Текст книги "Конец цепи"

Автор книги: Фредрик Олссон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

20

Лео пятнадцать минут решал, что ему надеть, и, выйдя на улицу, сразу пожалел о своем выборе.

Пиджак. Он напялил его. А сейчас у него возникло желание треснуть себя по башке чем-нибудь твердым.

Ему было двадцать четыре года, и он никогда не носил ничего, кроме кепки, футболки и потертых джинсов, и не собирался изменять своему стилю, поэтому у него не нашлось ничего из необходимого, когда приспичило.

И сейчас он надел пиджак и ненавидел себя. Она могла предположить, что это ради нее. Даже если она ничего не скажет по этому поводу, данная мысль могла засесть в его голове, никак не прибавляя ему уверенности. Такси уже появилось из-за угла вдалеке на Бондегатан, и, вероятно, она успела заметить его. В любом случае сейчас он уже не мог подняться к себе и переодеться.

Только перевалило за пять утра, когда Кристина Сандберг позвонила ему на мобильный, – судя по бодрому голосу, она давно встала или не ложилась вообще – и сообщила, что заберет его без десяти шесть, перечислила, какие вещи он должен взять с собой, и положила трубку.

Лео выскочил из кровати и устремился в душ и, только намылив голову, по-настоящему понял, что проснулся и, кроме того, спешит.

И естественно, он оделся на тот же манер, что и вчера. Правда, выбрал новые джинсы и футболку с длинными рукавами без рисунка, а затем вдруг откуда-то вынырнул этот вопрос и все испортил. Как одеваются журналисты, когда они едут в заграничную командировку?

И тогда он вспомнил о пиджаке.

Сомневался, конечно, а настоящий ли он журналист? Но потом сказал себе: если сам не станет считать себя таковым, то точно никогда им не будет, в результате изменил своему стилю и теперь чувствовал себя идиотом.

Такси остановилось перед ним. И дверца открылась как по мановению волшебной палочки, поскольку Кристина дотянулась до ручки с его стороны и открыла ее ему. И он сразу встретился с ней взглядом. Поторопись, говорили ее глаза. Он сел рядом, машина повернула на Фолкунгагатан и взяла курс на север.

А потом они неслись по пустынным улицам, где двигались только другие автомобили-такси да тысячи зерен первого снега вихрем проносились мимо фонарей уличного освещения, чтобы опять исчезнуть в темноте.

Звук шин по холодному асфальту. Работающих «дворников». Мотора.

– Ты нашла его? – спросил он.

Кристина покачала головой;

– Я оставила сообщение его помощнику. И сделаю это снова перед отлетом.

– То есть ты не знаешь. Там он. Или нет.

Она закрыла глаза. У нее разболелась голова, когда она пришла домой с работы. И ситуация нисколько не улучшилась после часа сна на диване. Да еще сидевший рядом с ней практикант критиковал ее решение. Плюс ей вдобавок приходилось вслушиваться в его предложения, чтобы понять это.

– Я знаю лишь то, что время работает против нас, – сказала она. – Твоя голландская студентка исчезла уже более полугода назад.

Лео посмотрел на Кристину. «Твоя голландская студентка». О чем речь? Она отдавала ему долг уважения, поскольку он нашел ее, или пыталась снять с себя часть ответственности?

– Я не хочу, чтобы Вильяму пришлось ждать слишком долго.

Больше она ничего не сказала. Таращилась на улицу сквозь стекло. Слушала шум мотора, когда такси повернуло на мост. Смотрела, как огни Стокгольма отражаются в Риддарфьердене, еще не покрытом льдом.

– Могу я сказать кое-что? – спросил Лео.

Кристина посмотрела на него. «Как будто я могу остановить тебя», – читалось в ее взгляде.

– Ты же делаешь это не ради новости. А из-за него.

Это получилось у него на удивление прямо и без бормотания себе под нос в попытке подобрать слова, и Кристина уставилась на него. На смену головной боли пришло раздражение. По поводу его мнения относительно ее решения, старалась она убедить себе, а не из-за того, что ее волнение не укрылось от него.

– Мы – журналисты, – сказала она. – Журналисты копают. Для нас, как для профессионалов, просто непростительно проходить мимо таких вещей.

Ага, сказали глаза Лео. Улыбка, которой он одарил Кристину, оказалась слишком взрослой, слишком осознанной и чересчур широкой, чтобы она почувствовала себя неуютно.

– Зато, я думаю, от профессионала никто не требует надевать его. Особенно когда нас ждет встреча с человеком, у которого никого не было последние шесть месяцев.

Она знала, куда он метит. Но все равно отследила его взгляд.

Направленный на ее колени, на левую руку, покоившуюся там.

И обручальное кольцо.

Да, она надела его.

И да, чертов парнишка, пожалуй, был прав.

Но наверное, она сама могла решать, не спрашивая его?

– Факультет журналистики, первый курс, – сказала она. – Мой самый первый преподаватель произнес тогда одну фразу. И я запомнила ее навсегда.

Лео не ответил ничего. Но знал, что она не преминет воспользоваться случаем и поддеть его и что ему это нравится. И что он всегда оставит последнее слово за ней.

– Если можешь сказать что-то важное, напиши о нем.

И после паузы:

– И не болтай слишком много.

Она отвела взгляд в сторону, спрятала левую руку под сумочку подальше от его глаз и не произнесла больше ни слова за весь остаток пути до аэропорта Арланда.

Лео отвернулся к боковому стеклу и изучал дорожные знаки, мимо которых они проезжали. Улыбался, но старался, чтобы Кристина не увидела этого. Она была язвительной дамочкой. И он находил это ужасно забавным.

На другой стороне заднего сиденья Кристина Сандберг занималась тем же самым.

Она улыбалась.

Лео обещал стать отличным журналистом.

И она была очень довольна тем, что взяла его с собой в Амстердам.

Далеко впереди в капелле сидел Вильям Сандберг и выглядел так, словно ждал ее.

Солнце переместилось, освещало сейчас большую часть скамеек, и Вильям оказался в центре разноцветного светового поля.

Пожалуй, сама комната заставила ее остановиться.

Возможно, причиной стало ощущение, что она находится в той части замка, где еще несколько дней назад ей приходилось ходить тайком, осторожно и по ночам.

В любом случае Жанин замерла как вкопанная, только переступив порог, не в силах произнести ни слова, хотя ей, собственно, не хотелось ничего иного, кроме как говорить без умолку и рассказать то, о чем она знала, и сравнить с тем, что выяснил он.

И прежде всего, она жаждала обсудить, почему они оказались здесь. Или еще лучше, как им выбраться отсюда.

Она подошла к Вильяму, села с другой стороны от прохода на самый край скамейки и повернулась к нему.

– По их словам, ты чувствуешь себя хорошо, – констатировал он.

– В таком случае, – сказала Жанин, – кто я такая, чтобы возражать?

Вильям одарил ее неким подобием улыбки в ответ. Выглядел усталым, хотя она в данном плане, наверное, не сильно отличалась от него. Потом снова воцарилась тишина.

– Нам надо объединиться, – решила она.

Она хотела поторопить его, но старалась сделать это мягко. Где-то, на каком-то из всех этажей над ними, у Вильяма имелась своя комната. И там, если все обстояло, как она надеялась, пожалуй, могли находиться ответы на вопросы, роившиеся в ее голове.

– Что они рассказали тебе? – спросил он.

– А нам не помешают?

Он пожал плечами. Его мучили те же мысли.

На мгновение он задержал дыхание и приготовился говорить, но вместо этого прижался спиной к скамейке, посмотрел через плечо в сторону выхода.

Словно все еще не чувствовал себя в безопасности. Как будто ему не верилось, что он может сидеть с Жанин и разговаривать открыто. И он ждал, что в любой момент большая дверь откроется снова, внутрь ворвутся охранники с оружием наготове, заберут их отсюда, запрут по отдельности и начнут допрашивать на предмет того, о чем они разговаривали друг с другом.

Но этого не случилось. Ничего не произошло вообще.

Их окружала все та же тишина, так же ярко светило солнце, раскрашивая все вокруг в разные цвета, и никто из них не знал, с чего им начинать.

– AGCT, – сказал Вильям наконец.

И к своему удивлению, обнаружил улыбку на ее лице.

– Я боялась, что ты не увидел.

– Как давно ты знала?

Она покачала головой. О чем знала? Что, собственно, она знала?

Какие бы разговоры ни велись с ней начиная с самого первого дня, все сводилось к тому, чтобы позволить ей узнать как можно меньше.

– Ты же шумеролог? – спросил Вильям. Это был не вопрос, он прекрасно знал, кто она, но с чего-то требовалось начинать, и почему бы не отсюда.

И Жанин кивнула. В качестве исходного пункта это ее вполне устроило. Она быстро прикинула все в уме, хотела успеть дать ему самое необходимое, не углубляясь в детали.

И начала сначала. С подробностей, которые упустила во время их двенадцатиминутной встречи на террасе.

Она проснулась в фантастической кровати, точно как Вильям. Ее привели в огромный зал, коротко посвятили в курс дела, продемонстрировали шифры, клинопись, и все в спешке, и спасибо на сегодня. А потом они показали ей ее рабочую комнату, и там она обнаружила свои собственные вещи, ждавшие ее. Книги, и публикации, и компьютер со всем атрибутами, и необходимую литературу, почти в том же порядке, как все располагалось у нее дома на письменном столе, но сейчас она находилась здесь, и никто не хотел говорить почему.

Для начала они давали ей короткие тексты.

Отдельные строчки с клинописью и заданием разобраться с ними, перевести и сообщить результат.

Нельзя отрицать, что в научном плане работа приносила ей огромное удовольствие.

Тексты оказались старше тех, какие она когда-либо видела. Со знаками и символами, абсолютно неведомыми ей, и сначала она предположила, что столкнулась с неизвестным диалектом или языковым ответвлением, обнаруженным только сейчас. И для всех других ученых подобное стало бы прорывом в науке, о котором раструбили бы по всему миру.

Но никто не хотел кричать об этом здесь.

И это выглядело непонятно. Нет, даже задевало за живое. И чем больше она работала, тем больше понимала, насколько фантастические и новые материалы перед ней, и тем более ее возмущало, что за пределами толстых стен замка никто не знает о них.

Речь вовсе не шла о какой-то неизвестной ветви.

Или некоем модернизированном варианте шумерского языка.

Наоборот.

Это была первая стадия. Полученные ею тексты оказались старше любого из тех, какие до сих пор находили, а неизвестные знаки являлись прототипами, ранними версиями компонентов, которые, изменившись с годами, составили самые старые известные науке письмена.

Судя по всему, кто-то нашел совершенно неведомую цивилизацию.

Более древнюю, чем любая другая. Предшествовавшую всем остальным, известным историкам.

И Жанин пребывала на вершине блаженства от такой работы, но, когда спрашивала где, как и почему, все серьезные мужчины вокруг нее отказывались отвечать.

Вильям слушал. И когда пришла его очередь сказать что-то, он сделал это.

– В твое задание входило рассказывать, что там стояло?

Жанин кивнула. Но довольно своеобразно. Вроде бы «да», но скорее «нет».

– Я тоже так думала сначала.

Вильям ждал продолжения.

– Они изо всех сил старались, чтобы я не поняла, в чем состоит мое задание. Тексты, которые они мне давали, были всего лишь небольшими частями чего-то значительно большего. Я получала их в хаотичном порядке, не все сразу, а время от времени, новые тексты с равными промежутками, без взаимосвязи. Среди них встречались и ненастоящие.

Он мгновенно среагировал:

– Ненастоящие?

– Да, – подтвердила она. – Фальшивые.

Жанин пожала плечами, а на ее лице проявилось некое подобие улыбки.

– Я так долго работала с этим, что вижу, когда кто-то пытается выражаться на языке, который не является для него родным. Подобное не более странно, чем слышать акцент. Ты из Швеции, Франкен – бельгиец, Коннорс – бритт. И кое-какие из текстов были написаны кем-то, живущим сейчас.

– Современный профессор Хиггинс, – улыбнулся Вильям.

Жанин посмотрела на него. Не поняла, что он имел в виду.

И Вильям покачал головой – черт с ним, продолжай.

– Я поругалась с ними из-за этого.

– И что произошло?

– С того момента изменились мои рабочие задания. Теперь они давали мне короткие фразы на английском, выражения, поговорки и откровенную белиберду и просили перевести их в другом направлении, в шумерскую письменность. Большинство из них были просто всяким вздором. Но часть… – она сделала паузу, – часть имела точно такое же значение, как и тексты, которые я расколола.

Вильям посмотрел на нее. Сразу же понял, что это означало.

– Словно кто-то пытался переводить их раньше, – сказал он. – Но кого-то не удовлетворил результат.

Теперь пришла ее очередь посмотреть на него. Он попал в точку. Именно так все обстояло. Ее просто удивило, что он пришел к этому выводу так быстро.

Он прочитал ее мысли, объяснил:

– Та же ситуация, как и у меня. Моя задача состоит в том, чтобы найти ключ к шифру. Поскольку делавшие это до меня не преуспели.

– Не преуспели с чем? – спросила Жанин.

Он опередил события. Ответил спокойно:

– Написать ответ.

Больше ничего сказал. И она посмотрела на него. Медленно покачала головой.

Словно он не понял, упустил что-то.

– Ответ на что? – спросила она.

Вильям сидел молча какое-то время.

Правда состояла в том, что он не знал. И это беспокоило его. Ведь даже если все сходилось, все равно получалась какая-то ерунда. Как, черт возьми, отвечают на текст в ДНК? На сообщение, если не знают, кто его написал?

О чем-то они по-прежнему не рассказали, и в этом он не сомневался сейчас. И с каждым новым вопросом, который задавал себе, его уверенность крепла.

Он начал по второму кругу.

– AGCT, – спросил он. – Как много ты знаешь?

– Только то, что мне удалось узнать от Дженифер Уоткинс. Нет, неправильно. Это я поняла. Что тексты хранились в генетическом коде. Что где-то есть вирус…

Жанин прервалась. Не знала точно, где проходит грань, за которой кончались знания и на смену им приходили догадки и размышления, и продолжила медленнее сейчас, как бы прислушиваясь к собственным словам, когда произносила их:

– … неслыханно заразный, и он, возможно, хотя этого я не знаю наверняка, возможно, содержит шифры, которые надо использовать… для чего? Я могу только догадываться. Это все, что мне известно.

Беспокойство в ее глазах удивило Вильяма.

– Я даже не знаю, что это за люди, на кого мы работаем. Помогаем ли мы им в чем-то хорошем? Или наоборот?

Это стало сюрпризом для него, он считал, что Жанин знает больше.

На самом деле она знала не более, чем он сам до вчерашнего вечера.

И внезапно он решил, что ему надо рассказать о том, чем Коннорс поделился с ним. Разрушить картинку мира, существовавшую для Жанин, и дать ей новую. Пусть она задастся теми же вопросами, на которые он не мог найти ответа, эхом отдававшимися в его голове и заставившими его бодрствовать большую часть ночи.

Это была его цель, и ему требовалось выполнить ее сейчас.

Он сделал глубокий вдох.

Посмотрел ей в глаза.

А потом извинился за то, что ей предстояло узнать.

Жанин восприняла его сообщение с гораздо большим спокойствием, чем он сам днем ранее. Она сидела на скамейке, глядя ему прямо в глаза, словно он мог видеть ее мысли, наблюдать, как они кружились в бесконечном водовороте и аккуратно укладывались по порядку, подобно ящикам на складе, и как она ждала, пока они приобретут для нее четкие очертания, старалась побороть эмоции и панику и все такое, через что Вильям сам уже прошел.

Время от времени она задавала вопросы. Порой он мог ответить, порой даже понятия не имел, о чем речь.

– Вот и все, что мне известно, – наконец сказал он. – И это лучшее из того, что я знаю. Но я не уверен, правда ли все это. Я знаю лишь то, что они рассказали мне. И с одной стороны, вроде все сходится. Но с другой… – Он пожал плечами.

С другой стороны, чего-то не хватало.

И теперь они снова сидели молча, и это продолжалось уже не одну минуту.

Когда Жанин наконец нарушила тишину, то заговорила она спокойным деловым тоном.

– Стена Дженифер Уоткинс, – сказала она. – Ты знаешь, где она находится?

– Я полагаю, это моя стена сейчас.

Она кивнула. Снова встретилась с ним взглядом:

– Мне надо взглянуть на нее.

21

Что-то в автомобиле, стоявшем перед входом в многоквартирный дом, заставило Альберта ван Дийка резко остановиться на другой стороне улицы.

Его качало от усталости. Он просидел на офисном стуле почти сутки, но был слишком возбужден и занят своими мыслями, чтобы почувствовать, как тело буквально молило о сне, а потом наконец прибыл инспектор Нейзен, и сейчас, когда он смог все рассказать, последние силы, казалось, оставили его.

Он старался не заснуть на ходу и мечтал только о том, чтобы поесть и упасть в кровать, неясно, в каком порядке проделав все это, возможно, одновременно.

И все равно обратил внимание на эту машину.

Наверное, из-за того, что она стояла прямо напротив его подъезда. А там ведь нельзя парковаться, о чем он знал наверняка, сам получил штрафную квитанцию за арендованный грузовик, когда въезжал сюда, и уже тогда решил не обзаводиться автомобилем, пока живет и работает в городе, и до сих пор не пожалел об этом.

Пожалуй, именно поэтому.

Или, возможно, сыграло роль то, как эта машина выглядела.

Черная «ауди». Кто в его доме мог ездить на черной «ауди» или к кому прикатили на таком лимузине, причем столь важные гости, что они остановились прямо перед входом, пусть на краю тротуара красовалась желтая полоса, запрещавшая парковку, а места для стоянки находились только через несколько кварталов?

Альберт ван Дийк колебался.

Светофор уже переключился на зеленый, и вокруг него другие люди устремились через улицу в обоих направлениях, то заслоняя от него черную «ауди», то снова позволяя ему видеть ее у своего дома.

А он все стоял. Дождался, пока загорелся красный.

Потом вытащил из кармана мобильный телефон, сделал вид, что перелистывает старые сообщения, и стал искать табличку с названием улицы, словно не имел понятия о том, где находится, и ему требовалось оставаться на месте, пусть машины, недавно ожидавшие зеленый, уже проехали, а пешеходы вокруг него заспешили через дорогу, нарушая правила.

Ага, якобы сказал он, посмотрев на табличку за своей спиной. Марникстраат. Ага. Номер сто двадцать пять.

Он разыгрывал свой маленький спектакль и незаметно поглядывал на черный автомобиль, одновременно пытаясь понять, что не понравилось ему в нем. На вид вроде ничего странного. Ну, большой, возможно, дипломатической модели, но у него отсутствовали дипномера, и стекла не были тонированными.

Зато одно переднее колесо стояло наполовину на тротуаре, на бордюре, наискось, словно машину припарковали и бросили второпях. Кто мог так спешить, что не проехал еще каких-то пятьдесят метров, чтобы встать там, где закон находился бы на его стороне? Когда на часах еще одиннадцать утра?

Сейчас пешеходный переход перед ним был полон народа снова, и он в душе надеялся, что никто из его соседей не увидит его там, где он стоял. Возможно, они сразу же пришли бы к выводу, что он потерял представление о реальности. Тогда кто-то мог бы додумать подойти к нему и осторожно заговорить, как общаются с человеком, который совсем не в себе: «Вы живете там, через дорогу, уважаемый. Узнаете тот красивый каменный дом? С белыми окнами? Может, вам помочь перейти через дорогу?»

Но никто не остановился, никто не заметил его и не попытался помочь ему с переходом, и он уже стал убеждать себя, что напридумывал лишнего, и собрался пересечь улицу, когда обратил внимание на четверых мужчин.

Один из них стоял с внутренней стороны застекленной двери в подъезд его дома.

Другой у водосточной трубы, обозначавшей границу следующего корпуса, прислонившись к стене и с мобильным телефоном в руке, и еще двое каждый на своем углу улицы, там, где квартал заканчивался и узкий переулок продолжался нагромождением домов, улиц и каналов.

Словно с целью помешать кому-то сбежать, подумал он. Кому? Ему?

Все четверо были в галстуках, костюмах и пальто, пожалуй, слишком тонких для такой погоды, тем более если человек знал, что ему придется провести весь день на улице. И возможно, среднего возраста, по крайней мере, старше его самого, но этого он не мог сказать точно. Не видел ведь их лиц с такого расстояния и не хотел стоять и щуриться на них, боясь, что они почувствуют его взгляд и заметят, где он находится.

Когда он увидел их, его волнение сразу усилилось. Все четверо столь же старательно притворялись, что они ничего не делают, как и он сам, и их небрежные взгляды были столь же настороженными, как и его собственный. И это беспокоило его.

Что-то было не так.

Он прожил в этой квартире немногим более пяти лет, и никогда не случалось, чтобы четверо таким образом одетых господ стояли и ждали на улице. Во всяком случае, в его собственном подъезде. Это произошло как раз теперь, когда он получил письмо от человека, исчезнувшего семь месяцев назад.

Он чувствовал себя параноиком.

Он устыдился этой мысли, но не мог избавиться от нее.

Развернулся, сравнил адрес с несуществующим CMC, сделал вид, что забрел не туда, и повернулся, собираясь направиться назад по улице, словно забрался слишком далеко. Он просто искал нужный дом. Вот и все. И если бы четверо мужчин с другой стороны улицы засекли его, они бы уже давно приблизились к нему, а они сейчас оставались на своих местах и ждали, когда появится нужный им человек.

Так он думал. Но успел пройти всего пару метров, когда услышал шаги рядом с собой.

– Альберт ван Дийк? – спросил голос.

Костюм. Галстук.

Номер пять.

Понятно, они ждали и на этой стороне улицы тоже.

– Мы знакомы? – спросил Альберт и выругался про себя в то самое мгновение. Ведь не будь он ван Дийком, ему следовало сказать «нет».

– У нас есть пара вопросов, – ответил мужчина.

– Пожалуйста, – сказал Альберт.

Покачивание головой в ответ.

– Нас ждет машина.

Когда Жанин мимо Вильяма шагнула в его рабочую комнату, ей показалось, что у нее на глазах сдернули покрывало с произведения искусства.

Не потому, что она когда-либо присутствовала при таком событии, просто в ее понимании, наверное, ощущение было такое же. Ощущение, когда ты сначала таращишься на кусок ткани, скрывающий под собой нечто неизвестное, повторяющий неровности скульптуры, или монумента, или чего-то еще, и знаешь, что там что-то есть, но не имеешь возможность видеть, о чем, собственно, идет речь.

А потом покрывало срывают.

И она впервые увидела все целиком.

На одной стене находились цифровые последовательности. Они были столь же непонятными сейчас, как и семь месяцев назад, когда пробегали по стенам в большом зале, где ей в первый раз объясняли ее задание. Столь же непонятными, как тогда, когда Дженифер Уоткинс показывала их ей по секрету либо для того, чтобы ободрить ее, либо с целью помочь им найти решение, хотя, возможно, по обеим причинам одновременно.

Но на соседней стене находились тексты.

Ее тексты.

Она знала их так хорошо после того, как проработала с ними семь месяцев, что они стали ее.

Стихи.

Она называла их так за неимением лучшего. Короткие, содержательные послания, которые на первый взгляд, казалось, могли означать все что угодно. Связанные между собой, как она начала догадываться, каким-то пугающим ее образом, в чем она в конце концов смогла убедиться.

Но если в качестве связующего звена в самом деле выступала человеческая ДНК?

В таком случае это пугало ее еще больше.

Вильям смотрел на Жанин, в то время как ее взгляд блуждал по стенам.

– Что ты видишь? – спросил он тихо, словно так мог меньше помешать ей.

И пожалел в то самое мгновение, когда сказал это. Идиот, отругал он себя, точно ведь знал, чем она занималась, и от него требовалось просто сохранять тишину.

Жанин находилась совсем в другой ситуации по сравнению с ним. И должна была успеть обдумать все, пока картинка в полном объеме находилась у нее перед глазами. И перебивать ее или, хуже того, исподволь отвлекать, пока она не потеряет концентрацию, даже толком не поняв, когда это случилось, никуда не годилось.

Он не сказал больше ничего.

Она тоже.

Время от времени она останавливалась, смотрела на какой-то из листов, продолжала странствовать по бумагам, от стиха к стиху, далее к следующему. Минуты шли. И Вильям не торопил ее.

– Этого я и ожидала, – сказала Жанин наконец.

– Что конкретно?

– Такого порядка.

Она попятилась. Остановилась снова, посмотрела на стихи с большего расстояния, охватила взглядом всю стену. Словно та наконец заговорила с ней, как будто начала общаться таким образом, как он сам пытался заставить ее делать в последние сутки, но без успеха.

И в какой-то момент Вильям почувствовал себя одиноким. Стена представлялась ему большим листом с нотами музыкального произведения, она – преподавателем игры на фортепиано, а он сам – учеником, который сейчас пришел на первый урок, и просто увидел непонятные точки на линиях, и испытал чувство полной безнадежности. Он никогда не поймет, не прочитает это, как она.

Но Вильям отмахнулся от этой мысли.

– О чем речь? – спросил он.

Жанин опять прошлась взглядом по всей стене.

В последний раз, для уверенности.

А потом посмотрела на него.

– Чего-то подобного я и боялась, – сказала она.

Вильям промолчал.

А она прикусила губу.

Хотела найти нужное слово.

Перевела дыхание.

– Это – прямая времени.

22

Альберт ван Дийк ощутил вкус крови во рту, но не мог останавливаться сейчас.

Он не знал, видел ли все произошедшее кто-то еще и мог ли кто-то сказать, что именно он сделал это. У него не было времени останавливаться, и опасность состояла в том, что он мог узнать это достаточно быстро, совершенно независимо от того, какой вариант его больше устраивал.

Все получилось мгновенно.

У него были сотые доли секунды для принятия решения, и он все еще не знал, правильно ли поступил.

Просто услышал шум автомобиля гораздо раньше, чем увидел его, рев набиравшего обороты двигателя, и машинально отметил про себя, что тот фактически ускорился, возможно, решил проскочить, пока светофор перед переходом не переключился на красный.

Подчиняясь инстинкту, он хотел прибавить шагу, поторопиться перейти на другую сторону, не рискуя попасть под колеса, давая машине свободно проехать, в любом случае для личной безопасности, как водитель, возможно, и ожидал.

Но потом понял, что это его шанс.

Мужчина в костюме по-прежнему держал Альберта под локоть, незаметно для других, но достаточно крепко, чтобы помешать тому сбежать. Другая его рука покоилась в кармане пальто и, вероятно, все еще сжимала рукоятку пистолета, которую он недавно на мгновение продемонстрировал Альберту в воспитательных целях. Мол, не делай глупостей.

И Альберт прибавил шаг, точно как и собирался.

Но только сначала. В качестве отвлекающего маневра. И державший его господин сделал то же самое, в такт с Альбертом, стараясь не отстать от него на дороге, а на другой стороне остальные члены костюмированной компании уже покинули свои позиции и приготовились принять их около «ауди».

Альберт понимал, что у него будет только одна попытка.

И что единственное правильно выбранное мгновение будет окружено множеством других, никуда не годных, и что в случае неудачи он сможет пострадать сам, или, как вариант, с ним ничего особенного не случится, только одетые как под копирку мужчины поймут, в какой глубокой стадии отчаяния он находится, и Альберт, честно говоря, не знал, что хуже.

Но у него не было времени для сомнений.

Автомобиль приближался.

Увеличивал скорость.

Вот уже совсем близко.

И тогда он сделал это.

Синему «гольфу» удалось остановиться, только когда он миновал пешеходный переход с приличным запасом, и тогда уже ничего невозможно было изменить.

Ветровое стекло разлетелось вдребезги от удара тела неизвестно откуда появившегося перед капотом мужчины, словно какая-то сила потащила его назад по проезжей части против его воли, а потом от удара он перелетел через крышу и в конце концов, бездыханный, приземлился на черные следы шин, оставленные ими при отчаянной попытке торможения.

У мужчины не было шансов.

Его еще утром хорошо отутюженный и элегантный костюм сейчас напоминал грязные и рваные лохмотья. А руки и ноги были раскинуты под такими углами, какие они никогда не смогли бы принять добровольно. И когда пешеходы с тротуаров устремились на помощь, их встретило только безжизненное лицо и глаза, смотревшие на все увеличивавшуюся лужу крови, но не видевшие ее.

– Он толкнул его, – сказала молодая женщина примерно двадцати лет.

Она держала под рукой университетские учебники, а ее наполненные ужасом от увиденного глаза искали поддержку во взглядах незнакомых людей вокруг нее.

– Он толкнул его под автомобиль.

– Кто? – спросил кто-то. – Ты видела кто?

И девушка кивнула:

– По-моему, это был мой профессор археологии.

Во второй раз менее чем за сутки Вильям чувствовал себя полностью опустошенным, когда сейчас стоял и тупо смотрел на бумагу, которую держал в руке перед собой.

Он получил ее от Жанин, точную копию той, что она показывала ему на террасе, с шумерскими текстами. Он тогда еще не мог понять ее, а она ничего не успела объяснить.

Сейчас он таращился на нее снова, а Жанин стояла перед ним и ждала, когда он скажет что-нибудь.

Но ему нечего было сказать.

Он закрыл глаза. Попытался сконцентрироваться, но без результата.

Это же полная ерунда, крутилось у него в голове. Ничего подобного не может быть.

Уведомление. Это не может быть правдой, поскольку просто-напросто невозможно.

– Что ты имеешь в виду? – спросил он.

Это было минутами ранее, но время не имело никакого значения.

Тогда Жанин еще не дала ему свою бумагу, и у него оставалось ощущение стабильности, и вроде не намечалось никаких глобальных сюрпризов, и единственное, что требовалось им сейчас для нормального продолжения работы, так это догнать друг друга, то есть знать одинаково много.

И ему уже не терпелось подняться до ее уровня, и он спросил снова:

– Что ты имеешь в виду под прямой времени?

Календарь. Расписание. График.

И Вильям с сомнением покачал головой, а потом пожалел об этом, попросил извинения, но она поняла. Хотела скорее поделиться своими знаниями.

Показала на группы бумаг на стене.

Распечатанные шумерские стихи.

– Я никогда не получала их так, – сказала она. – Но ты же знаешь, как обычно все бывает. Как ищешь логику. Начинаешь связывать все воедино сам. Догадываешься, что перед тобой части единого целого, а тебе дают отдельные кусочки, которые надо сложить вместе, хотя во что, ты не знаешь, поскольку никогда не видел всю картинку. Понимаешь, о чем я говорю?

Он кивнул.

– И сначала был просто мыслительный эксперимент. Что будет, если прочитать это с тем? Или то с этим? Ты знаешь. Какое будет значение тогда?

Жанин понизила голос:

– Немного позже я заметила, что слишком много выглядело… – она колебалась, – знакомым. Словно я уже видела это. И чем больше фрагментов мне удавалось скомбинировать, тем раньше у меня создавалось такое впечатление, и я подумала, что это случайность, наверняка случайность…