Текст книги "Новые мелодии печальных оркестров"

Автор книги: Фрэнсис Скотт Фицджеральд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Бледный субъект по имени Монте исчез, и Джон вернулся за столик. Форс ошеломил его вид – он сделался совершенно неузнаваем. Он рухнул в кресло, словно пьяный.

– Джон! Что стряслось?

Вместо ответа Джон потянулся за бутылкой шампанского, но пальцы у него тряслись, вино пролилось, вокруг бокала образовалось мокрое желтое кольцо.

– Ты нездоров?

– Форс, – едва выговорил он, – мне каюк.

– О чем это ты?

– Говорю, мне каюк. – Он выдавил из себя подобие улыбки. – Выписан ордер на мой арест, уже час как.

– Ты что-то натворил? – испугалась Форс. – Почему ордер?

Начался следующий номер, свет погас, Джон вдруг уронил голову на столик.

– Что это? – настаивала Форс, все больше тревожась. Она склонилась вперед: ответ Джона был еле слышен. – Убийство? – Она похолодела.

Джон кивнул. Форс схватила его за обе руки и встряхнула – так встряхивают пальто, чтобы оно нормально сидело. Глаза Джона бегали по сторонам.

– Это правда? У них есть доказательства?

Джон опять кивнул – расслабленно, как пьяный.

– Тогда тебе нужно сейчас же бежать за границу! Слышишь, Джон? Сейчас же бежать, пока они до тебя не добрались!

Джон в смертельном испуге скосился на дверь.

– О боже! – вскрикнула Форс. – Что же ты сидишь сложа руки? – Ее взгляд, отчаянно блуждавший по залу, вдруг остановился. Форс втянула в себя воздух, помедлила и яростно зашептала Джону в ухо: – Если я сумею это устроить, поедешь сегодня в Канаду?

– Как?

– Я это устрою – ты только возьми себя в руки. Это я, Форс, говорю с тобой – слышишь, Джон? Сиди здесь и не двигайся, пока я не вернусь!

Под прикрытием темноты Форс пересекла площадку.

– Барон Марчбэнк, – шепнула она тихонько, остановившись за его стулом.

Он жестом пригласил ее сесть.

– Не найдется ли сегодня у вас в машине два свободных места?

Один из помощников тут же обернулся.

– В машине его светлости все места заняты, – бросил он.

– Мне очень нужно. – Голос Форс дрожал.

– Что ж, – неуверенно отозвался принц, – не знаю.

Лорд Чарльз Эсте поглядел на принца и помотал головой.

– Я бы не рекомендовал. Дело рискованное, мы нарушаем распоряжения с родины. Мы ведь договорились, что не будем создавать сложности.

Принц нахмурился.

– Это не сложность, – возразил он.

Эсте напрямую обратился к Форс:

– Что за необходимость?

Форс заколебалась. Внезапно она вспыхнула:

– Побег жениха с невестой!

Принц рассмеялся.

– Отлично! – воскликнул он. – Решено. Эсте говорит с позиций служебного долга. Но мы его привлечем на свою сторону. Мы ведь вот-вот отъезжаем?

Эсте взглянул на часы:

– Прямо сейчас!

Форс метнулась обратно. Ей хотелось увести всех с крыши, пока еще темно.

– Быстрей! – прокричала она в ухо Джону. – Мы едем через границу – с принцем Уэльским. К утру ты будешь в безопасности.

Джон ошеломленно уставился на нее. Форс поспешно заплатила по счету, схватила Джона за руку и, стараясь не привлекать к себе внимания, отвела за другой столик, где в двух словах его представила. Принц удостоил его рукопожатия, помощники кивнули, едва скрывая неудовольствие.

– Нам пора, – проговорил Эсте, нетерпеливо поглядывая на часы.

Компания была уже на ногах, и тут все вскрикнули: через главную дверь на площадку вышли двое полисменов и рыжеволосый мужчина в штатском.

– На выход, – тихонько шепнул Эсте, подталкивая компанию к боковой двери. – Назревают какие-то неприятности.

Он выругался: выход загородили еще двое полицейских. Они неуверенно медлили. Человек в штатском начал тщательно осматривать посетителей за столиками.

Эсте вгляделся в Форс, потом в Джона, который скрылся за пальмами.

– Он что, из финансового ведомства? – спросил Эсте.

– Нет, – прошептала Форс. – Сейчас начнется шум. В эту дверь нам не выйти?

Принц, в котором явно нарастала досада, вернулся и сел за столик.

– Дайте мне знать, господа, когда будете готовы идти. – Он улыбнулся Форс: – Подумать только, из-за вашего хорошенького личика все мы можем попасть в переделку.

Внезапно включился свет. Человек в штатском поспешно обернулся и выскочил в самую середину зала.

– Всем оставаться на местах! – крикнул он. – Вы, там, под пальмами, – садитесь! Есть здесь в комнате Джон М. Чеснат?

Форс невольно охнула.

– Эй! – Детектив обращался к стоявшему сзади полисмену. – Обрати внимание на вот ту веселую компашку. Эй, вы, – руки!

– Боже, – прошептал Эсте, – нужно отсюда выбираться! – Он обернулся к принцу. – Этого нельзя допустить, Тед. Вас не должны здесь видеть. Я с ними разберусь, а вы ступайте вниз, к машине.

Он сделал шаг к боковому выходу.

– Руки вверх! – заорал человек в штатском. – Я тут не шутки шучу! Кто из вас Чеснат?

– Вы с ума сошли! – крикнул Эсте. – Мы британские подданные. Мы не имеем к вашим делам никакого отношения!

Где-то вскрикнула женщина, публика устремилась к лифту, но застыла, увидев наставленные на нее дула двух пистолетов. Какая-то девушка рядом с Форс грохнулась в обморок, и в тот же миг заиграл оркестр на отдаленной крыше.

– Остановите музыку! – взревел человек в штатском. – И наденьте браслеты на всю эту компашку – живо!

Двое полицейских двинулись к компании, тут же Эсте с другими помощниками выхватили револьверы и, старательно ограждая принца, начали пробираться к боковому выходу. Грянул выстрел, другой, зазвенели серебро и фарфор: полдюжины посетителей перевернули свои столики и проворно спрятались за ними.

Вокруг царила паника. Один за другим раздались еще три выстрела, за ними последовала беспорядочная стрельба. Форс видела, как Эсте хладнокровно целился в восемь янтарных прожекторов над головой, воздух стал наполняться плотным серым дымом. Странным аккомпанементом крикам и воплям служило неумолчное бряканье отдаленного джаз-банда.

Потом суматоха вдруг остановилась. Крышу огласил пронзительный свисток, сквозь дым Форс увидела, как Джон Чеснат подбежал к человеку в штатском и протянул ему покорно сложенные руки. Кто-то в последний раз взвизгнул, забрякали тарелки, на которые кто-то случайно наступил, и вслед за тем воцарилась тяжелая тишина – даже оркестр словно бы замер.

– Все, конец! – прорезал ночной воздух крик Джона Чесната. – Вечеринка закончена. Все желающие могут расходиться по домам!

Но тишину никто не нарушал – Форс знала, всех заставил молчать испуг и ужас, ведь Джон Чеснат спятил с ума, не выдержав мук совести.

– Представление прошло превосходно, – все так же громко продолжал Джон. – Я хочу вас всех поблагодарить. Если вы не прочь остаться – найдите нетронутые столики, а я распоряжусь, чтобы подали шампанского.

Форс показалось, что звезды в вышине и крыша под ногами вдруг плавно закружились. Она видела, как Джон взял ладонь детектива и сердечно ее пожал, как детектив ухмыльнулся и спрятал в карман пистолет. Снова заиграла музыка, девица, терявшая сознание, теперь танцевала в углу с лордом Чарльзом Эсте. Джон бегал по залу, похлопывал по спине то одного, то другого гостя, обменивался с ними рукопожатиями, смеялся. Потом, свежий и невинный, как младенец, направился к Форс.

– Чудесная забава, да? – спросил он.

У Форс потемнело в глазах. Она попыталась нащупать у себя за спиной стул.

– Что это было? – проговорила она заплетающимся языком. – Это сон?

– Нет, конечно! Никакой не сон. Это я все устроил, Форс, разве не понятно? Я это устроил ради тебя. Сам придумал! Кроме моего имени, здесь не было ничего настоящего!

Внезапно обмякнув, Форс уцепилась за лацканы его пиджака и свалилась бы на пол, если бы Джон ее не подхватил.

– Шампанского, быстро! – распорядился он. Он крикнул стоявшему неподалеку принцу Уэльскому: – Быстрей вызовите мне машину! Мисс Мартин-Джонс переволновалась, ей нехорошо.

V

Небоскреб громоздился тяжеловесной коробкой в тридцать рядов окон; выше он стройнел и делался похож на белоснежную сахарную голову. Последнюю сотню футов составляла вытянутая башня, тонкой и хрупкой стрелой устремлявшаяся в небо. В самом высоком из ее высоких окон стояла на свежем ветру Форс Мартин-Джонс и смотрела вниз, на город.

– Мистер Чеснат послал узнать, не пройдете ли вы в его личный офис.

Стройные ноги Форс послушно зашагали по ковру и принесли ее в прохладную, с высоким потолком комнату, откуда открывался вид на бухту и морской простор.

Джон Чеснат ждал за письменным столом. Форс подошла к нему и обхватила его за плечи.

– Ты уверен, что ты настоящий? – спросила она тревожно. – Совсем-совсем уверен?

– Ты написала мне только за неделю до прибытия, – скромно отозвался он, – иначе я успел бы организовать целую революцию.

– И все это представление было для меня? Вся эта грандиозная затея была ни за чем – просто для меня?

– Ни за чем? – Джон задумался. – Ну, вначале так и было. Но в последнюю минуту я пригласил крупного ресторатора и, пока ты гостила за другим столиком, продал ему идею для ночного клуба.

Джон посмотрел на часы.

– Мне нужно сделать еще одну вещь – и у нас до ланча как раз останется время, чтобы пожениться. – Он взял телефонную трубку. – Джексон?.. Пошлите три одинаковые телеграммы в Париж, Берлин и Будапешт, чтобы трех фальшивых герцогов, которые разыгрывали в орлянку Шварцберг-Райнмюнстер, выслали за польскую границу. Если герцогство не сработает, снизьте валютный курс до четырех нулей и двойки после запятой. И еще: этот кретин Блатчдак снова на Балканах, затевает еще одну войну. Затолкайте его на первый же корабль до Нью-Йорка или посадите в греческую тюрьму.

Повесив трубку, Джон со смехом обернулся к ошеломленной космополитке.

– Следующая остановка – мэрия. Оттуда, если хочешь, поедем в Париж.

– Джон, – спросила Форс задумчиво, – кто был принцем Уэльским?

Он помедлил с ответом, пока они не сели в лифт, где с быстротой молнии съехали вниз на два десятка этажей. Потом Джон наклонился и тронул лифтера за плечо.

– Не так быстро, Седрик. Леди не привыкла к такому падению с высот.

Лифтер с улыбкой обернулся. Лицо у него было бледное, овальное, окаймленное желтыми волосами. Форс густо покраснела.

– Седрик родился в Уэссексе, – объяснил Джон. – Сходство, скажу без преувеличений, поразительное. Принцы особым благонравием не отличаются – не удивлюсь, если в жилах Седрика течет малая толика гвельфской крови.

Форс сняла с шеи монокль и накинула ленточку на голову Седрика.

– Спасибо, – сказала она просто, – за второе из самых захватывающих в моей жизни приключений.

Джон Чеснат, как делают обычно торговцы, потер себе руки.

– Будьте у меня постоянным клиентом, леди, – просительным тоном произнес он. – Мой универмаг – лучший в городе!

– А чем вы торгуете?

– Сегодня, мадемуазель, у нас имеется запас первосо-о-ортнейшей любви.

– Заверните ее, господин продавец! – воскликнула Форс Мартин-Джонс. – Похоже, это стоящий товар.

Целитель

(перевод Л. Бриловой)

I

В пять часов темная комната в отеле «Риц», похожая формой на яйцо, созревает для едва уловимой мелодии: легкого клацанья одного или двух кусков сахара в чашке, звяканья блестящих чайников и сливочников, когда они, скользя по серебряному подносу, изящно соприкасаются боками. Некоторым этот янтарно-желтый час милее всех прочих, ибо необременительные труды лилий, ^[6]обитающих в «Рице», к этому времени уже заканчиваются – наступает остаток дня, певучий и нарядный.

В один из весенних вечеров, оглядывая невысокий подковообразный балкон, вы, быть может, заметили за столиком на двоих молодую миссис Альфонс Карр и молодую миссис Чарльз Хемпл. Та, что в платье, была миссис Хемпл. Под «платьем» я имею в виду изделие черного цвета и безупречного кроя, с большими пуговицами и красным подобием капюшона на плечах; изобретатели этого наряда с Рю де ла Пэ сознательно придали ему не лишенное стильной дерзости сходство с одеянием французского кардинала. Миссис Карр и миссис Хемпл исполнилось по двадцать три года, и они, если послушать их недоброжелателей, сумели очень неплохо устроиться. Как ту, так и другую мог бы ждать под дверями отеля лимузин, но обеим гораздо больше хотелось в апрельских сумерках прогуляться домой пешком по Парк-авеню.

Луэлла Хемпл была высокая девушка с льняным оттенком волос, какой считается типичным для женщин из английской провинции, однако представляет там большую редкость. Кожа ее светилась свежестью и не нуждалась ни в какой маскировке, однако, повинуясь устаревшей моде (шел 1920 год), миссис Хемпл скрыла свой яркий румянец под слоем пудры и нарисовала новый рот и новые брови – с тем весьма скромным успехом, к каковому подобное вмешательство только и может привести. (Замечание это сделано, разумеется, с высоты 1925 года. В те дни, однако, облик миссис Хемпл вполне соответствовал законам красоты.)

– Я замужем уже четвертый год, – говорила она, гася сигарету о выжатую лимонную дольку. – Ребенку завтра исполняется два годика. Не забыть бы купить…

Она вытащила из футляра золотой карандашик и записала в ежедневнике цвета слоновой кости: «Свечи» и «Штучки, которые тянутся, в бумажных обертках». Потом подняла глаза, посмотрела на миссис Карр и заколебалась.

– Что, если я скажу тебе что-то ужасное?

– Попробуй, – весело отозвалась миссис Карр.

– Мне докучает даже мой собственный ребенок. Ты скажешь, это неестественно, Ида, но это правда. С ним мне не стало интересней жить. Я люблю его без памяти, но в те вечера, когда я сама им занимаюсь, нервы у меня расходятся чуть ли не в крик. Пройдет два часа, и я уже жду не дождусь, пока вернется няня.

Сделав это признание, Луэлла судорожно вздохнула и всмотрелась в подругу. На самом деле она не думала, что ее слова так уж неестественны. Это ведь правда. А в правде ничего порочного быть не может.

– Наверное, дело в том, что ты не любишь Чарльза, – равнодушно предположила миссис Карр.

– Нет же, люблю! Надеюсь, это очень даже понятно из всего сегодняшнего разговора. – Луэлла сделала вывод, что Иде Карр не хватает ума. – И оттого, что я его люблю, все еще больше усложняется. Прошлой ночью я заснула в слезах: чувствую, дело медленно, но верно идет к разводу. Нас удерживает вместе только сын.

Ида Карр, прожившая в браке пять лет, поглядела на подругу пристально, пытаясь определить, не играет ли она роль, но красивые глаза Луэллы смотрели серьезно и печально.

– И отчего же так происходит?

– Причин много. – Луэлла нахмурилась. – Во-первых, еда. Я плохая хозяйка и не собираюсь становиться хорошей. Терпеть не могу заказывать продукты, терпеть не могу соваться в кухню и смотреть, чисто ли в леднике, терпеть не могу прикидываться перед слугами, будто интересуюсь их работой, когда на самом деле я и слышать не хочу о еде, пока она не подана на стол. Видишь ли, меня не учили готовить, а потому кухня мне так же безразлична, как… как, к примеру, котельная. Для меня это всего лишь машина, в которой я ничего не смыслю. Проще всего сказать, как говорят в книгах: «Пойди на кулинарные курсы», но, Ида, в реальной жизни разве такое бывает, чтобы женщина обратилась в абсолютную Hausfrau ^[7]– разве только у нее нет другого выхода?

– Продолжай, – предложила Ида, ничем не выдавая своего мнения. – Рассказывай дальше.

– Так вот, в результате дома вечно все вверх дном. Слуги меняются каждую неделю. Если они молодые и ничего не умеют, я не могу их вымуштровать и дело заканчивается увольнением. Если же они опытные, им не по вкусу дом, где хозяйке нет никакого дела до того, сколько стоит спаржа. И они берут расчет, а нам частенько приходится питаться в ресторанах и отелях.

– Чарльз, наверное, от этого не в восторге.

– Его это бесит. По правде, его бесит почти все, что нравится мне. Не увлекается театром, не терпит оперу, танцы, вечеринки с коктейлями – иногда мне кажется, ему противно все, что есть в этом мире приятного. Год или больше я просидела дома. Пока была беременна, пока ухаживала за Чаком, я ничего не имела против. Но в этом году я сказала Чарльзу откровенно: «Я еще молода и хочу развлекаться». Тогда мы стали бывать в свете, хотелось ему этого или нет. – Луэлла помедлила, задумавшись. – И мне так его жалко, Ида, я просто не знаю, что делать, но если мы затворимся дома, тогда уже придется жалеть себя. И еще раз скажу начистоту: по мне, пусть лучше он будет несчастен, чем я.

Луэлла не столько рассказывала, сколько думала вслух. Она всегда считала себя честным человеком. До замужества ее постоянно превозносили за любовь к справедливости, и это качество она старалась сохранить и будучи замужней дамой. Поэтому точка зрения Чарльза была ей так же понятна, как своя.

Будь Луэлла женой первопоселенца, она, вероятно, боролась бы за существование бок о бок с мужем. Но здесь, в Нью-Йорке, никто ни за что не боролся. Покой и свободное время не приходилось завоевывать – и того и другого у Луэллы имелось в избытке. Как тысячи других молодых жен в Нью-Йорке, она честно хотела что-нибудь делать. Имей она чуть больше денег и чуть меньше люби мужа, она бы увлеклась лошадьми или любовными интрижками. И наоборот, будь их семья чуть бедней, избыток энергии пошел бы на надежды или на труд. Но положение Хемплов было промежуточным. Они принадлежали к многочисленному классу американцев, которые каждое лето путешествуют по Европе и посмеиваются, чувствуя одновременно тоску и умиление, над привычками, традициями и образом жизни других стран, потому что своих привычек, традиций и образа жизни их страна не выработала. Этот класс произошел вчера от отцов и матерей, которые с тем же успехом могли бы жить два века назад.

Час чаепития мгновенно сменился предобеденным часом.

Столики большей частью опустели, вместо сплошного, теснящегося говора раздавались редкие пронзительные голоса и отдаленный взрывной смех: в одном углу официанты уже накрывали столики к обеду белыми скатертями.

– Мы с Чарльзом действуем друг другу на нервы. – В наступившей тишине голос Луэллы прозвучал ошеломляюще отчетливо, и она поспешно понизила тон. – Мелочи. Он трет себе лицо – все время, за столом, в театре, даже в постели. Доводит меня до белого каления, а когда начинаешь злиться из-за таких пустяков, значит, конец не за горами. – Она замолкла и, полуобернувшись, натянула себе на плечи легкую меховую накидку. – Надеюсь, я не слишком тебе наскучила, Ида. Я только об этом и думаю, потому что сегодня вечером кое-что намечается. Я сговорилась на сегодня о встрече, очень интересной: поужинать после театра с несколькими русскими – то ли певцами, то ли танцорами, что-то такое, а Чарльз сказал, что не пойдет. Если так… то я пойду одна. И это конец.

Луэлла вдруг оперлась локтями о стол, спрятала глаза в глянцевых перчатках и заплакала – тихо и нескончаемо зарыдала. Свидетелей поблизости не было, но Ида Карр подосадовала, что Луэлла не сняла предварительно перчатки. Иначе можно было бы утешить ее, коснувшись голой руки. Но, глядя на перчатки, трудно было жалеть женщину, которую так щедро одарила судьба.

Иде хотелось сказать что-то вроде «все будет хорошо» или «все не так плохо, как кажется», но она промолчала. Она не чувствовала ничего, кроме раздражения и неприязни.

Рядом с ними остановился официант и положил на столик сложенную бумажку. Миссис Карр за ней потянулась.

– Ни в коем случае, – прерывистым голосом пробормотала Луэлла. – Нет, это я тебя пригласила! У меня уже и деньги приготовлены.

II

Квартира Хемплов (собственная) располагалась в одном из тех безличных белых дворцов, что обозначаются не названиями, а номерами. Обстановку они закупили в свой медовый месяц: за мебелью ездили в Англию, за безделушками – во Флоренцию; в Венеции приобрели кружева и прозрачную ткань на занавески, а также многоцветное стекло, которое выставляли на стол во время званых обедов. Луэлла упивалась выбором покупок. Они придали поездке видимость пользы и уберегли новобрачных от блуждания по крупным отелям и необитаемым руинам, без которых не обходится обычно медовый месяц в Европе.

Они возвратились, и жизнь пошла. Пошла на широкую ногу. Луэлла обнаружила, что сделалась состоятельной дамой. Временами ее поражало, что специально для нее построена квартира, специально для нее изготовлен лимузин, что и то и другое – ее собственность, такая же неоспоримая, как заложенный домик в пригороде из «Дамского домашнего журнала» и прошлогодний автомобиль, которые судьба могла бы дать ей взамен. Еще больше она удивилась, когда все это начало ей прискучивать. Тем не менее так произошло…

Было уже семь часов вечера, когда Луэлла вынырнула из апрельских сумерек, вошла в прихожую и увидела мужа, который ждал в гостиной перед камином. Луэлла беззвучно пересекла порог, так же тихо закрыла за собой дверь и на мгновение остановилась, наблюдая эффектную панораму (гостиной предшествовала небольшая приемная), в конце которой виднелся Чарльз Хемпл. Он достиг середины четвертого десятка, его молодое лицо носило отпечаток серьезности, безукоризненно уложенные волосы успели приобрести тот стальной цвет, который обещает через десяток лет уступить место белизне. Таковы были наиболее примечательные его черты, к которым нужно еще добавить глубоко посаженные темно-серые глаза. Женщины находили волосы Чарльза очень романтичными – по большей части Луэлла и сама так думала.

Тут она ощутила легкую неприязнь, потому что супруг поднял руку к лицу и нервно потер себе рот и подбородок. Этот жест создавал впечатление нелестной для собеседника рассеянности, а временами мешал расслышать слова самого Чарльза, и Луэлле приходилось постоянно его переспрашивать. Несколько раз она указывала ему на это, и он с удивленным видом извинялся. Но очевидно, Чарльз не сознавал, насколько этот жест заметен и какое внушает раздражение, потому что вновь и вновь его повторял. Теперь же обстановка так накалилась, что Луэлла избегала делать мужу замечания: хватило бы одного слова, чтобы поторопить назревшую ссору.

Резким жестом Луэлла кинула на столик перчатки и сумочку. Муж, расслышав шум, обратил взгляд к прихожей.

– Это ты, дорогая?

– Да, дорогой.

Луэлла прошла в гостиную, шагнула в объятия мужа и принужденно его поцеловала.

Чарльз Хемпл ответил непривычно чопорным поцелуем и медленно развернул жену лицом к противоположному концу комнаты.

– Я пригласил к обеду гостя.

Увидев, что они не одни, Луэлла первым делом облегченно перевела дыхание; с очаровательной застенчивой улыбкой, сменившей натянутое выражение лица, она протянула гостю руку.

– Доктор Мун – моя жена.

Доктор, чуть старше Хемпла, с круглым бледным лицом, на котором слегка намечалась сеть морщин, вышел вперед, чтобы ответить на приветствие.

– Добрый вечер, миссис Хемпл. Надеюсь, я не нарушил ваши планы.

– Нет-нет, – поспешно заверила Луэлла. – Мне очень приятно, что вы разделите нашу трапезу. Мы совершенно одни.

Тут она вспомнила о своих сегодняшних намерениях и задумалась, не устроил ли Чарльз неуклюжую ловушку, чтобы удержать ее дома. Если это так, приманка выбрана неудачно. Этот человек… все в нем: лицо, низкий медленный голос, даже чуть залоснившееся, трехлетней носки платье – излучало усталое спокойствие.

Тем не менее Луэлла, извинившись, отправилась в кухню проследить за приготовлениями к обеду. По обыкновению, пара слуг была новая, нанятая на пробу. Ланч они приготовили плохо, сервировали тоже плохо – завтра нужно будет дать им расчет. Луэлла надеялась, что с ними поговорит Чарльз; она терпеть не могла увольнять слуг. Иногда они плакали, иногда держались нагло, но Чарльз умел с ними обходиться. Мужчин они всегда боятся.

Однако еда на плите пахла обнадеживающе. Луэлла распорядилась, какими воспользоваться тарелками, отперла буфет и достала бутылку дорогого кьянти. Потом она отправилась пожелать доброй ночи Чаку.

– Он хорошо себя вел? – спросила она няню, меж тем как Чак радостно вскарабкался ей на руки.

– Очень примерно. Мы сегодня долго гуляли в Центральном парке.

– Ну что за умница! – Луэлла восторженно расцеловала ребенка.

– И он ступил ногой в фонтан, нам пришлось взять такси и прямо домой, а там поменять ему ботиночек и чулочек.

– Хорошо. Обожди, Чак! – Луэлла расстегнула свои крупные желтые бусы и протянула их Чаку. – Не порви только мамины бусы. – Она обратилась к няне: – Пожалуйста, когда он уснет, спрячьте их в комод.

Уходя, она почувствовала легкую жалость к сыну: жизнь у него замкнутая и однообразная, как у всех детей, кто не родился в большой семье. Он настоящая лапочка – но только не в те дни, когда она за ним присматривает. Овал лица у него такой же, как у нее; иной раз, когда она прижимает его к сердцу, ее пробирает дрожь волнения и приходят мысли изменить свою жизнь.

У себя, в нарядной розовой спальне, Луэлла занялась своим лицом: вымылась и восстановила макияж. Ради доктора Муна не стоило менять платье, а кроме того, хотя она в этот день почти ничего не делала, на нее напала ужасная усталость. Луэлла вернулась в гостиную, и они пошли обедать.

– Какой у вас красивый дом, миссис Хемпл, – безразличным тоном произнес доктор Мун, – и позвольте вас поздравить, мальчуган у вас просто замечательный.

– Спасибо. Особенно приятно услышать такой комплимент от доктора. – Она помедлила. – Вы специализируетесь на детских болезнях?

– Я ни на чем не специализируюсь. Я занимаюсь общей практикой – таких медиков нынче кот наплакал.

– В Нью-Йорке, во всяком случае, кроме вас, не осталось никого, – заметил Чарльз.

Он начал нервно тереть себе лицо, и Луэлла, чтобы этого не видеть, перевела взгляд на доктора. Но когда Чарльз снова заговорил, ей пришлось тут же отвлечься от гостя.

– Собственно, – произнес вдруг Чарльз, – я пригласил доктора Муна, чтобы он сегодня побеседовал с тобой.

Луэлла выпрямилась на стуле.

– Со мной?

– Доктор Мун мой старый друг, и мне кажется, Луэлла, он мог бы сказать тебе кое-что полезное.

– Как так? – Луэлла попыталась рассмеяться, но была слишком поражена этим неприятным сюрпризом. – Ничего не понимаю. Я ни на что не жалуюсь. Я в жизни не чувствовала себя лучше.

Доктор Мун поднял глаза на Чарльза, ожидая разрешения заговорить. Чарльз кивнул, и его рука снова машинально потянулась к лицу.

– Ваш муж много мне рассказывал о неладах в вашей совместной жизни, – все тем же безразличным тоном проговорил доктор Мун. – Он хотел знать, не помогу ли я сгладить противоречия.

Щеки Луэллы пылали.

– Я не особенно верю в психоанализ, – холодно сказала она, – и не считаю себя подходящим объектом.

– Разделяю ваши взгляды, – отвечал доктор Мун, казалось ничуть не задетый ее словами. – Я не особенно верю вообще во что-либо, за исключением себя самого. Повторяю, я не специализируюсь ни в какой области и, осмелюсь добавить, не сторонник каких-либо завиральных идей. Я ничего не обещаю.

Луэлла подумывала, не уйти ли к себе. Но предложение врачебной помощи было настолько скандальным, что ей стало любопытно.

– Не представляю, что мог вам наговорить Чарльз, – начала она, едва сдерживая себя, – и зачем он вообще затеял это. Но уверяю вас, что наши домашние дела касаются только меня и моего мужа. Если не возражаете, доктор Мун, я бы предпочла обсудить что-нибудь… не столь личное.

Доктор Мун ответил глубоким, вежливым кивком. Больше он эту тему не затрагивал, и обед продолжался, можно сказать, в разочарованном молчании. Луэлла решила, что бы ни случилось, не отменять своих сегодняшних планов. Если час назад это требовалось, чтобы отстоять свою независимость, то теперь она просто не смогла бы уважать себя, если бы не поступила по-своему. Она ненадолго задержится в гостиной после обеда, а когда подадут кофе, извинится и пойдет наряжаться на выход.

Но едва они покинули столовую, ее опередил Чарльз, быстро и без обсуждений удалившийся.

– Мне нужно написать письмо, – сказал он, – я скоро вернусь.

Прежде чем жена успела тактично возразить, он устремился в конец коридора, и было слышно, как за ним захлопнулась дверь. Смущенная и злая, Луэлла разлила кофе и устроилась на уголке дивана, пристально глядя на пламя камина.

– Не бойтесь, миссис Хемпл, – внезапно промолвил доктор Мун, – меня просто заставили. Я действую не по своей воле…

– Я вас не боюсь, – перебила его Луэлла. Но она и сама понимала, что говорит неправду. Она немножко боялась доктора Муна – хотя бы из-за того, как глух он оставался к ее неприязни.

– Расскажите мне о ваших затруднениях, – проговорил он очень естественно, словно собеседница тоже действовала не по своей воле. Он даже не смотрел на нее, и, если бы они не были в комнате одни, можно было бы подумать, что он и обращается не к ней.

В голове Луэллы, у нее на кончике языка были слова: «как бы не так». Но то, что она произнесла, удивило ее самое. Слова полились непроизвольно, без всякого содействия с ее стороны.

– Разве вы не видели, как он за обедом тер себе лицо? – спросила она в отчаянии. – У вас что, глаз нет? Он так меня раздражает, что я вот-вот с ума сойду.

– Понятно. – Круглое лицо доктора Муна склонилось в кивке.

– Разве вы не видите, что я сыта по горло домашними делами? – Ее грудь под платьем отчаянно вздымалась, словно ей не хватало воздуха. – Как мне обрыдли домохозяйство, ребенок – кажется, всему этому не будет конца! Мне хочется сильных переживаний, неважно каких и чем за них придется расплачиваться, – лишь бы сердце колотилось в груди.

– Понятно.

Это заявление взбесило Луэллу. Она была настроена на борьбу и предпочитала, чтобы никто ее не понимал. Ей было довольно того, что она нрава, поскольку ее желания сильны и искренни.

– Я старалась вести себя примерно, но все, точка. Если я одна из тех женщин, которые готовы разрушить свою жизнь из-за безделицы, то так тому и быть. Назовите меня эгоисткой, дурой – вы будете правы, но через пять минут я уйду из этого дома и заживу настоящей жизнью.

На этот раз доктор Мун промолчал, но вскинул подбородок, как будто прислушиваясь к чему-то, что происходило неподалеку.

– Вы не уйдете, – сказал он наконец. – Я уверен, что не уйдете.

Луэлла рассмеялась.

– Уже иду.

Он не откликнулся.

– Видите ли, миссис Хемпл, ваш супруг нездоров. Он пытался вести ту жизнь, которая устраивает вас, и не выдержал напряжения. Когда он трет себе рот…

По коридору простучали легкие шаги, и в комнату на цыпочках вошла с испуганным лицом горничная.

– Миссис Хемпл…

Луэлла, удивленная ее появлением, поспешно обернулась.

– Да?

– Можно с вами поговорить? – У горничной не хватило выучки, чтобы скрыть страх. – Мистер Хемпл – ему плохо! Он недавно пошел в кухню и стал выбрасывать из ледника продукты, а сейчас он у себя – плачет и поет…

И вдруг Луэлла услышала его голос.

III

У Чарльза Хемпла не выдержали нервы. Двадцать лет почти непрерывного напряженного труда, а с недавних пор и тяжелая обстановка дома – такую ношу он снести не смог. В его великолепно продуманной и отлаженной карьере отношения с женой оказались слабой точкой; он знал о безграничном себялюбии Луэллы, но таков один из бесчисленных изъянов человеческих взаимоотношений: женское себялюбие неотразимо притягательно для многих мужчин. Себялюбие Луэллы существовало бок о бок с ее детской красотой, и Чарльз Хемпл начал винить себя в раздорах, ответственность за которые явно лежала на жене. Это была нездоровая позиция, и от постоянных самообвинений его разум поддался болезни.