Текст книги "Черная месса"

Автор книги: Франц Верфель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Повернувшись к ней спиной, стоят Эрвин и Юдифь. На Юдифи опять другое платье, воротник из горностая светится на ее плечах. Эрвин покорно склоняет ухо к устам госпожи.

И Бог, так замедливший время, вынуждает Габриель внимательно прислушиваться. В голосе Юдифи звучат и скука, и раздражение.

– Дорогой друг, будь осторожней. Советую тебе: не показывайся в обществе с этой провинциалкой! Она – незначительная личность и пугающе похожа на тебя в своей миловидной светловолосой обыденности. А как она одета! Такая сестра – самый невыгодный для тебя фон.

И Эрвин, ее брат, ее товарищ, ее Эрвин, не задумывается, не вскакивает, не краснеет, не заикается, а произносит с непостижимым спокойствием:

– Н е  б о й с я,  Ю д и ф ь,  я  у ж  к а к – н и б у д ь  о т  н е е  о т д е л а ю с ь.

Габриель идет медленно, едва дыша, в бесцветной пустоте. Она будто освободилась от ужасной боли. Эта боль и она сама идут теперь бок о бок. Она спокойно переносит свое горе. Можно ли ей теперь уснуть?

Ее взгляд покоится на благоухающем цикламене, который она несет в руке.

Теперь Габриель понимает, что спит.

Только во сне скользишь так легко по миру, так спокойно плывешь в лодке. Это озеро Ланса. А кто гребет? Пан Радецки! Калека перечисляет сотню местностей и сообщает, относятся ли там к нему чистосердечно или принимают с прохладцей, где ему дают деньги, а где могут только накормить.

Габриель благонравно внимает бормотанию калеки.

Но при первой возможности спрыгивает на гравиевую дорожку сада. Она немного удивляется своему прыжку, ведь ей больше приличествует неторопливая солидная походка. Она пытается сделать несколько спокойных и ровных шагов. Но снова пускается вприпрыжку. По этим прыжкам и по старой шине, которую она катит перед собой, она понимает: сейчас она – ребенок.

Она громко смеется. Что-то глупое и путаное приходит ей в голову, – то, что она почувствовала и не может осознать. Только колено у нее ужасно болит. Во время пустякового и каверзного приключения она упала и разбила колено.

Кто-то прыгает и подскакивает сбоку от нее. Кто-то мнет и жмет ей руку. Эрвин вопреки запрету бабушки надел новую матроску, что очень беспокоит Габриель. Эрвин не хочет носить старые вещи. Эрвин – «расточитель, кутила». Бабушка называет его аферистом. Собственно, это значит, что Габриель точно знает, как одет Эрвин, но сама его не видит, и имеет такое же смутное представление о том, как он выглядит, как и о себе самой.

Итак, не воспринимая его внешности, она замечает все его жесты; к примеру, он показывает рукой вдаль:

– Что там?

Габриель видит белые с серым отливом вершины Альп и густые облака, верхушки деревьев леса и вплотную к берегу – будто взъерошенные и таинственные холмы.

Эрвин настойчиво объясняет:

– Это другая сторона. – И, пока эти слова робко отдаются в сознании девочки, хвастается: – Я еще раз туда удеру.

Габриель становится все боязливее:

– Эрвин, это опасно. Там разбойники и чужие племена.

Эрвин пренебрежительно замечает:

– В крайнем случае – золотоискатели. – Затем в его голосе вспыхивает жадность: – Без сомнений, я найду там аметисты и бабочку Мертвая Голова.

Бабочка Мертвая Голова! Это название волнует Габриель богатством ассоциаций.

Гимназист строго и высокомерно спрашивает необразованную сестру:

– Как называется бабочка Мертвая Голова на латыни?

– Аса-юдита[43] 43
  От «асафетида» – зловонная смола зонтичного растения ферула вонючая.


[Закрыть] – выпаливает поспешно Габриель, уверенная в правильности своего перевода.

Тихое визгливое тявканье.

Это Амур, щенок, живущий в саду. Эрвин ложится на траву и играет с песиком.

Но Амур – не только маленькая собачка; Амур вместе с тем – Эрвина, дочка Габриель.

Внимательны ли к ней няньки? Тепло ли ребенку? В прошлый четверг я купила ей четыре шерстяных подгузника. Когда кормишь ее, нужно постоянно прилагать усилия. Малышка умерла бы с голоду, если ее неустанно не принуждать: «Одну ложечку – за маму! Одну ложечку за дядю Эрвина! Одну ложечку – за па...»

Амур тявкает, Эрвина плачет. Тявкает Эрвина, плачет Амур. Эрвин же смеется.

Габриель чувствует его злую радость, его судорожное удовольствие. «Молот или наковальня». «Лучше уж молот». Эрвин дразнит собаку.

Амур переполнен злостью до предела. Он ожесточенно рычит, следит за движениями врага и вгрызается ему в руку.

Габриель кричит:

– Не мучай его, ты, истязатель!

Эрвин смеется все злее. Габриель узнает то низменное опьянение, которым одержим брат. Как ей больно! Она напоминает:

– Вчера, когда мальчишки Кирниха привязали тебя к столбу пыток, ты хотел получить окончательное решение об освобождении.

Он не хочет смириться:

– Вчера было вчера, а сегодня – сегодня!

– Не мучай его, Эрвин!

Эрвин поднимает взгляд на сестру.

– Лучше мучить  т е б я?

– Да, лучше меня, чем ребенка.

Эрвин вскакивает на ноги.

– Хорошо, я притворюсь мертвым! Я буду покойником! Быть мертвецом – самая страшная из всех игр, что выдумывал Эрвин, дабы пугать сестру.

Она всхлипывает:

– Нет, ради бога, не умирай!.. Нет... Только не покойником!

Эрвин хватает Амура и бежит с ним к воде. Но до преступления не доходит, так как, спасая Амура, Господь ниспосылает жуткую грозу.

Ужасная гроза! Сад танцует. Деревья гнутся, вцепившись в землю корнями. Небо сталкивает с гор острые скалы грома. И дети кружатся, как листья.

Теперь они сидят в складном домике сада, в беседке. Там совершенно темно. Лишь когда сверкает молния, Габриель видит картинки на стене, которые сама вырезала и укрепила кнопками. Она узнает свои любимые иллюстрации из «Веночка», из «Доброго товарища», из «По земле и по морю»[44] 44
  Штутгартские издания: «Веночек» – иллюстрированная газета для девочек; «Добрый товарищ» – иллюстрированная газета для мальчиков, «По земле и по морю» – иллюстрированная газета.


[Закрыть]. Она видит также кукольный театр, пыльный и заброшенный стоит он на столе. Фигурки на длинных проволоках прислонились друг к другу или лежат вперемешку. Иногда они резко вздрагивают, как рыбы, уже оглушенные и мертвые, в которых мечется толчками остаток жизни. Эрвин сидит, прижавшись к Габриели, на скамейке. Она тихо шепчет, чтобы Господь ее не услышал:

– Не зажечь ли керосиновую лампу, Эрвин?

– У меня... кажется... с собой нет спичек, Бела. А ты, ты боишься грозы?

Она вся дрожит от страха. Но Эрвин – мужчина.

– Я совсем не боюсь грозы. Страх перед крохой электричества? Собственно, Господь Бог – тоже не что иное, как электричество. Посмотри-ка.

И Эрвин бесстрашно распахивает дверь и шагает в гущу бури. Яростный зигзаг молнии и трескучий раскат грома. Смеясь, Эрвин возвращается в темноту.

– Это – пустяки для человека, который четырнадцать дней беспрерывно находился под ураганным огнем.

Габриель берет брата за руку. Она боится, что наказание поразит его за богохульство. Вместе с тем она восхищается. Да, таков Эрвин, для которого ради опасности и стоит жить. Он же гладит ее, его жадные пальцы лакомятся ее ладонью.

– Почему ты боишься, Бела, когда я рядом? Пощупай-ка мои мускулы! Я сильнее даже Хальдхубера из четвертого класса.

Он пододвигается все ближе.

– Ничто не может разлучить нас, Бела! Мы будем последними людьми на земле.

Габриель жалобно стонет. Но она счастлива. Голос Эрвина становится тише и глуше:

– Я никогда не женюсь, и ты никогда не выйдешь замуж, Бела!

Весь мир – сплошной ливень. Всемирный потоп. И беседка уплывет по воде, как ковчег. Несколько ласточек, которые перед дождем залетели в домик, щебечут и порхают над головами брата и сестры. Эрвин целует Габриель.

Теперь она знает, что это сон, и не отклоняется; губы их соприкасаются.

Однако сквозь бесчисленные голоса дождя, что рысью сотен карликовых лошадок дребезжит по древесной мостовой, сквозь эти нескончаемые голоса звучит другой, далекий и неземной женский голос:

– Эрвин! Габриель!

Бабушка, стоя на террасе невидимого дома, зовет детей.

Габриель отстраняется, чтобы повиноваться зову.

Эрвин же хватает ее, причиняя боль, и тянет обратно во мрак:

– Останься, Бела, я хочу тебе что-то показать!

Габриель в волнении ищет дверь:

– Оставь меня, Эрвин, оставь!

Но, как поспешно ни ощупывает она дрожащими руками стены, дверной ручки не находит. Дверь утонула, исчезла.

– Габриель, Эрвин!

В далеком, зовущем голосе звучит полное страха предостережение и угроза.

Габриель выплывает из сна.

Комната отеля. Ах да! «Австрийский Двор»! Кто здесь?

Эрвин смотрит на сестру загнанным и недоверчивым взглядом.

– Я мешаю тебе, Габриель? Я пришел, только чтобы ненадолго взглянуть на тебя.

Он не снимает пальто. Она неподвижна. В дешевом номере гостиницы быстро темнеет, а Эрвин все мрачнеет.

– Ты можешь получить столько билетов в театры и на концерты, сколько захочешь.

Габриель неподвижна.

– Советую тебе походить по театрам, послушать музыку, современную музыку.

У Габриели в ушах звучат ужасные слова: «Я уж от нее как-нибудь отделаюсь». Она неподвижна.

– Таких прекрасных концертов и замечательных театров ты не можешь себе даже представить! Чего только нет у нас в Берлине!

«У нас»! Габриель неподвижна. Но она всегда знает все, что происходит в душе Эрвина. Она знает, что он отходит от нее, что даже в отсутствие Юдифи он повторяет только ее слова. Еще она знает, что ему стыдно за себя.

– Поверь мне, Бела, в провинции лишь прозябают. Провинции свойственна отсталость, отсталость действует на человека разлагающе. Нужно приспосабливаться к современности. Если уж ты здесь, пользуйся временем!

Габриель будто издалека слышит свой голос:

– Для театров нужно красивое платье. И образованность, которая доступна здесь только Юдифи.

Она смотрит на землю, покрытую влажной и грязной осенней листвой. Она сидит с Эрвином на жесткой деревянной скамейке городского парка. Туман затемняет дуговую лампу. Серолицые плетутся по дорожке. А за спиной Габриели стоит Юдифь.

Как осторожно ни подбиралась она к скамейке в своих мягких замшевых туфлях, осенняя листва все же слегка зашуршала.

Габриель чувствует, что в этом пространстве направлено против нее что-то острое и колкое. Шляпная булавка, может быть, или взгляд. Она не уверена, подкралась ли Юдифь только для того, чтобы подслушать ее разговор с Эрвином и не оставлять мужа одного, или выбирает момент нанести удар. Она бы это сделала! И без раздумий! Габриель слишком устала, чтобы обернуться и разоблачить убийцу.

Она слушает Эрвина:

– Я чувствую, Габриель, что твое представление о Юдифи искажено. Она – чудесный человек, и ты должна приложить все усилия, чтобы лучше ее узнать. Она происходит, конечно, из другого слоя общества, чем мы, из намного более деятельного круга, но я нашел в ней первую и единственную умную женщину, и прекрасно ее понимаю.

Габриель неподвижна. Юдифь стоит не шелохнувшись.

Эрвин не отступает, неустанно восхваляя Юдифь:

– Ты, конечно, не можешь верно об этом судить. Зато я после войны способен был оценить ее в полной мере. Тогда царила какая-то меланхолия гибели, безразличие конца. Что из меня получилось бы? Я не умел жить и никого не знал. Таких, как я, были сотни. Если бы Юдифь не встретила меня, я сидел бы сейчас на эстраде ресторана или вторым скрипачом в оркестре оперетты.

Габриель неподвижна. Юдифь словно застыла.

Речь Эрвина все проникновеннее:

– Юдифь происходит из высшего общества. Все блага жизни для нее привычны и естественны. У тебя нет критерия, чтобы увидеть Юдифь в истинном свете. Мы – из хорошего старинного рода, и о нашей юности я не могу сказать ничего дурного. Но эта ужасная узость, Бела, в которой мы выросли, эти суеверия, скованность, ограниченность! Мне почти стыдно за себя! Видишь ли, Юдифь показала мне иную сторону жизни!..

Габриель неподвижна. Юдифь тоже.

Эрвин настаивает:

– Кем я стал – я обязан ей... А мое искусство? Вот, читай сама!

Эрвин незнакомым, бесстыдным жестом лезет в карманы брюк и достает газетные вырезки. Но порыв ветра выхватывает их у него из рук и бросает в вихрь листьев и пыли.

Сестра изумляется собственным словам:

– За все, чем ты обязан Юдифи, Эрвин, мы должны быть ей благодарны. – В это мгновение Юдифь за ее спиной исчезает. Так долго находившаяся под угрозой, Габриель вздрагивает. Она не знает, ранена или нет.

Эрвин полон робкой нежности:

– Не думай, Габриель, что я забуду когда-нибудь, что́ ты для меня сделала.

Габриель неподвижна.

В голосе Эрвина слышны слезы:

– Ты жертвовала собой ради меня, где только могла. Ты вышла замуж за этого старика, надворного советника. Ты всегда держала меня на плаву, и, вероятно, делала такие вещи, о которых я не хочу знать.

Габриель смотрит на Эрвина.

– Почему ты так много говоришь, Эрвин? Я уже не в Берлине. Тебе пора идти, на углу ждет Юдифь.

Эрвин стонет:

– Что за бессмыслица! Что прошло – то прошло! Мы ведь только брат и сестра. Чего ты хочешь от меня? Если я тебе нужен, я всегда буду здесь!

– Ты больше не нужен мне, Эрвин.

Он бьет себя по лбу.

– Безумие, сентиментальное безумие! Разве оно уместно в этом городе?

О Эрвин, потускневший человек, тусклый, как закопченное окно, что ты знаешь о своей сестре? Догадываешься ли ты о чистом восторге, о воодушевлении, которое наполняет ее теперь, когда ты разрушил непреходящее? Догадываешься ли ты об ангельской свободе, окрыляющей ее? Можешь ли ты хотя бы спросить в своем пресытившемся, отупевшем рассудке:

– Что с тобой, Габриель? Ты плачешь?

Взгляд Габриели оттесняет Эрвина в туманную даль.

– Я? Плачу? Почему? Я только говорю тебе: прощай!

Она оставляет его. Удаляясь с каждым шагом, она все свободнее, все выше поднимается от земли, и вот, возносимая неописуемо приятным безразличием, она улетает.

Однако это нечто совсем новое.

Уже не та самая Габриель играет с пространством. Уже не та женщина спит и просыпается в большом доме, где каждая дверь ведет в особую комнату сна или яви. Это приятное безразличие, эта легкость полета принадлежат новому существу, сбросившему коричневое пальто.

Необычно то, что Габриель открыты все пути. Она сама осознает безграничную свободу своей воли. Захотела бы она навестить ребенка – одно ее желание перенесло бы ее к Эрвине. Но не Эрвину ищет она, она ищет нечто более близкое – самое себя.

Так парит теперь Габриель по операционной, где на столе под руками врачей в собственной крови лежит она, Габриель. Парящее существо не связано с лежащим ни любовью, ни страданием; оно ощущает только спокойное любопытство и холодно наблюдает. Парящая Габриель рассматривает привязанную к столу женщину, ее желтое лицо с маленькой белой маской. Она с полной ясностью видит орудующую в ее теле руку профессора, она видит инструменты в его руке и скользкую резиновую перчатку на его пальцах. Она видит кровь, свою кровь, которая по особому устройству – сточному желобку – каплями стекает на кафельный пол. Она видит ассистента, щупающего ее пульс. Она видит подающую инструменты медсестру, та склоняется над ней с пылающими от возбуждения щеками. Утончившимся слухом Габриель воспринимает легкое жужжание вентилятора. Она слышит звяканье пинцетов и звон скальпелей внизу. Она слышит в тишине сдерживаемого дыхания короткие взволнованные команды профессора:

– Зажим! Быстрее!

Сестра бросается к стерилизатору.

– Пульс?

Ассистент приподнимает ее руку.

– Сорок пять!

Профессор бранится:

– Верблюд!

Все это Габриель слушает и видит с небрежным любопытством. Она не ощущает никакого сочувствия к женщине, которая борется за жизнь. Будто смертельно-бледное лицо на операционном столе – лишь одно из бесчисленного множества ее лиц, как и тело ее кажется тысячекратно заменимым.

Но самое странное, что бестелесное парение Габриель ощущает как благо. Ведь парит она не в определенной точке пространства. Не двигаясь, она находится одновременно под шипящей дуговой лампой, над своим собственным лицом, у двери и возле окна. Она обладает ощущением ограниченного этим помещением всеприсутствия и невещественности, и все-таки понимает, что ничто не могло бы ей воспрепятствовать пребывать одновременно здесь и у себя на родине.

Только присутствует здесь вовне еще что-то, своеобразной силой оно стесняет ее парение. Это место кажется полностью закупоренным существованиями, подобными ее собственному.

От этих существований и их волевых вихрей, друг на друга воздействующих, исходит одинаково направленный магнетизм, стремящийся к общей цели. Возникает течение, которое с каждым мгновением становится сильнее и из которого Габриель не может вырваться.

В ней самой живет эта цель, которую она не знает и не может назвать, хотя ее, Габриель, пронизывает звучание одного неопределимого слова, значение которого на языке сознания она примерно перевела бы как «место сбора».

Она больше не владеет своей волей, поток оглушает ее и выносит вместе с собой. Покорность этому могучему потоку доставляет ей удовольствие, как благочестивый поступок. Она наслаждается необъяснимой радостью самоуверенного небытия.

Лишь когда окружает ее электрическое световое облако, она собирается в нечто целостное. От этого облака исходит противодействие полному слиянию, которое влечет ее дальше. Бесконечное мгновение она раздумывает, какой из этих двух сил отдаться.

Это неописуемый момент решения. Со стыдом и брезгливостью она дает заманить себя, дает себе пасть, прекращает преследовать необъяснимую цель.

Теперь она одна. Она отпущена. Свобода и веселая бесшабашность овладевают ею. Ей кажется, что она пьяна. Вести себя так рискованно и раскованно ей по нраву. Оказавшись на улице, она не узнает собственного смеха – хриплого и распутного.

Прежде всего Габриель где-то и когда-то переоделась. Откуда взялось это красивое платье, блестящее и элегантное, ей неизвестно. Но новое платье – вместе с тем и новое тело, скрывающее корень, суть ее жизни.

Со сладострастием смотрит она, как ступают ее ноги, юбка почти не прикрывает колен. Она ощущает толстый слой помады на губах и темно-синие тени под глазами. Она вполне осознает ту странную игру своих пристальных призывных взглядов и развязных кокетливых жестов, что чужды ей в глубине души.

Однако суть ее жизни вибрирует заносчивой и озорной мстительностью. Месть за что? Кому? Ее это мало заботит, так как до краев ее наполняет радостное влечение. Она покончила с прошлым. Она уже не наденет коричневое поношенное пальто, не будет скряжничать, мучиться и страдать, портить руки шитьем и стиркой. Наконец она свободна, вырвалась из заточения. Прошлое больше не имеет для нее никакого значения. На что и на кого оглядываться?

От божественной цели, к которой в слепом потоке устремлялись сонмы существований, она отреклась. Теперь ей хочется приспособиться к этому городу. Теперь она может жить. А жить (это убеждение огнем горит в ее крови) – значит унизиться, пасть ниц.

На улице нестройный шум. Еще не виденные ею световые рекламы бьют в глаза переплетением полос и линий красного, зеленого, синего и оранжевого. В бесконечной суете машин, среди роскошных кинотеатров, ресторанов и кафе, наполненных людьми с цинично-грустными лицами, Габриель видит большую церковь. Точно огромная чернильница, раскрывает она свой купол, и отвратительный трубный глас органа налетает шквальными волнами на широкое распятие. Возможно ли, чтобы божий инструмент с рокочущей важностью наигрывал пошлый шлягер? Кажется, в священные трубы и в регистры встроен джаз-банд. Этот нагловатый ритм органа будоражит улицу. И ноги Габриель пританцовывают в такт музыке. Она слышит:

– Маленькая протестантская вечерняя серенада![45] 45
  Пародия на название произведения В.-А. Моцарта (1756—1791) «Маленькая ночная серенада» (1787).


[Закрыть]

Она не ускоряет шагов.

Голос продолжает:

– Зовут – Имярек. Джентльмен. Пойдемте в зал. Билетов достаточно.

Голос доносится из-под маленьких черных усиков и монокля. Орган гремит. Габриель говорит себе: все эти слова я должна точно запомнить. Но ее отвлекает бабочка Мертвая Голова, которая мечется перед глазами. Имярек осведомляется:

– Желаете, милая, скоротать вечерок?

Конечно! К ее услугам билеты во все театры и на концерты! Она должна просвещаться, чтобы можно было «как-нибудь от нее отделаться». Однако никто не заставит ее съесть отравленный ужин. Ей не нужна милость. Уже в первой минуте мести она находит удовольствие.

Голос из-под черных усиков любезен и приятно звучит, несмотря на смешно каркающие словечки. Теперь он шепчет ей на ухо:

– Первоклассные анекдоты и другие мои достоинства гарантирую.

Габриель останавливается и снова изумляется своему хриплому вульгарному смеху.

Затем берет любезника под руку.

– Пожалуйте ручку! Благодарю! Здесь ты увидишь последние круги шестидневной гонки.

Голос из-под маленьких черных усиков выдыхает:

– Финиш ровно в полночь!

Габриель пьет сладкий ликер.

Из своей ложи она трезвым взглядом наблюдает неистовствующую на трибунах публику Дворца Спорта. Ее еще не отпустил остаток холодного безразличия, присутствия всюду и нигде, того неописуемого мгновения, когда она видела себя распростертой на ложе страданий. Этот остаток пребывает в ней как безучастная проницательность, острота взгляда, которую она в себе раньше не замечала.

Она ясно понимает правила шестидневных гонок, прежде чем ее кавалер с видом знатока берется их объяснить. Она вообще все понимает, слышит, видит мгновением раньше, чем оно происходит. Как форшлаг перед нотой в музыке. Имярек сейчас захочет пить, знает она, – и через секунду он действительно пьет. Сейчас кельнер уронит на пол поднос с тарелками, думает она, – и уже в следующее мгновение где-то что-то бьется и дребезжит.

Иногда Габриель вновь «воспаряет», одновременно присутствует во всем, что происходит в помещении, но порыв слаб, она способна лишь немного и ненадолго отделяться от своей ложи. Когда она возвращается, голос под черными усиками весело смеется.

Сейчас она бодрствует, как никогда. Она способна маршировать под цирковую музыку. Она слышит язвительные выкрики толпы, колкие замечания, не упуская при этом ничего из шуток, острот и комплиментов своего визави. Она читает на экране сообщения о результатах гонок, быстро запоминает номера победителей.

Она давно знает, что Юдифь тоже здесь.

У Габриели нет причины скрываться; ей совсем не стыдно, что она нашла себе кавалера. Ее пошлые светлые волосы пугают далеко не всех. Она в Берлине тоже не одинока, хотя Эрвин не встретил ее на вокзале и ранил своим предательством.

Юдифь стоит, выпрямившись, в соседней ложе.

Габриель отмечает прелестные смуглые очертания ее головы. Невестка, похоже, не видит ее. Юдифь и не может ее заметить, ибо, одержимая тщеславием, смотрит вниз, на манеж, который, точно белый сгусток мертвой тишины, убережен от гудящей, кипящей от возбуждения окружности арены. На наклонных гранях этой белой мертвой тишины неистовые борцы-велосипедисты, как беззаветно отдающиеся влюбленные, пригнулись к своим колесам.

Седьмой номер (Габриель узнает об этом на экране) – ее брат Эрвин.

Как стая чаек над водой, круг за кругом летит вереница мчащихся друг за другом велосипедов.

Слышится голос:

– Шесть дней, шесть ночей напролет каждая пара проводит в седле. Высшее достижение современного человечества! Можно только пожалеть рыцарей старинных турниров!

Кто-то ставит под сомнение разумность этой гонки.

Голос раздается со всех сторон, авторитетно проповедуя:

– Позвольте-ка! А предложение и спрос – ничто?! А первичное существование – ничто?!

Тысячеголосый крик:

– Вперед вырывается седьмой!

Затем:

– Впереди – седьмой!

Габриель видит, как Юдифь поднимает обнаженные руки, она слышит крик соперницы:

– Эрвин обгонит всех!

Она же холодно воспринимает напряженные усилия мужчины с цифрой семь, нарисованной сзади на куртке. Как она молилась Богу, чтобы ее брат был победителем в жизни! Но теперь она уже простилась с ним, теперь он ей чужой, просто номер семь. Эта победа для нее ничего не значит. Это победа Юдифи.

Эрвин, тяжело дыша и лежа горизонтально на колесе, отрывается от лидеров. Он добивается преимущества. Облаком пыли восторженные голоса взмывают ввысь.

Габриель спокойна.

О, Эрвин, что ты делаешь, пропащий! Никогда больше Габриель не защитит тебя! Ты на самом деле думаешь, что Юдифь тебя любит? Она отравляет тебя, она бичует тебя, она высасывает из тебя жизнь.

Трескучий триумф, громовая музыка. Револьверные выстрелы в стены. Имярек вертится волчком от восторга. Номер семь опередил трассу на целый круг. Он приблизился уже к плетущимся в конце цепи велосипедистам.

Тут Габриель потрясает божественное откровение.

– Теперь ты последний, Эрвин! Ведь первые становятся последними, так как все идет по кругу!

Старческая рука мягко гладит Габриель по голове.

– Первые станут последними!

Боже мой, ведь это – преподобный Франц Ксавер Юбербергер, преподаватель катехизиса, который вел в школе ее класс.

На уроках Закона Божьего старый господин обыкновенно сам нашептывал девушкам ответы на свои собственные вопросы. Даже когда более высокое должностное лицо приходило с инспекцией в класс, он не отказывался от применения этого метода. Теперь он снова нашептывал ученице:

– Все, моя маленькая Габриель Пахер, построено на песке.

Эти тихие слова были, казалось, ответом на сложный вопрос катехизиса, и стадион начинает шататься.

На лбу Габриель покоится подагрическая рука крестьянина.

– Ты еще помнишь, как мы с вами занимались ботаникой, собирали растения? Ну, наши горы еще наведаются сюда. Представь: сегодня на Хоэнцолленштрассе я нашел горечавку и цикламен.

Купол старой церкви парит над манежем. Франц Ксавер Юбербергер все шепчет:

– Шестидневная гонка – это гонка столетия. Дай им только побороться и пошуметь! Могучие цветы побеждают напоследок.

Габриель не оглядывается на умиротворяющего проповедника. Благословение для нее, что здесь ведется таинственная многовековая битва. Она не может ясно высказаться, но понимает, что все это имеет к ней отношение. Да, война искренних, тихих и неторопливых против бессмысленности и беспорядка. Последние станут первыми. Эрвин же перебежал к врагу.

Имярек напоминает:

– Все закончилось.

Голос преподобного Юбербергера звучит все нежнее:

– О чем я тут рассказываю тебе, Габриель Пахер, дорогая моя подруга? Ты же видишь намного больше меня.

И действительно, Габриель видит так много, что не может даже отделить одно от другого. Она видит украшенных лавровыми венками велосипедистов, молниеносно мчащихся вокруг высокого алтаря. Она видит, как мимо пробегает кельнер с церковным знаменем в руке. Толпа в беспорядке теснится к выходу. Однако среди толпы она замечает своих подруг в белых конфирмационных платьях: здесь Мицци Тримбахер, там Урсулу Хеплер и Франци Хуфшмидт. Они выглядят так же, как раньше. Но в пропасти манежа поднимается окруженное скалами темное зеркало озера Ланса.

Голос под маленькими черными усиками звучит нетерпеливо.

Габриель, тоже шепотом, спрашивает старого учителя:

– Этого достаточно? Можно мне теперь сесть? Можно обратно за парту?

Преподаватель катехизиса благосклонно и снисходительно улыбается за ее спиной:

– На этот раз десяти заповедей, английского приветствия[46] 46
  Английское приветствие: «Благословенна будь, дева Мария!»


[Закрыть] и «Отче наш» недостаточно. Инспекция еще не подготовила экзаменационные вопросы. Но ничего не бойся, Габриель Пахер! Я тебе подскажу.

Затем духовное лицо с комической фацией берет Габриель под руку и со старомодным поклоном подводит к ее ухажеру.

– Отчего все мужчины вешают на стул свои подтяжки? Оттого ли, что происходят от обезьян?

Так рассуждает Габриель, ясно различая в этом дешевом гостиничном номере темные разводы на узорах замызганных обоев, ветхие занавески, грязную лампу над бюро. Она ощущает спиной влажно-холодную простыню, которая определенно была не постирана, а только поглажена. Но сегодня она, такая чистюля, не вздрагивает от неприятного прикосновения, она знает: у каждой души – свои сотни тысяч тел... Можно ли все эти сотни тысяч уберечь от грязи?

Голос под маленькими черными усиками улещивает ее:

– Ты такая чистенькая! Как хорошо, что я тебя встретил!

Габриель лежит спокойно. Чего хочет этот чужой, чужой человек?

– Тебе совсем неинтересно узнать мое имя?

Чье имя? Он приближается; изо рта пахнет табаком. Мужское тело надвигается на нее.

Она ничего не чувствует. Она ничего не знает. Она сидит у кроватки маленькой Эрвины.

Ребенок просыпается, моргает и кривит личико.

– Мама! Ты скоро вернешься?

– Но я уже здесь, с тобой, Винерль!

– Нет, ты не здесь, мама!

– Только успокойся, Винерль! Ты хорошо себя вела?

– Нет, мама, я плакала. Я была плохой.

– Почему?

– Потому что тебя нет, мама. Я не хотела кушать.

– Ты всегда надеваешь рубашку, как я тебе наказывала? Сейчас, в ноябре, ты всегда должна ее надевать.

Нащупывая рубашку, мать проверяет, исполняется ли ее поручение. Ребенок начинает плакать.

– Почему ты плачешь, Винерль?

– Мама, мама, мне так страшно, что ты никогда не вернешься!

– Спи, Винерль! Я вернусь, когда узнаю его имя.

Теперь, в темноте, рот в маленьких черных усиках только храпит. Габриель тихо одевается в кровати. Она прислушивается, она дрожит.

– Как вас зовут?

Никакого ответа. Дыхание чужака идет своими путями, недоступными для других. Габриель всю трясет, сердце бешено колотится.

– Как вас зовут?!

Дыхание его прерывается. Жирный язык щелкает и чавкает. И вот это уже не голос чужого человека. Это чеканный, насмешливо уличающий голос, лепечущий в полусне что-то непонятное.

Габриель пулей выскакивает из постели.

– Как вас зовут?!

Каркающий голос наконец отзывается:

– Август!

Одновременно с ужасным криком Габриели зажигается яркий свет.

Покойник поворачивается на ложе. Но это лишь наполовину постель. Огромные комья черной земли скатываются на простыню. Прогнившие деревянные доски лежат поперек кружевного одеяла, бурые листья покрывают подушку, проволочный скелет похоронного венка висит сбоку. Тщетно пытается мертвец высвободиться из тисков могилы, дергая руками и ногами, – только фрак рвется и развевается черными лоскутами. Покойник хрипит:

– Полиция! Воровка! Прелюбодейка! Она украла мой бумажник! Задержите воровку! Погодите же!..

В полном мраке мчится Габриель вниз по сотне извилистых лестниц высокой башни. Рев мертвеца ей вслед:

– Держите ее!

Функция тайной полиции – не обезвредить и арестовать подозреваемого, а, по высочайшему распоряжению, вести с ним рискованную и непредсказуемую игру. Тайная полиция не подсылает к обвиняемому служащих в форме или агентов в цивильном. Она довольствуется тем, что осуществляет свою власть особыми способами, и с непредумышленными намерениями иногда приближается к объекту, а чаще всего держится от него на почтительном расстоянии. Во всяком случае, Габриель и все остальные пользовались неограниченной свободой действий.

Так что непонятно, почему она с такой настойчивостью гонит жизнь из своей плоти. Вероятно, она лишь подражает своим товарищам по несчастью. Ведь рядом с ними бежит она размеренной рысцой, невидимая в ночи. Она не прочь познакомиться со своими приятелями. Но в скачке рысью темной ночью нет ничего приятного. Бегут в заброшенные рудники, тоннели и шахты метрополитена. Бегут лишь потому, что бег – единственная форма жизни, а затормозить и остановиться никому бы не удалось. Среди попутчиков – немало женственного. Это успокаивает Габриель. Она радуется свежему воздуху.