно сократить поиск, если мы перегруппируем силы. Почему бы тебе не поручить мне этим заняться? Вы же все равно с Грязновым сейчас начнете озерскую группировку копать? Ты можешь мне сказать, что это была за картина?

Турецкий не колебался ни секунды:

– Левитан. «Вечер в Поленове». – Ему даже было любопытно, какое впечатление это произведет на Ватолина.

Тот, однако, просто кивнул, очевидно, от Ракитcкого он вполне мог такое ожидать.

– Но это догадка, – объяснил Турецкий. – Просто догадка, хотя я в ней и убежден, но она пока что ничем не подкреплена. Может, твои эксперты ее заодно и подтвердят?

– Каким образом? – усмехнулся Ватолин. – У нас нет даже ее фотографии. Разве что после того, как саму картину найдем.

– Секундочку, – заволновался Турецкий. – Картина вместе со всем прочим имуществом была привезена из Германии! У меня есть свидетель.

– Кто? Сосед? Это просто слова. Ракитский мог так ему сказать, но совсем не значит, что так оно и было. Может, она и не пересекала границу.

– Но проверить-то можно, – настаивал Турецкий, – наверняка остались какие-то документы.

– Ракитский был в ГДР как дипломат высокого ранга. Имущество дипломатов никоим образом не досматривалось.

– Черт! Но может быть, все равно существуют какие-то списки…

– Ладно, проверю, – кивнул Ватолин.

– Георгий, а если бы ты продолжал свое автономное расследование, что бы ты сейчас стал делать?

– Обычные оперативные мероприятия и аналитическая работа. Теперь надо раскручивать Симиренко – связи, контакты, родственников, куда картину дел. Ну и заодно понять, какая тут связь с Ольгой, точнее, с ее хахалем. Я прав?

Турецкий кивнул: все было верно. Ватолин формулировал просто сейчас гораздо быстрее, чем Турецкий думал своей нездоровой еще головой.

– А ты чем займешься?

– Отосплюсь.

– Тоже дело. – Ватолин похлопал его по плечу.

Про имеющуюся информацию насчет коллекционера, некогда приезжавшего к Ракитскому, чтобы сторговаться насчет картины иранского художника, Турецкий не сказал Георгию Ивановичу, отчасти чтобы оставить хоть что-то про запас для Генпрокуратуры, отчасти – просто поленился.

28 октября

К вечеру этого дня Грязнову, который с его возможностями мог найти в Москве любого добропорядочного гражданина за считанные минуты, так и не удалось разыскать знаменитую коллекционершу и галеристку. Он гонялся за ней с одной выставки на другую, с одной презентации на следующую, побывал на двух показах мод, на выставке сантехнического дизайна, которая поразила его воображение японским компьютеризированным унитазом, а еще Вячеслав Иванович съездил в мастерские к шести (6!) художникам, потому что, по самым оперативным сведениям, госпожа Шустерман должна была с ними встречаться и покупать у них работы. Самое поразительное, что все это было правдой или почти правдой: Шустерман, как правило, уезжала за несколько минут до приезда Грязнова и успевала купить у художников обещанные картины, в редких случаях она переносила свой визит на несколько часов вперед, и у Грязнова, который был на непрерывной связи с ее личным секретарем (он по городу вообще не передвигался, а безвылазно сидел в галерее «Третий глаз» на Волхонке), уже голова шла кругом. У самой Шустерман телефон был или занят, или «недоступен, попробуйте перезвонить позднее, Би-лайн». В половине второго ночи Грязнов проверил свой пульс и решил, что пора остановиться, просьбу Турецкого найти загадочного посетителя Ракитского за двадцать четыре часа он все равно уже не выполнил.

Когда Грязнов проезжал Лубянку, ему позвонил новый начальник Московского ГУВД.

– Вячеслав Иванович, – сказал он, – значит, так, вы чем там занимаетесь, хотел бы я знать?

– Сплю, – буркнул Грязнов, предварительно бросив косой взгляд на часы.

– Да? А я слышу, как вы сигналите, по-моему, бодрствуете вовсю и в машине едете.

– Вообще-то это мое дело, – недружелюбно сказал Грязнов. Время было, мягко говоря, нерабочее, кроме того, новый начальник ГУВД ему активно не нравился, вел он себя крайне неровно, то необъяснимо заискивал, то так же немотивированно пытался демонстрировать власть. А какую власть?!

Вот и сейчас он немедленно завелся и завизжал:

– Значит, так! У меня есть сведения, что вы занимаетесь не своим делом! Пренебрегаете служебными обязанностями! Значит, так! Завтра с утра с докладом ко мне!

Грязнов вместо ответа дал отбой и швырнул трубку на сиденье. Вообще-то он хотел заехать на работу, поспать там пару часов на диване, потом сходить в бассейн и со свежими силами взяться за поиски. Но теперь настроение его круто изменилось. Вот урод, это ж надо – с докладом к нему! Вообще-то новый начальник ГУВД страдал натуральными провалами в памяти, даром что бывший оперативный работник, так что те, кого он грозился на следующий день четвертовать, вполне могли чувствовать себя спокойно. Кроме того, Грязнов обожал такие ситуации – становиться на дыбы перед нормальным своим начальством, которое на самом деле никакой власти над ним не имеет. Он действительно никому не докладывал, что включен в группу, возглавляемую следователем Генпрокуратуры Турецким А. Б., специальным распоряжением президента. Какого хрена теперь перед всякими… отчитываться?! Но настроение и без того неблестящее, однако же, было испорчено основательно. Грязнов проехал Лубянку, свернул возле памятника Героям Плевны в сторону Маросейки, затем подумал, что неплохо бы поднять себе настроение, и свернул еще раз, на Лубянский проезд. Где-то тут, по его ощущениям, должны быть какие-то непафосные злачные заведения, которые работают ночь напролет.

Прошло едва ли несколько секунд, как телефон снова зазвонил. Грязнов пожалел, что не отключил его, и подумал, что уж после следующего разговора отставка гарантирована. Это, однако, оказался Ватолин, он просто звонил узнать, как дела.

– Да так, – выругался Грязнов, – ищу тут всяких шустерманов.

– Кого? – не понял Ватолин. – Это что, сленг такой?

– Если бы. Фамилия. Да ладно, не обращай внимания, это мне сейчас клистир вставляли.

– Помощь требуется?

– Если сегодня не найду, то да.

Спустя полквартала Грязнов увидел, как в какой-то подвальчик спускаются смутно знакомые физиономии. Грязнов, больше не рассуждая, припарковался. Вышел из машины и двинулся следом, спустился по разбитой лестнице. Над головой было написано что-то неразборчивое «…джао да…». Грязнов вошел внутрь.