355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Филипп Поццо ди Борго » Второе дыхание (ЛП) » Текст книги (страница 3)
Второе дыхание (ЛП)
  • Текст добавлен: 21 октября 2016, 21:33

Текст книги "Второе дыхание (ЛП)"


Автор книги: Филипп Поццо ди Борго



сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 10 страниц)

Нас начали исследовать со всех сторон. Они отправили меня в специальную лабораторию для проверки спермы. Я нерешительно топтался на месте, пока медсестра не вручила мне пустую банку и не указала на дверь. Я вошел, думая, что увижу врача. Вместо этого я оказался в туалете, полном порнографических журналов. После целой вечности позора я отдал контейнер обратно, дело было сделано.

Лабораторные тесты оказались удовлетворительными.

Мы с блеском прошли испытания в Институте политических исследований и решили сдавать экзамены в Национальную школу администрации.

Беатрис было двадцать пять. Она снова забеременела в марте. Все шло хорошо. Прогнозы были положительными. Но потом у Беатрис нашли эмболию35. Она была решительно настроена со всем справиться. Плод, казалось, не пострадал. Она хотела родить этого ребенка любой ценой, даже собственного здоровья. Главный врач резко отстаивал ее против коллеги, который выступал за использование антикоагулянта, несмотря на риск возникновения пороков развития. Они спорили в коридоре во весь голос. Беа испытывала отвращение. Как два врача могли забыть, что в палате номер двадцать один лежит красивая, умная, любящая женщина, которая за пределами этой тюрьмы была ничуть не хуже их? Когда она, наконец, смогла встать, то увидела, что даже ростом была выше их.

Я проводил там все время. Комната всегда была полна цветов. Там были фрукты, книги, музыка и набитый холодильник.

Я прекратил готовиться к экзаменам в Национальную школу администрации, забыл о проблемах экономики, последних данных статистики, мировых событиях. Наша жизнь – наша настоящая жизнь, из плоти и крови – была там. Мы должны были встречать ее вместе лицом к лицу. Благодаря системе зачета оценок, я перевелся на кафедру истории. Я потчевал Беатрис событиями из жизни первых арабских мореплавателей и историей Индийского океана в XIII – XIV веках.

Удобная эта система, зачет оценок: мы знали все об Ибн Баттуте36, но не о порядке наследования французского престола. Я получил свою степень, но мы потеряли ребенка. После семимесячной беременности перенапряжение вытянуло все силы из нашего сына. Мы знали, что это должен был быть мальчик; он уже давал знать о себе. А потом он перестал двигаться.

Следующий месяц был кошмаром. Плод не уменьшился настолько, чтобы можно было стимулировать процесс «естественных родов». Доктора прописали длительные прогулки. Я всегда ходил с ней. Она была измучена, потрясена. Она ни с кем не разговаривала, все время носила темные очки и избегала людей. Ночью я часами массировал ей виски. Она плакала до изнеможения, а иногда отпускала себя и начинала исступленно кричать в бесплодном протесте.

Однажды вечером после ужина у нее начались схватки, и мы оказались в отделении скорой помощи. Беатрис объявила, что, хотя ребенок мертв, это не имеет абсолютно никакого значения: с ней должны обращаться так же, как с женщиной, которая после нескольких часов боли познает счастье.

Потом началось страдание. Ее лоно едва не разрывалось. Она посмотрела на меня. Я ответил ей ободряющим взглядом. Она не хотела, чтобы я видел. Она попросила простыню. Наши головы были рядом, но разделены. После того, как она издала крик, длившийся, казалось, целую вечность, ее тело расслабилось. Тупая пульсация боли в ее сердце смешалась с телесной болью. Ее запавшие глаза были полны слез.

Прежде чем мы смогли опомниться, в палату без приглашения ввалился неряшливый субъект и спросил: «Как звали покойного?» У Беа перехватило дыхание. Я накинулся на вторгшегося, вытолкал его в коридор. Он объяснил, что по закону, любой плод, старше семи месяцев, должен быть зарегистрирован, даже если оказался мертворожденным. Я покорно ответил на все его абсурдные вопросы, подписал все документы, пока он не остался удовлетворен. Я выплакался в одиночестве в коридоре, потом сделал мужественное лицо и вернулся к Беа. Я тихо говорил с ней, пытаясь успокоить ее и скрыть свое собственное горе. В конце концов, она заснула. Я остался возле нее, в продавленном кресле. Когда она начинала всхлипывать, я клал ладонь ей на лоб и нежно шептал на ухо.

Следующей ночью у нее снова случилась эмболия, и ей провели еще один сеанс интенсивной терапии. Я оставался с ней. У нее кружилась голова. Шум, свет, смутно различимые разговоры. Бессонная, беспокойная ночь, утро никак не наставало. Я все время держал ее за руку.

*

Мы отправились в Соединенные Штаты, чтобы начать новую жизнь. Нам порекомендовали хорошего акушера, который тщательно подготовил нас к нашей четвертой попытке. Он был ласков, его клиника была шикарна, мы были под впечатлением, что мы нашли особенное убежище, место, куда страдание не могло проникнуть. К удивлению акушера, беременность продлилась всего четыре месяца.

Под нервным напряжением от того, что нас оставил наш первый американский ребенок, я тихо беседовал с Беатрис, а в следующую минуту... пустота. Когда я пришел в себя, надо мной хлопотали медсестры. Даже у Беа сверкнули усталые глаза.

У Беатрис было два приступа легочной эмболии. Когда ее, наконец, выписали из больницы, она казалась собственной тенью, только глаза подавали признаки жизни. Мы поехали на Мартинику. Едва приземлившись, мы наняли яхту, погрузили припасы и подняли парус.

Беатрис лежит в шезлонге; смеется над тем, какой горячий идет дождь; вскрикивает от удовольствия, когда судно наклоняется слишком резко; часами плавает, когда мы останавливаемся посреди моря; танцует голышом в тот единственный раз, когда мы встретили другое судно – вот что я помню о Беатрис, эти моменты радостной уверенности в себе. Всего через несколько дней к ней вернулись здоровье и яркость, а ее глаза продолжали сиять.

Ученый американский доктор убедил нас, что он все поправил, и теперь нужно было просто начать заново. Мы поймали его на слове. Годом позже мы потеряли еще одного ребенка на сроке в семь месяцев.

Мы решили усыновить ребенка, раз ничего не получается. Мы начали процесс: письмо о намерениях, соглашение перед усыновлением, продвижение вперед и все стадии, которые могли привести к усыновлению... через пять лет. Мы написали, возможно, самое трогательное обращение, которое когда-либо получал Институт Семейного Благосостояния Боготы37. Мы отправились к доктору на осмотр. Он нашел отклонение в анализе крови Беатрис. Он срочно отправил его в госпиталь округа Кук для дальнейшего исследования. Его диагноз подтвердился. У болезни было непроизносимое название, которое я так и не смог запомнить, но она была общеизвестна как болезнь Вакеза, рак костного мозга. Обычно она случается у пожилых людей, как правило, мужчин. Насколько было известно главному врачу, во всех Соединенных Штатах было зафиксировано меньше сотни случаев этой болезни у таких молодых женщин, как Беатрис. Так что теперь они получили свою подопытную крысу. С этого момента врачи в разных больницах приветствовали ее с одинаковым неослабевающим интересом, одинаковыми комментариями о том, что это было смертельно для старых людей, но все равно удавалось продлить им жизнь примерно лет на десять. «Это уже что-то», – говорили они. Это был рак красных кровяных клеток. Гемоглобин повышался так быстро и интенсивно, что кровь сворачивалась. Самой частой причиной смерти становилась легочная или церебральная эмболия. Нужно было проводить химиотерапию, чтобы разрушать эритроциты.

Я был ошеломлен. Они сказали «рак».

Беа была очень истощена после своего последнего выкидыша.

Когда мне сказали, что у нее рак, я сбился с пути. Все погрузилось во тьму, тьму ночей, когда я пытался убежать от самого себя с женщинами, всеми женщинам, любыми женщинами.

Ангелок!

Посреди всего этого безумия и боли прозвучал телефонный звонок, уведомивший нас о том, что в Боготе нас ждет ребенок, маленькая девочка. Беатрис потеряла самообладание и разрыдалась прямо посреди битком набитого французского ресторана в Чикаго. Ей пришлось выйти и побыть одной, чтобы справиться с потрясением и собраться.

Я ничего не помню из этих недель, кроме позорной попытки сбежать. Потом настал день в Боготе, когда Беатрис положила мне на руки Летицию. Она была чудесным трехмесячным младенцем, взиравшим на меня широко открытыми глазами с удивлением и, может быть, волнением. Мое дыхание медленно подстроилось под ее; все трое, мы дышали синхронно. Беатрис выглядывала из-за моего плеча, разглядывая ребенка, и вот уже мы почти бежим оттуда. Это должно было случиться. Летиция была чудом. Беатрис снова начала находить удовольствие в наших занятиях любовью. Я заново открывал тепло ее израненного тела.

Меня назначили финансовым директором французского подразделения крупной американской фармацевтической компании. Мы возвращались домой, сперва с трепетом, потом с триумфом от обретения нашего долгожданного ребенка. Пять лет прошло с тех пор, как мы покинули Францию. Мы переехали в городской фамильный дом. Беатрис возвращалась к жизни; Летиция становилась все прекраснее и прекраснее. Я без устали работал со своим молодым начальником, Андре, который стал моим другом. Я получал вполовину меньше, чем в Америке, но работа была такой захватывающей! Андре всегда приносил подарки для Летиции, когда мы работали дома по выходным.

Беа было тридцать три. Она сияла.

Операция на сердце

Мы возвращались из Сен-Жерве-ле-Бен38. Беатрис устала и вытянулась на сиденье. Я услышал, как она ловит воздух, и оглянулся. Глаза у нее ввалились, ей было трудно дышать. Потом все прошло, и она заснула. На каждом изгибе дороги ее голова безвольно моталась из стороны в сторону.

Я доехал до Парижа без остановок. Когда мы приехали домой, я разбудил Беа. Ее глаза все еще оставались запавшими, она смотрела на меня пустым взглядом. Она с трудом поднялась по лестнице и упала в кровать. Ночь тянулась без конца. Я следил за ее беспокойным сном. На следующее утро мы решили проконсультироваться с ее кардиологом. Он диагностировал легочную эмболию и настоял на немедленной госпитализации.

Для нее было выделено место в отделении кардиологии. Главным врачом оказался племянник нашего доктора. Хоть какое-то везение. У нас не было времени вернуться домой, чтобы поцеловать Летицию. Госпиталь Сент-Антуан39... Там мы раньше не были.

Как всегда, мы пытались шутить. Каждый из нас играл свою роль. Не плачь, хотя бы явно. Поддерживай хорошие манеры. Мы поблагодарили медсестру. Она была очень милой. Все это было так нам знакомо.

Появился племянник нашего доктора и устроил Беатрис. Она была дважды пленницей – своего тела и больничных правил. Ее одели в форму, род смирительной рубашки, которую надевают без нижнего белья. Все было на месте: капельницы, замки на окнах для предотвращения суицидов, ни телефона, ни телевизора, ни ярких красок, ограниченное время посещений.

Мне с этим сталкиваться не пришлось. Медперсонал научился идти на компромисс с моим упрямством. Через некоторое время мое упорное присутствие уже ни у кого не вызывало вопросов. В первый вечер, когда мне нужно было уходить, я взял список вещей, которые разрешалось приносить, и уверил Беатрис в том, что расскажу обо всем ее и моим родителям и поцелую нашу маленькую двухлетнюю дочку.

Врачи сделали необходимые анализы и подтвердили тромбоэмболию легочной артерии. Они положили Беатрис в постоянно освещенную стеклянную комнату и подключили к кардиомонитору с красным мигающим огоньком и линией на экране, указывающей ее пульс. Еду и лекарства ей вводили внутривенно. Она лежала под неоновым светом, бледная и неподвижная, слезы катились по ее лицу.

Беатрис перенесла шесть приступов легочной эмболии и провела целый год в больнице. Я видел ее каждый день, но это были безрадостные посещения. Я не понимал ее одиночества и не знал, что сказать. Я приходил туда по утрам, около одиннадцати. Все было размыто у меня перед глазами, я сильно волновался. Она была счастлива видеть меня, хотя я ничего не говорил. К полудню я уже должен был выбраться, вырваться оттуда. Я шел вниз по улице Сент-Антуан.

Я нашел старомодное, традиционное местное бистро. Им владела супружеская пара. Жена, внушительных размеров женщина, стряпала, а муж, изможденный пристрастием к алкоголю, общался исключительно со своими локтями и плечами, как курица. Я всегда садился за один и тот же столик. Жена готовила для меня особую закуску и восхитительное блюдо дня. Жара нагоняла на меня дремоту. Мое сознание словно отключалось.

После обеда я возвращался к Беатрис под неоновые лампы. Я описывал улицы, закусочную с ее запахами и меню. Это стало нашим ежедневным ритуалом на весь год. Она плакала, когда ее сосуды лопались, и врачам приходилось бинтовать ей руки в пропитанные спиртом повязки. Хоть я и чувствовал себя разбитым, мое присутствие, казалось, доставляло ей удовольствие, она продолжала смотреть на меня. Иногда я оставался на ночь, чтобы успокоить ее. В единственный раз, когда она смогла встать после месяцев, проведенных в постели, она накрасилась, чтобы скрыть желтизну лица, насколько возможно, и заставила себя дойти до моей закусочной. Она вела себя, как девочка, была очень оживлена, надо всем смеялась. А когда мы уходили, ее вырвало прямо на тротуар.

Я непрерывно работал в офисе, всегда отрабатывая свои десять часов, часто оставался допоздна, даже в выходные.

Но она ожидала от меня большего, в частности, чтобы я разделял ее веру. Я упрямо отмалчивался на этот счет. Находиться рядом с ней – это было единственное, что сдерживало мои страдания. Лечащий врач, доктор Слама, считал необходимым поставить ей зажим на полую вену, который фильтровал бы ее кровь и не давал бы тромбам попадать в легкие. Взвесив риск смертельной эмболии против незначительной вероятности того, что операция будет иметь пагубные последствия, мы выбрали операцию.

Они обещали Беа, что операция на сердце оставит всего лишь маленький шрам. На самом деле она больше никогда не смогла купаться в бикини. Шрам начинался у нее посреди груди и по кругу сбегал вниз, заканчиваясь чуть выше правой ягодицы. Она будет носить этот огромный фиолетовый рубец всю свою жизнь. Я был единственным, кто знал ее тайну.

Когда Беатрис, наконец, вывезли из операционной, глаза ее были закрыты. Я взял ее за руку. Мы выиграли...

Столько лет страданий.

*

Когда Летиции было четыре, мы провели летние каникулы с кузенами на Корсике, на огромной яхте. Шесть химиотерапевтических таблеток в день, которые Беатрис необходимо было принимать, были единственным напоминанием о ее болезни.

Однажды она плыла брассом с нашей дочерью. Они обе смеялись и брызгались. Беа светилась от счастья. Когда она ударилась ногой о камень, то лишь слегка вскрикнула и забралась обратно в лодку, чтобы продезинфицировать ссадину. Эта рана так никогда и не заживет, побочный эффект, который врачи скрыли от нас.

Рак загустил кровь Беа, химиотерапия ее разбавила. Некроз кожи над ее правой щиколоткой образовал язву, а потом то же самое случилось над левой. Рак должен был быть нашей самой большой заботой, но на деле Беа больше всего расстраивали эти отвратительные язвы. В среднем она шесть месяцев в году проводила в больнице в Париже. Ее родители постоянно были на дежурстве; я старался подменять их, как только мог. У нее всегда находилась для меня улыбка. Я приносил ей видеозаписи от Летиции, всю нашу почту, на которую мы заставляли себя отвечать, и новости из внешнего мира.

Ее мать, сама врач, была возмущена разнообразными попытками докторов «лечить» язвы Беа. Они просто мясники какие-то.

Боль заставляла Беа плакать.

*

Эти образы возвращаются ко мне, желтые от никотина. Дым всех тех часов непрерывного курения, кажется, снова разъедает мои глаза. Помню, каким несчастным и беспомощным я себя чувствовал. Но теперь, когда Беатрис ушла и мое тело разрушается, я забыл свой гнев.

В итоге доктор Фиссингер положил конец мучениям Беа. Он прописал медицинский уход на дому и традиционный курс лечения, который включал ежедневное выскабливание ран скальпелем, пока язвы не начинали кровоточить, необходимый этап в процессе восстановления клеток. Я присутствовал в ее спальне при утренних и вечерних процедурах, но не мог смотреть на скальпели. Я наклонялся к ней и вытирал ее слезы.

Сколько раз она кусала меня до крови, пока ее резали на куски? А через несколько минут все забывалось. Она была дома, со своей семьей. Этот доктор вернул ее к жизни. Теперь мне нужно было защитить ее.

Ла Питанс

Моэ́т э Шандо предложили мне выгодную должность в Шампани. Мы переехали в Ла Питанс, красивый дом, задний фасад которого выходил на аббатство Отвильер, построенное бенедиктинцами в XVII веке. Оно располагалось в шикарном парке, спускавшемся в дымке к Марне. Лозе постоянно требовалась поддержка, и в ярком свете подпорки выглядели как сотни солнечных часов.

Я был членом одиннадцатого поколения семьи основателей. Представитель двенадцатого, младенец, которого мы назвали Робер-Жан, присоединился к нашей семье примерно в то время, когда мы переселились в Шампань. Когда мы отправились за ним в Боготу, Летиция поехала с нами. Она была глубоко потрясена бедностью детей ее возраста, которых она видела просящими подаяние на улицах, одетыми в лохмотья.

*

Мы провели одиннадцать лет в Ла Питанс. Беатрис была его королевой, Летиция – принцессой, а Робер-Жан вскоре стал его наследником.

Несмотря на болезнь Беатрис и мою постоянную занятость, это были счастливые годы для нас четверых. Времена года сменялись вокруг очага, фортепиано, сада, урожая вишни, обрезки сотен роз, приготовления джема из разных видов слив, абрикосов и груш, которые Летиция любила надкусывать, пока они еще висели на ветке.

Я был назначен управляющим директором винодельческого дома Поммери в Реймсе. Каждое утро я отвозил Летицию в школу по скользкой, ветреной и узкой дороге. Чем быстрее я ехал, тем шире она улыбалась. Мы играли в игру: не тормозить на поворотах до последнего момента, разгоняться свыше ста пятидесяти километров в час даже на самых коротких клочках прямой дороги, всегда обгонять тех, кто едет медленно. Она не позволяла мне подвозить ее прямо к школе в моей шикарной машине; я должен был высаживать ее на углу, чтобы она могла сама тактично подойти к своим друзьям. Иногда она приходила ко мне на работу, и я всем ее представлял. Она садилась напротив меня и «занималась кое-какой работой». Мы были неразлучны, что, думаю, было тяжело для Беатрис.

Наш последний праздник состоялся на тринадцатилетие нашей дочери. Я устроил шоу фейерверков, которое восхитило Летицию и ее друзей. Никто из подростков в ту ночь не сомкнул глаз. Их крики эхом отдавались в виноградниках.

Летиция к тому времени уже стала умелой пианисткой. Ей надо было сдать экзамен, и я хотел на нем присутствовать. Я должен был на нем присутствовать. Но я не смог. В этот важный день меня задержали дела по работе. А потом я сломал шею.

Часть III: Прыжок ангела

Сломанные крылья

Беатрис лечилась дома, довольная тем, что может вернуться в свой любимый Ла Питанс. Я вставал каждое утро в шесть тридцать на пробежку. Покинув дом, я бежал вдоль стены аббатства и сворачивал в первый проселок, который вел вверх на холм, мимо строя гримасничающих гаргулий. Я рассматривал их краем глаза, в то время как Радовски, наша такса, с лаем носился вокруг. Большой, ровный отрезок справа, рядом с церковью, затем еще один подъем, чтобы добраться до леса. К этому времени мои ноги уже болели. Тропинка спускалась обратно, влево и вниз, так что я немного набирал скорость. Радовски уже опережал меня метров на двести и ждал в конце аллеи. Мы выходили на межу, отделявшую виноградники от леса. Отсюда открывалась панорама Марны, вьющейся по долине, которая часто была затянута туманом. Я чувствовал себя так, как будто мы были на вершине мира.

Сначала я пробегал сто метров и сдавался. Но я бежал все дальше с каждым днем. Через месяц я мог пробежать всю петлю в три километра через лес и виноградники, ни разу не остановившись. Скоро мне уже стало недостаточно проделывать этот маршрут даже два раза подряд, так что однажды вместо того, чтобы повернуть назад, когда я достиг конца виноградника, я свернул направо в лес по неровной скользкой тропинке. Через несколько месяцев я мог пробежать и по ней, не останавливаясь. Я с легкостью проделывал путь в десять километров каждый день. Радовски теперь бежал за мной.

Потом у меня появился друг, который стал бегать со мной. Он был воистину неутомим и рассказывал анекдоты, в то время как я экономил силы. По выходным мы пробегали по двадцать пять километров, а скоро уже и по тридцать. Я чувствовал себя так, как будто родился заново. От горшка два вершка, мой семилетний сын легко трусил рядом со мной. Я и сейчас вижу, как он стартует, легконогий и жизнерадостный. Он унаследовал мое стремление пройти еще один лишний километр. Я бегал на всех континентах мира.

Через некоторое время я пробегал по пятьдесят километров каждые выходные. Беатрис лежала в постели, ее ноги были залиты кровью. По дороге домой я покупал свежий хлеб и приносил ей завтрак. Она приподнималась на подушках, и я целовал ее, обливаясь потом. Она была довольна: я был вовремя к первой ежедневной процедуре со скальпелем. Много лет назад она бежала передо мной на берегах озера Мичиган в Чикаго. Мне нравилось отставать, чтобы любоваться ею. То и дело я догонял ее и щипал за попку. Она вскрикивала и пользовалась этим как предлогом, чтобы остановиться.

Однажды мы провели февраль с друзьями на старой ферме в Шамони. Мой друг Тити представил нас своему сводному брату, закованному в гипс от шеи до пяток. Он со смехом поведал нам о несчастном случае, который приключился с ним при полете на параплане. У его друга запутались стропы, и он налетел на скалу. Сводный брат Тити бесстрашно отправился помогать ему, но в итоге врезался в гору. Его друг отделался несколькими ссадинами.

Его позабавила эта «неудача», совсем как авария, в которую он попал двумя месяцами ранее, когда летел на своем маленьком самолете с дочкой своего начальника. У самолета отвалился мотор, болт был плохо закручен. Брат умудрился посадить самолет на озеро Анси40, и они доплыли до берега. Его хладнокровие было единственной причиной, по которой они остались в живых. Милый, безрассудный парень. Он начал мое обучение парапланеризму, сбросив меня со скалы.

Мне потребовалось несколько лет и несколько курсов выживания, чтобы овладеть управлением парапланом, но со временем я научился входить в пике на высоте километра, стремительно обрушиваться вниз и снова овладевать ситуацией всего в метре над водой. Как я узнал на собственном опыте, летать над водой – менее опасное занятие. Скоро мои полеты стали длиннее. Я приземлялся, изможденный, через пять часов. Было необычайно волнующе обнаруживать восходящий поток по шелесту листьев и кругами входить в него, пока он не возносил тебя с душой, ушедшей в пятки, на три-четыре километра выше точки, откуда ты начинал. Я научился любить ястребов, которые были еще одним указателем местонахождения потоков горячего воздуха. Иногда они камнем бросались на меня, если я подлетал слишком близко к их гнездам. Однажды я пролетел над Монбланом41. Он лежал, ослепительный, у меня под ногами. Крупный орел маячил над моей головой.

Скоро я с ума сходил по полетам на параплане. Я отправлялся в горы с рюкзаком и останавливался везде, где чувствовал, что красота места зовет меня. Сперва я даже носил специальные шляпу и галстук, но бросил это, когда потерял слишком много шляп и изорвал слишком много галстуков, чтобы упоминать о них. Скоро у меня за спиной были сотни полетов.

Типичный полет начинался с того, что я бесцеремонно разворачивал параплан и изучал рельеф, пока остальные суетились вокруг. Я измерял промежутки между порывами теплого воздуха, приминавшими траву, прикидывал, когда придет следующий, и выгибался, чтобы расположить параплан прямо над ним. Так... отлично. Пока остальные любители прыгали в пустоту, раскачиваясь и кренясь, как корабль в бурном море, я просто немного притормаживал и набирал высоту в выбранном потоке, как взлетающий вертолет. Я вытягивался вперед, чтобы управлять парапланом, и издавал радостный возглас; я был орлом. Если правый кончик крыла, дрожа, поднимался вверх, я наклонял тело, перекрещивая левую ногу над правой, слегка вытянув левую руку вперед, а правую отведя назад. Я последовательно входил в центр потока, пока он не выбрасывал меня, обычно у основания облака. Я знал, что это не разрешалось, но все равно любил подниматься так высоко, как только мог. Никто не следовал за мной так высоко. Я выходил из облака и ловил новый теплый поток. Я вытягивал ноги и закидывал голову назад для достижения наилучшего аэродинамического качества, а потом закуривал сигарету. Иногда я даже скручивал ее. Я настраивал наушники моего плеера. Сколько раз я летел, распевая «Норму» Беллини во весь голос!

Я бесконечно парил в километрах над другими крыльями, над горами, а в одном памятном случае и над парой истребителей «Мираж». В другой раз мой путь с ошеломляющим шипящим звуком пересек планер. Иногда мне становилось страшно. Однажды я даже обнаружил, что лечу над Швейцарией без паспорта. Я грыз шоколадку и пил из трубочки, прикрепленной сбоку к моему шлему, и не хотел спускаться. И вот, в тот момент, когда я думал, что мне удалось ото всех оторваться, по радио назвали мое имя. Они обнаружили мое крыло с земли, находясь в нескольких километрах внизу. Время возвращаться. Я трижды оборачивал клеванты вокруг правой руки, зажимал их и перемещал вес в ту же сторону. Передняя кромка крыла начинала все быстрее и быстрее наклоняться и входить в спираль. Скоро она располагалась вертикально, а мое тело – горизонтально, вращаясь по спирали. Мы падали в дьявольском танце, крыло и я, один, два, три километра, под контролем, но с головокружительной скоростью. Потом, за пару сотен метров над местом приземления, я поднимал руку. Я вставал на подножке, собирал все стропы, кроме двух средних, садился обратно и складывал хлопающие края крыла так, что только середина оставалась надутой. Я снижался к точке приземления. В паре метров от земли я отпускал стропы и тянул тормоза; крыло снова наполнялось воздухом и опускало меня, как бабочку, садящуюся на цветок.

Небеса были моей стихией. Я был как ангел.

А потом однажды я врезался во что-то, что было то ли зеленой травой, то ли сущим адом.

Неудачное приземление

Я лежал на склоне горы, чувствуя всего лишь легкое онемение. Должно быть, я потерял сознание. Макс и Ив, мои друзья по полетам на параплане, приземлились рядом со мной. Макс, который был врачом, вырыл ямку возле моего лица, чтобы я мог дышать, и по рации сообщил на базу об аварии. Я не знаю, почему они не трогали меня. Я разговаривал с ними, мое дыхание было спокойным. Так почему же они продолжают спрашивать меня, могу ли я дышать? Стебли травы щекотали мой нос, я чихнул, потом начал смеяться. Макс с кем-то ругался по рации. Он требовал отправить за нами вертолет из Гренобля42, не из Шамбери43, хотя Шамбери был ближе. Ив со мной разговаривал, как с ребенком, и выглядел он очень потрясенным. Я, кажется, был не в состоянии двигаться.

Я провалился обратно в бессознательное состояние, а затем был разбужен страшным шумом. Это был вертолет, пытавшийся удержать стабильное положение при сильном ветре. Врач и пожарный выскочили, затем вертолет поднялся и завис у нас над головами. Я не чувствовал ничего. Они бережно переложили меня на спину на носилки. Я видел небо и вертолет надо мной. Они собирались забрать меня с собой, а мои друзья намеревались остаться. Я обратился к Иву, так как понял, что существует проблема. Я попросил его немедленно позвонить Беатрис и сказать ей, что ничего страшного не случилось, что я люблю ее, она всегда была для меня единственной, что она была светом моей жизни. «Позвони моим родителям скажи им, чтобы были добрыми к Беатрис, чтобы не позволяли ей пройти через все это одной». Они жаловались на мой парапланеризм в течение десяти лет, однажды они даже заявили, что не станут заботиться о моих детях, если со мной произойдет несчастный случай. Беатрис начала плакать. Я должен был сказать что-то, но они были правы. Я был в слезах, говоря с Ивом. Я хотел, чтобы он просил моих родителей заботиться о моей семье. Ив успокоил меня. Я дал ему номер телефона своего секретаря, чтобы она могла отменить мои встречи в тот вечер в Италии, на следующий день в Швейцарии и через день в Германии.

Вертолет опустил трос. Перед тем, как меня подняли, я извинился перед Ивом за испорченный день. Я покачивался в воздухе, поднимаемый на лебедке. Второй пилот наклонился, чтобы схватить меня, и затащил на борт. В салоне ничего не было слышно от грохота винта. На меня надели кислородную маску.

Мы приземлились на крышу больницы в Гренобле. Меня сразу умчали в анестезионную. Лица наклонились ко мне, и мы поговорили. Человек, должно быть, это был хирург, прервал наши любезности, говоря: «И еще, это срочно!» Это были последние слова, которые я слышал за долгое время.

Позже я узнал, какой трудной была эта операция. Беатрис и мои родители сумели добраться до больницы за несколько часов. Хирург, встретивший их, сказал: «Вероятность выкарабкаться у него всего двадцать процентов».

После операции мое тело отказывалось дышать. Врачи ввели меня в искусственную кому на целый месяц, так что аппарат искусственной вентиляции легких мог делать свою работу беспрепятственно, не будучи отвергнут моим телом.

Беатрис провела целый месяц около моей постели, разговаривая со мной, рассказывая мне истории, немало раздражая хирургов, которые думали, что это все – пустая трата времени. Беатрис не останавливалась ни на мгновение, пока не вытащила меня оттуда. Она позвонила Фреду Шендону, моему боссу, и Андре Гарсиа, моему бывшему боссу и другу. Они перевезли меня в больницу Питье-Сальпетриер в Париже. Там я оставался в течение более чем двух месяцев.

Я пребывал в коме несколько дней после прибытия, потом доктор Виар выбрал способ медицинского вмешательства. Оно включало резкую отмену всех лекарств, которые мне вводили, включая суточные капсулы Имована, которые удерживали меня в коме. Это был сильный шок. Целую неделю у меня была температура сорок градусов, от огромного количества лекарств пострадала печень, но постепенно я вернулся в состояние, близкое к сознательному. Я вернулся на землю под пристальным взглядом Беатрис. Я не помню, что она говорила, только выражение ее глаз.

В последующие недели я пребывал в свободном плавании по воображаемому миру. Беатрис возглавляла целую процессию родственников, которые все потом оказывались в овладевающем мной кошмаре. Мои видения были весьма реалистичны, они затягивали в свой сюжет всё подряд.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю