Текст книги "Гобелен"
Автор книги: Фиона Макинтош
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 31 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]
Глава 13
Дорога ни на миг не позволяла расслабиться. Дважды спотыкалась кобыла Уинифред, приученная к дамскому седлу, – под свежим снегом скрывался лед, а снег местами доходил глубиной до фута. Уинифред подсказывала: лошадка надежная и храбрая, будет скакать, пока угодно госпоже – или пока не остановится ее преданное сердце.
Как радовалась Джейн, что с раннего детства брала уроки верховой езды; спасибо за это маме. Но сейчас полагаться приходилось на навыки Уинифред. Правда, Джейн тоже случалось ездить в дамском седле, но ее опыта явно было недостаточно. Помнится, она готовилась к ежегодному балу; тренер учил ее держать позвоночник параллельно лошадиному крупу и не допускать перевеса собственного тела ни на правую, ни на левую стороны. Седло, хоть и непривычное для Джейн, оказалось поношенным и на удивление удобным, а воспоминания Уинифред быстро помогли найти оптимальное положение и установить баланс, а заодно и правильно расположить складки юбки.
Часа через два скачки в южном направлении Джейн перестала владеть мимикой. Лицо словно застыло под ледяным ветром, что без перерыва свистел в ушах. Джейн отпустила уздечку, надвинула на рот и нос шерстяной шарф, подоткнула его под воротник. Плащ Сары оказался гораздо плотнее и теплее, чем пунцовый, который она отдала взамен; Джейн мысленно благословляла Сару за удачную идею. И все равно утренний холод проникал сквозь меховую опушку перчаток, жалил щеки, которые никак нельзя было защитить от его жестокости.
Давным-давно Джейн перестала восхищаться пейзажем. А ведь всегда считала, что свежему снегу дано волшебное свойство – самую прозаическую местность, например, ее родной Уэльс, превращать в страну фей. Поля и холмы сверкали восхитительной белизной в тусклом свете занимавшегося дня. В другой реальности эта картина заворожила бы Джейн, но сейчас она только досадовала на снег и ждала от него подвоха. Достаточно ли быстро они едут? Не сгинут ли бесследно на этой опасной дороге? Не станет ли очередной снегопад непреодолимым препятствием? Не падут ли лошади? Не замерзнут ли они с Сесилией насмерть? Утихнет ли когда-нибудь этот надсадный ветер?
По всей видимости, Сесилию терзали те же страхи.
– Может быть, зря мы не поехали прямым путем, милая Уинифред? – спросила она, стараясь перекричать ветер.
Джейн обернулась.
– Бран советовал держаться подальше от Дамфриса и Карлайла. Там кишмя кишат королевские солдаты.
– А сколько до Ньюкасла?
Джейн чихнула и утерла нос платком, прихваченным из мужнина комода.
– Около ста миль.
– В отличие от тебя, дорогая Уинифред, я никогда не была сильна в арифметике, – призналась Сесилия.
– Если будем ехать с такой же скоростью, часов через двенадцать доберемся, – пояснила Джейн.
Повисла пауза, во время которой Джейн с ужасом вникала в смысл собственных слов.
– Тогда нужно прибавить скорости, Уини, – пролепетала Сесилия.
– Передохнем на первом же постоялом дворе, какой попадется после того, как минует самое теплое время дня, – распорядилась Джейн.
Она бросила на подругу Уинифред лукавый взгляд. К счастью для Джейн, глаза Сесилии сверкнули – она еще способна была понимать шутку. Сесилия улыбнулась сквозь шарф – теплого времени день не сулил вовсе.
Хвала Господу, ветер унялся. Ехали теперь в тишине, нарушаемой только храпом коней да кашлем и тяжким дыханием обеих женщин. Увы, отдых от ветра оказался недолгим, ибо Господь весьма изобретателен. Ветер сменился снегопадом. Пухлые снежинки замелькали в воздухе; поначалу редкие и мягкие, за час они превратились в колючий буран. Температура воздуха понизилась. Джейн едва различала дорогу – и то лишь благодаря прутьям живых изгородей, кое-где выглядывавшим из-под снега. Им встретился только один всадник; коснулся шляпы при виде дам и проехал мимо, не проронив ни слова; последнему обстоятельству Джейн очень порадовалась. Для разговоров было слишком холодно. Уж конечно, мороз сделал людей заложниками домов и каминов; мало кто покинул сегодня свое жилище, а кто покинул, того крайняя нужда заставила. Еще примерно через час они поравнялись с телегой, в которой ехало семейство с шестью маленькими детьми, закутанными в тряпье. Джейн и Сесилия рады были, что приближаются к городу – наверняка Ньюкаслу – не одни, а в компании приличных людей.
– Мой муж здесь работает, – сообщила мать семейства. По крайней мере, Джейн так послышалось – акцент был слишком сильным даже для ушей Уинифред.
Джейн кивнула.
– Наши – тоже, – сказала она, не придумав в ответ ничего лучшего.
– Какая у вас надобность? – спросила женщина в телеге и принялась расстегивать платье, чтобы покормить младенца грудью.
– Хочу в гувернантки наняться, – сказала Джейн, надеясь, что ответ пристойный и в меру расплывчатый. Действительно, если забыть про старый плащ, она вряд ли сойдет за жену фермера – и кобыла у нее чистокровная, и перчатки на меху.
Женщина кивнула и забыла про Джейн – дорога сделала поворот, вдали замелькал город Ротбери. Однако внимание путников отвлек тошнотворный запах, а затем и зловещий вид – виселица на перекрестке.
Дети захихикали, стали показывать пальцами на виселицу. Мать семейства и Сесилия отвернулись, а Джейн обнаружила, что не может отвести глаз от разлагающегося трупа. Воняло тухлыми яйцами и гнилым мясом; сочетание было такое, что Джейн потянуло на рвоту, и она плотнее закрыла нос шарфом.
– Хорошо, что у нас с собой мятные пастилки, – пробормотала Сесилия. – Наверняка это не последний висельник, что попадется на пути.
Джейн подстегнула кобылу, стремясь скорее миновать зловещее зрелище, еще более отвратительное от скопища ворон, успевших пролезть в клетку к трупу.
– Кто бы это мог быть?
Уинифред, конечно, знала ответ; Джейн поняла это, лишь когда слова сорвались с языка.
От жуткого смрада глаза у нее слезились. Сесилия, более привычная к таким зрелищам, пожала плечами.
– Наверняка это разбойник с большой дороги. Бедняжка Уинифред! Тебе всегда делается дурно, как увидишь подобное.
Джейн поглубже вдохнула ледяного воздуха, и тошнота чуть отпустила.
– Придется привыкать, – ответила она и пришпорила кобылу, чтобы висельник поскорее остался позади.
* * *
Эллен пряталась за спиной доктора Эванса, когда на пороге отделения интенсивной терапии возникли Максвеллы-старшие. Отец того и гляди взорвется, мать совсем поникла, бледная, губы в нитку.
У труженицы соцслужбы, которая привела Максвеллов, вид измученный. Вокруг Уилла толпятся врачи, каждым движет личная и профессиональная заинтересованность. Тут и диетолог, и специалист по респираторным заболеваниям, и терапевт, и фармаколог, и медсестры, которые обслуживают Уилла. Не хватает только регистратора да больничного священника; впрочем, отец Уайли может в любую секунду появиться, так его ситуация зацепила.
– Что, черт возьми, происходит, Эванс? Вы мне обещали…
– Мистер Максвелл, пожалуйста, успокойтесь, – начал доктор Эванс, раскрыв ладони в подтверждение своей честности.
– Успокоиться? – Максвелл дернул рукой, за которую цеплялась его жена. – А не пошли бы вы сами знаете куда, мистер Эванс?
Эллен переглянулась с коллегами – на всех лицах было неодобрение. Впрочем, от Максвелла ждали подобной реакции – не он первый позабыл о вежливости, когда его сын попал в беду.
– Джон, не надо, – проблеяла Диана Максвелл.
Роберт Эванс, краснолицый валлиец, телосложением напоминающий шкаф, даже бровью не повел. Эллен с удовольствием отметила, что полную невозмутимость сохраняют и остальные ее коллеги. Все они привыкли к эмоциональным срывам, которые особенно часты именно в отделении интенсивной терапии.
– Чего не надо? – рявкнул на жену Максвелл. – Не надо говорить этим британским эскулапам, этим рыбам заторможенным, что у них задницы загорятся, а они и знать не будут – без соответствующих инструкций?!
Эванс выжидал, пока Джон Максвелл закроет рот. Смысл слов ничего не значил; главное было добиться его замешательства. Как же – он, Максвелл, изощряется к красноречии, а реакции от окружающих никакой!
Максвелл начал второй заход.
– Ну, мистер Эванс, чего молчите-то?
В его тоне было столько сарказма, что Эллен подумала, не приклеить ли Максвеллу кличку – например, «Ковбой». Физиономия от ярости стала багровой. Неужели она, Эллен, всерьез рассматривала перспективу поехать в Америку с такими людьми, как Максвеллы? Правда, ее не звали дальше Балтимора, где Эллен должна была передать своего подопечного на руки местным медикам.
– Какого черта вы и сегодня отказываетесь отпустить моего сына? Мы уже и так торчим здесь двое лишних суток! – продолжал разоряться Максвелл.
– Миссис Максвелл, может, присядете? – предложила Эллен, указывая на стул рядом с кроватью Уилла, ибо Диана являла все признаки того, что вот-вот хлопнется в обморок.
– Постоит, небось не развалится! – рявкнул Джон Максвелл. О с каким удовольствием он бросился бы на доктора Эванса, будь у него хоть малейший повод! Но доктор Эванс такого повода ни за что не даст. – Я требую отпустить моего сына сегодня же. Он отправится с нами в Штаты, где для него еще есть надежда.
– У меня тоже, – будничным тоном заговорил Роберт Эванс, – имеются для вас обнадеживающие новости. Не хотелось бы вселять в вас ложную уверенность в слишком быстром развитии событий, однако я могу со всей определенностью сообщить, что ваш сын являет признаки выхода из комы.
Эллен отметила, что доктор Эванс очень тщательно подбирает слова и точно дозирует оптимизм.
Первой отреагировала Диана Максвелл – она разрыдалась, прижимая ладонь ко рту в безуспешной попытке скрыть свою слабость. Джон Максвелл выпучил глаза; Эллен ответила победным взглядом и наконец усадила Диану.
– Вы с самого начала не хотели отдавать нам Уилла, так ведь? – догадался Джон Максвелл.
Все врачи и медсестры знали: ярость – нормальная родительская реакция. Но только в первые несколько дней. Затем шок уступает место скорби и тоске. Но и эти эмоции постепенно проходят (как скоро – зависит от времени нахождения пострадавшего в отделении интенсивной терапии), и несчастные родители в большинстве своем заканчивают кротким смирением. Только, думала Эллен, едва ли Ковбою Максвеллу грозит впасть в кроткое смирение.
Эванс наживку не заглотил. Он продолжал говорить так, будто перед ним стоял человек, жаждущий услышать новую информацию, а не лопающийся от гнева.
– Позвольте объяснить подробнее, – произнес Эванс. И спокойным, твердым голосом, без медицинских терминов, начал перечислять признаки, свидетельницей которых Эллен стала двое суток назад и которые с тех пор были подтверждены серией анализов и результатами круглосуточных визуальных наблюдений вкупе с показаниями точнейших приборов. – О чем бишь я? Да, о ложной уверенности и быстром развитии событий, – продолжал Эванс. – Впрочем, рад сообщить, что мы зафиксировали целый ряд признаков того, что организм Уилла имеет некий настрой.
Максвелл чуть успокоился – это было заметно по положению тела, по жестам и мимике, – хотя агрессия еще не отпустила его.
– Предположим. Только не пойму, почему мы должны менять планы? Если Уиллу суждено очнуться, разве не лучше будет ему открыть глаза в Америке… на родине?
– Ваш ход мыслей вполне логичен, – осторожно продолжал Эванс. – Однако многолетняя врачебная практика подсказывает иное, а именно: начался очень важный период для организма Уилла. Ваш сын сейчас особенно уязвим. Попробую объяснить понятнее. Сознание Уилла как бы пробивается на поверхность. Изменить окружающую среду, в которой борется за жизнь организм вашего сына, означает бросить вызов всем позитивным изменениям.
– Да? А может, вы просто раскатали губу на какую-нибудь медицинскую сенсацию? Хотите прославиться через моего сына?
Любой другой на месте доктора Эванса уж точно явил бы признаки обиды. Но Эванс, если и оскорбился, ничем этого не выдал. Выражение его лица оставалось непроницаемым. Скорее, оборвать наглеца готовы были незаметные труженики от медицины; те, на кого ложится основной груз по уходу за больными и кому ни с какой стороны не светит прославиться. Вся команда интенсивной терапии испытывала праведный гнев на человека, не нашедшего для этих самоотверженных людей ни единого доброго слова. Что до Эллен, она с нетерпением ждала, когда же доктор Эванс предъявит Максвеллу свой главный козырь.
Эванс снова заговорил. Теперь в голосе были доброта и всепрощение. Впрочем, он явно прочел мысли Эллен, поскольку игра с козырной картой уже началась. Прежде Эллен слышала об этом событии из жизни Эванса лишь краем уха, а другие медсестры, с меньшим стажем, наверняка и вовсе были не в курсе.
– Мистер Максвелл, мне вполне понятно ваше отчаяние. Я сам потерял сына при трагических обстоятельствах. Все мои знания и умения оказались бессильны перед тяжелой болезнью, унесшей его. Ни до, ни после я не чувствовал себя таким беспомощным, как в те тяжелые часы, когда умирал мой Чарли. Но мне и в голову не приходило винить в чем бы то ни было врачей и медсестер, всеми силами старавшихся его спасти. Разумеется, убитому горем отцу всегда кажется, что врачи делают недостаточно, в то время как они выкладываются на все сто процентов.
Эллен заметила, что Максвелл от этих слов как бы сдулся и даже рот приоткрыл. Ковбой в шоке. Так ему и надо! Эванс продолжал:
– Пожалуй, американские врачи могут предложить вам некие методы. Лично я всегда обеими руками за слом стереотипов и барьеров. Но именно сейчас, когда организм Уилла дает понять, что выздоровление возможно, я прошу вас довериться моему опыту, который, кстати, исчисляется более чем двадцатью годами работы с пациентами, имеющими черепно-мозговые травмы. Изменить сейчас окружающую среду Уилла, транспортировать его в другое место, да еще в этакую даль, собрать новую команду врачей, не наблюдавших его с самого начала, – значит подвергнуть вашего сына неоправданному риску. Вот вам мое компетентное мнение.
Все воззрились на Джона Максвелла, который пыхтел как паровоз, Эллен же, кроме гнева Максвелла, видела еще кое-что. Ее любимый доктор продолжал уверенное наступление.
– Я вам больше скажу, мистер Максвелл. Сейчас производить с Уиллом какие бы то ни было действия, допускать любое вмешательство извне означает подвергать его смертельному риску. Мы должны оставить его организм в покое – пускай сам, постепенно, медленно, но верно ищет способ вынырнуть из комы на поверхность. Я уверен, именно этим он и занимается. Так не будем же ему мешать.
Диана Максвелл шумно вдохнула, Джон Максвелл был близок к инфаркту.
– Понимаю, такая информация способна шокировать. Но я уверен: ваш сын балансирует над пропастью. А кто лучше пациента знает, когда выныривать из комы? Никто! Одному Уиллу известно, когда его организм будет полностью готов к такому прыжку. Мы не применяли никакой стимуляции, кроме разговоров, которые наши замечательные медсестры вели с вашим сыном. Послушайте моего совета – оставьте Уилла в покое. Мы будем за ним наблюдать, мы не упустим момент, когда нынешняя фаза сменится новой.
– Вы намекаете, что везти сейчас Уилла в Штаты – значит убить его? – дрожащим голосом уточнила миссис Максвелл.
– Не то чтобы убить. Но, по-моему, риск реален и очень велик, – отвечал Эванс, глядя, впрочем, не на Диану, а на Джона Максвелла. – Разумеется, последнее слово за вами. Мы ждем вашего решения. Хотите забрать Уилла – мы его подготовим, даже вопреки здравому смыслу и врачебному опыту.
Эллен очень хотелось захлопать в ладоши – так мастерски и притом с безупречной вежливостью доктор Эванс перебросил бремя ответственности на плечи Максвелла-старшего. Если Ковбой и теперь проигнорирует доводы врача, Эллен собственную униформу за ужином скушает. Да, она мечтала посмотреть Америку – но не ценой же жизни Уилла! Она все эти дни ходила за ним, она к нему прикипела, а он никогда еще не казался таким красивым. Вот здорово будет, если лицо Эллен будет первым, что увидит Уилл, когда наконец откроет глаза; а вдруг это произойдет буквально на днях?! «Хватит, Эллен, не раскатывай губу раньше времени!»
– Сколько еще мой сын должен здесь пробыть? – выдавил Максвелл.
Эванс пожал плечами.
– Это ему решать. Как я уже говорил, два дня назад Уилл пошевелил пальцами. Вчера ночью Эллен и еще одна наша медсестра слышали, как он стонет, и видели, как он поджал пальцы ног. Мы считаем, это было сделано им намеренно. Показания аппарата, фиксирующего состояние его мозга, также изменились. Мы ни на минуту не прекращаем наблюдений. Однако необходимо набраться терпения. Сейчас очень ответственный период, все хрупко и неопределенно и обернуться может как угодно.
Максвелл кивнул.
– В таком случае, мистер Эванс, я подожду до Нового года, а потом все-таки заберу сына в Штаты. Даю вам срок до второго января.
«Три дня, – подумала Эллен. – Давай же, Уилл, очнись! Очнись ради всех нас!»
* * *
Клинику Максвеллы покидали под бой Биг-Бена – было одиннадцать утра. В это время мать Джейн выбежала из сада при фамильном особняке Грейнджеров, на границе Уэльса и Англии, в Уэлшпуле, чтобы взять телефонную трубку. В саду Кэтлин Грейнджер рвала кервель – единственную пахучую травку, что росла в это время года. Гости обыкновенно принимали кервель за петрушку – но лишь с виду. Сомнения рассеивал вкус растения и нежный анисовый аромат, чем-то напоминающий аромат базилика. Кэтлин обожала приправлять кервелем яичницу. Сегодня она не позавтракала, поэтому проголодалась и хотела устроить себе питательный ланч. Не будь Кэтлин уверена, что звонит Джейн, она не метнулась бы в гостиную, не дала бы яичнице перестоять. Пусть бы телефон надрывался себе на здоровье.
Кэтлин схватила трубку и одновременно бросила взгляд на часы. Моментально высчитала, что в Австралии, в Элис-Спрингс, сейчас восемь тридцать вечера. Значит, Джейн звонит сообщить, что цель ее, столь же нелепая, сколь и благородная, достигнута – в особой книге на вершине скалы написано теперь имя ее жениха. Иными словами, можно расслабиться. Перед отъездом Джейн нашла фото дурацкой скалы, показала родителям. Им большого труда стоило не выбранить дочь, не рассмеяться в голос, не обменяться перепуганными взглядами – мол, девочка от горя в уме повредилась.
Нет, Кэтлин хорошо знала свою дочь. Джейн раздавлена горем, это правда, но такую же суровую уверенность она явила несколько лет назад, сообщив родителям, что намерена получить высшее образование не в Кардифе, не в Манчестере и даже не в Дареме, а в Лондоне. С таким же самообладанием она поставила родителей перед фактом: отправляюсь в путешествие, хочу посмотреть мир, понаблюдать жизнь, отсутствовать буду год. Путешествие, к слову, растянулось на два года.
Джейн всегда ставила перед собой цели, ею всегда двигала внутренняя собранность, которую так просто не отметешь. И путешествие в Центральную Австралию, без сомнения, принадлежало к категории замыслов, исполнению которых лучше не препятствовать. Это Кэтлин Грейнджер знала по опыту. Разумеется, как и всякая мать, Кэтлин ужасно волновалась за свою деточку – что она уезжает одна, измученная горем, подвергается многочисленным опасностям, которые сулит подобное путешествие. Наверняка сейчас Джейн звонит, чтобы сообщить дату возвращения. По крайней мере, об этом успела помолиться Кэтлин, прежде чем сняла трубку.
– Алло!
В трубке была привычная гулкая пустота. Кэтлин услышала эхо собственного голоса, и сердце ее подпрыгнуло от радости.
– Алло! Джейн? Это ты, дорогая?
– Это миссис Гранджер?
Неизвестный мужчина говорил с густым австралийским акцентом. Казалось, он пытается докричаться до Кэтлин со дна морского. Обычное дело – с Австралией всегда такая связь. Он и фамилию произнес неправильно, чем задел Кэтлин. Впрочем, ей было сейчас не до мелких обид.
Кэтлин нахмурилась.
– Да, это Кэтлин Грейнджер. Будьте любезны представиться.
Каждое слово сопровождалось эхом.
– Миссис Грейнджер, меня зовут Бэз.
Тут зазвонили в дверной звонок, и Кэтлин не расслышала, что еще сказал австралиец.
– Извините, в дверь звонят. Пожалуйста, оставайтесь на линии, мистер…
Кэтлин не стала дожидаться ответа. Кто бы ни трезвонил на пороге, почти полное совпадение обоих звонков по времени сильно ее напрягло. Похоже, что-то стряслось. Входная дверь особняка в георгианском стиле, где жили три поколения Грейнджеров, была застеклена; за дверью маячили двое.
Один из посетителей принялся стучать в дверь кулаком.
– Иду! – крикнула Кэтлин.
Раздражение на австралийца, исковеркавшего старинную фамилию, уступило место негодованию на местных вандалов, устроивших такой переполох. И надо же было мужу именно сегодня уехать в Кардиф, а Джульетте – залечь в очередную расслабляющую ванну! Конечно, у них есть помощница по хозяйству, Шелли, которая является почти каждый день, – только она отпущена на новогодние каникулы. Все приходится делать самой! Тут телефон, тут в дверь барабанят, а яичница уже, наверно, дошла до консистенции резины. В руке Кэтлин все еще теребила хрупкие головки кервеля.
Она распахнула дверь, и перед ней предстали двое полицейских, в том числе женщина. Личико у нее было на редкость хорошенькое, его обрамляли белокурые волосы, завязанные в хвост, но полицейская форма лишь подчеркивала колени с наплывами жира да толстые лодыжки, а еще акцентировала внимание на безобразных, зато практичных башмаках. Женщина заговорила первой.
– Вы – миссис Грейнджер? – спросила она, безупречно произнеся старинную фамилию. Кэтлин отметила отсутствие валлийского акцента. Может, она ирландка?
– Да… у меня там телефон, – промямлила Кэтлин, махнув себе за плечо, на серо-зеленый аппарат, установленный на столе. В спальне у нее серо-голубой телефон, в гостиной – бежевый. Обязательно надо установить еще один в кухне, мрачно подумала Кэтлин, чтобы не бежать из сада прямо в гостиную. Внезапно она горько пожалела, что решила ответить на звонок. Да и к двери не следовало подходить. Женщина в полицейской форме что-то говорила, Кэтлин не вникала.
– Вам лучше попросить вашего собеседника перезвонить в другое время, – заметила женщина. Кэтлин знала, что оба полицейских представились; она сама виновата, что не дала себе труда запомнить имена, она спряталась в мыслях об испорченной яичнице и спаренных телефонах.
– Кажется, это из Австралии звонят, – пролепетала Кэтлин. – Моя дочь… она сейчас там…
Кошмарный миг между двумя ударами сердца растянулся, завис в пространстве, и Кэтлин Грейнджер, застигнутая врасплох между звонком и посетителями, внезапно поняла: и австралиец Бэз, и двое в полицейской форме вошли с ней в контакт по поводу Джейн. Что-то случилось – иначе Джейн позвонила бы сама.
– Кэтлин, – мягко заговорила женщина в форме, – может, впустите нас?
– Нет. Нет! – вскрикнула Кэтлин. Стебли кервеля выпали из ладони, рассыпались по светлому плиточному полу прихожей, чтобы через секунду раскрошиться под тяжелыми ботинками обоих полицейских, бросившихся поддержать Кэтлин.
В кухне догорала яичница. По прихожей распространился свежий анисовый аромат. Кэтлин Грейнджер лишилась чувств.
* * *
Уинифред и Сесилия провели в «Трех полумесяцах» благословенную бессобытийную ночь. Хозяин постоялого двора был уверен, что они – гувернантки, направляются в Ньюкасл.
Утро наступило не такое угрюмое, как накануне. Снегопада не было и ночью, однако городок Ротбери надежно укутало пышное белое покрывало, а под конскими копытами хрустел ледяной настил, когда Уинифред и Сесилия скакали на юго-восток, в сторону Ньюкасла. На постоялом дворе пришлось выпить по кружке сыворотки; у Джейн крутило живот, подступала тошнота.
– Теперь мне не до пирога с индюшатиной, – констатировала Джейн.
Уинифред сразу пустила свою кобылку быстрой рысью, задала ритм. Померзнув всего четыре часа, женщины въехали в Ньюкасл. По дороге им попались еще двое висельников, таких же, как на подступах к Ротбери. Поравнявшись с третьим трупом, Джейн собрала волю в кулак, задержала дыхание, закрыла рот платком и отвела глаза.
Ньюкасл являл признаки процветания за счет добычи угля, а также признаки преданности Короне. Повсюду были расклеены листовки, сулящие награду всякому, кто сообщит о местонахождении «смутьянов». Медленно продвигались Уинифред и Сесилия по широким улицам, меж солидных строений из кирпича и камня. Снег смело ветром, грязца быстро превращалась в ледяные заплаты. Неброская одежда и низко надвинутые капюшоны (естественная мера в этакий холод) вполне защищали женщин от излишнего внимания. Они остановились лишь раз – спросить у трех служанок дорогу до постоялого двора.
Когда хозяин постоялого двора объявил, что все места в дилижансе выкуплены, сердца Уинифред и Сесилии оборвались.
– Сэр, мне необходимо быть в Лондоне. Я не могу ждать, – заговорила Джейн, полностью полагаясь на способности Уинифред улаживать дела и радуясь, что Уинифред полностью лишена шотландского акцента. В Сесилии, напротив, можно было без труда узнать валлийку, стоило ей раскрыть рот. И все же Уинифред оставила на подругу лошадей и поиски места в стойле. Потому что не собиралась продавать свою храбрую верную кобылку.
– Сочувствую, мисс Грейнджер, да только нынче все с севера бегут. Очень уж лютая выдалась зима.
Джейн ощутила приступ паники.
– Мне непременно надо в Лондон, – умоляла она. – Речь идет о жизни и смерти! – Слова вырвались у нее по слабости, она тотчас возненавидела себя за то, что излишне раскрылась вознице. И не ему одному – разговор слышал некий джентльмен, он стоял неподалеку, ждал чего-то, а когда Джейн возвысила голос, посмотрел на нее.
Она не обратила бы внимания на незнакомца, но их взгляды встретились, и Джейн со смущением увидела в его темных глазах сочувствие. А ведь она так не хотела вызывать интерес к своей особе.
– Мисс Грейнджер, теперь я чувствую себя в ответе за вас.
– Я вовсе не хотела вас утруждать, сэр, – тихо ответила Джейн.
– Кстати, следующий дилижанс отправится не раньше чем через три дня.
Джейн открыла было рот, собираясь возмутиться, но хозяин постоялого двора поднял руку – дескать, ни слова.
– Вы умеете ездить верхом, мисс Грейнджер?
– Разумеется, – сказала Джейн, очень надеясь, что возмущение не слышно в ее тоне. Сейчас ее мысли занимало правое бедро Уинифред, жестоко набитое о лошадиный круп.
– И лошади при вас?
– Мы с подругой прискакали из Ротбери. Лошади устали, им нужно отдохнуть хотя бы одну ночь.
Хозяин постоялого двора кивнул.
– Тогда дерзну посоветовать вам, мисс Грейнджер, скакать с вашей подругой в Йорк, где у вас будет больше шансов сесть в дилижанс, направляющийся на юг.
– В Йорк? – воскликнула Джейн. – Но ведь отсюда до Йорка несколько дней пути, сэр. – Теперь Джейн точно знала, что в голосе ее звенит страх перед путешествием.
– Верно, – с виноватым видом согласился хозяин постоялого двора.
– Сударыня, – послышался новый голос.
Джейн оглянулась и только теперь рассмотрела джентльмена, стоявшего поодаль. Поскольку ее взгляд был направлен на него, джентльмен снял треуголку, слегка поклонился и сделал пару шагов к Джейн. С виду чуть старше Уинифред, то есть лет сорока, и обезоруживающе привлекателен, причем не вписывается в общепринятые стандарты мужской красоты. Глаза при скудном освещении кажутся лакричными, лучатся теплом и смотрят всезнающе. Правильные некрупные черты лица подчинены этим испытующим глазам и высокому лбу. Волосы, слава богу, аккуратно зачесаны назад и заплетены в косицу, которая придает завершенности тонкому, умному лицу. Будь этот человек в парике с буклями, Джейн бы истерически расхохоталась, несмотря на тревогу. Впрочем, она видела: джентльмен не гонится за модой, если не считать уступки в виде плаща. Плащ он носит с восхитительной небрежностью, не украшает ни брыжами, ни побрякушками, в отличие от других мужчин.
– Прошу меня извинить, – мягким голосом произнес неизвестный. – Я случайно услышал, что вы в большом затруднении.
Джейн ждала, рассматривала украдкой его тесный, без отделки, камзол для верховой езды. Камзол был суконный, песочного оттенка. Другие мужчины предпочитали длинные парчовые камзолы и жилеты. Странным образом даже в этой простой одежде неизвестный джентльмен производил впечатление очень состоятельного человека.
– Простите мою прямоту, голос у вас совсем больной. Едва ли вам следует продолжать путь.
– Чепуха. Обычный насморк, – солгала Джейн.
Он отвел глаза, чтобы скрыть смущение.
– Пусть так. И все же разумнее дождаться следующего дили…
– Сэр, я очень ценю вашу заботу, но выбора нет. Я должна быть в Лондоне, и как можно скорее. – Джейн улыбнулась. Она рассчитывала толикой правды о себе стереть морщинки озабоченности с его чела. – Мне бы очень пригодились крылья, сэр.
Он не улыбнулся в ответ. Напротив – толика правды усугубила его беспокойство. Почему этот незнакомец так близко к сердцу принимает проблемы Джейн? Лучше бы задвинул свое безупречное тело и прекрасное лицо обратно в угол.
– Видите ли, сударыня, я сам направляюсь в Йорк, – заговорил незнакомец. – Причем выезжаю немедленно. Ибо тоже хочу добраться до Лондона в дилижансе.
– И что мне в этом за прок? – спросила Джейн, по-прежнему легкомысленным тоном.
Незнакомец кашлянул. Наверно, не привык иметь дело с такими прямолинейными женщинами. «Не забывай, Джейн, на дворе 1715 год, а вовсе не 1978-й!» Вот досада – проворонила начало фразы!
– …вероятнее всего, я доберусь до Йорка раньше, чем вы и ваша спутница, – говорил между тем кареглазый красавец, кивая на дверной проем, где ждала Сесилия. – Я не намерен останавливаться, даже для приема пищи, пока не обеспечу себе место в дилижансе. Я мог бы забронировать и два дополнительных места – для вас, сударыня, и для вашей подруги. Эй, хозяин, когда, вы говорите, отправляется дилижанс из Йорка?
– Лондонский дилижанс пойдет в пятницу, сэр.
– У вас четыре дня. При известной толике удачи я рассчитываю добраться за два дня, но, скорее всего, путь займет все три.
Джейн была в полной растерянности. Через секунду растерянность сменилась волнением.
– Даже не знаю. Это так великодушно с вашей стороны, сэр, – пролепетала она, не найдя других слов.
Незнакомец пожал плечами.
– Мне это не составит труда, сударыня.
Он снова слегка поклонился и выдавил скупую улыбку, которая покинула его лицо, едва мелькнув.
– Джулиус Саквилль, к вашим услугам.
– Ммм… мисс Грейнджер, – почти не задумываясь, солгала Джейн, а легкую заминку заполнила улыбкой. Незачем выдавать себя с головой первому встречному. – Я вам очень признательна за помощь. Мы с моей спутницей постараемся не опоздать. Сделаем все, что от нас зависит.
Джейн буквально таяла под его пристальным взглядом. Гадала, понял ли Саквилль, что она лжет, и не только насчет имени. Взгляд Саквилля создавал иллюзию отсутствия посторонних людей, проникал на дно души Уинифред и, казалось, видел душу самой Джейн, временно поселившуюся в чужом теле. Джейн поймала себя на том, что задерживает дыхание своей «хозяйки», умышленно лишает ее возможности сказать что-нибудь еще – что-нибудь, способное раскрыть правду.
