Текст книги "Река вечности (Часть 1)"

Автор книги: Филип Хосе Фармер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 12 страниц)

Посвящения

Моей жене, Бетти, чье понимание и смелость вдохновили меня на писательский труд.

Выражаю также благодарность Джону Блумквситу и Рэндаллу Гарретту за их бесценные советы и помощь в подготовке карты и рукописи.

Этот роман – законченное целое, хотя и является одновременно частью гораздо более крупного проекта, парамифа под рабочим названием «Я в долгу за самую плоть», состоящего из четырех книг: «Великий вопль», «Страна честности», «Река вечности» и «Колесная комета».

Любое сходство персонажей с кем бы то ни было не случайно, ибо эту книгу населяет все человечество и даже несколько пришельцев извне.

РЕКА ВЕЧНОСТИ

Мы не живем в естественном мире.

(Мишле)

Где человек увидит целиком

То, что частями видит на Земле.

(Касыда)

Он из тех, которым не надобно миллионов, а надобно мысль разрешить.

«Что есть ад?» Рассуждаю так: «Страдание о том, что нельзя уже более любить».

«Карамазов! – крикнул Коля, – неужели и взаправду… мы все встанем из мертвых и оживем и увидим опять друг друга, и всех, и Илюшечку?»

(«Братья Карамазовы»)

Вычитывайте в ней любые иносказания, придавайте ей самый глубокий смысл, выдумывайте сколько вашей душе угодно – и вы и все прочие. А я вижу здесь только один смысл, то есть описание игры в мяч, впрочем довольно туманное.

(«Гаргантюа и Пантагрюэль». Перевод Н. Любимова.)

Я хотел бы быть свободным, как ветер; и вот имя мое значится в долговых книгах всего мира. Я богат… но я в долгу за самую плоть моего языка, каким я сейчас выхваляюсь.

(«Моби Дик». Перевод И. Бернштейн)

Часть первая
Воды времени

Глава 1

Ты в долгу за самую плоть, – проговорила призрачная фигура в плаще.

Ричард Блэк застонал, попятившись от таинственной фигуры.

– Плати, – добавила та.

– А счет где? – вопросил Ричард Блэк. – Я хочу видеть подробный перечень.

– Подробный перечень? – загремел голос из-под темного капюшона. – Тебе он и вправду нужен? Тогда оглянись вокруг. И вглядись во тьму. Там ты найдешь свой счет. Там – и везде.

Длинная, белая и красивая, почти что женская рука выпросталась из-под плаща и залезла Блэку в грудь. Пальцы свободно прошли сквозь плоть, вцепились во что-то, оторвали и убрались. Кровь закапала с руки и предмета, который изящно держали белые пальцы – пальцы, каким-то странным образом оставшиеся чистыми.

– Твое сердце.

– Отдай мне его! – взмолился Блэк, сознавая при этом, что его мольба – самое странное из того, что приключилось с ним во сне.

Сама мысль о том, что он способен кого-то умолять, была для него ужасна. Этого просто не могло быть – и однако же было.

Устыдившись своей слабости, он бестрепетно шагнул вперед и воззрился во тьму под капюшоном. Сначала он различил лишь размытые и беспорядочные беловатые пятна. Но вглядевшись пристальнее, до боли в глазах, увидел, как пятнышки света и черные кляксы слились воедино и превратились в стеклянно блестящую ткань. Она завибрировала, покрылась складками, выпуклостями и впадинами – и образовала некое подобие лица.

Лицо было мужское и такое зловещее, какого Блэк отродясь не видал. А подобное признание чего-то да стоило, ибо за семьдесят один год жизни на Земле и двадцать на планете Реки Блэк исходил оба мира вдоль и поперек и навидался всяких лиц, в том числе отмеченных печатью абсолютного зла и деградации.

Но черты, обозначившиеся перед ним, не поражали скотскою злобой или отсутствием смысла. Зловещий вид им придавала какая-то особая резкость и сила – пробивающаяся сквозь человечье обличие животная мощь, скрытый напор звериной энергии, сдерживаемая исступленность бунтарства.

Черты поражали своею противоречивостью: лоб был высок и гладок – лоб мыслителя, в то время как выступающие скулы, впалые щеки, полные губы, крупный прямой нос, энергичные челюсти, тяжелый и круглый как кулак подбородок, а также мрачные, хотя и пронзительные, глаза принадлежали скорее человеку действия.

Соединенные вместе, они приводили на память падшего Люцифера и страждущего Прометея. Люцифера, жаждавшего весь свет объявить своим царством. Прометея, укравшего огонь не для себя, а для пигмейского рода человеческого.

Лицо дьявола и бога.

Лицо, забыть которое нельзя.

Его лицо.

– Я вижу, ты узнал меня, – сказала фигура в плаще. – Впрочем, это неважно. Я забираю твое сердце со всею прибылью, что прирастет в нем впредь.

– Отдай мне его! – взмолился Блэк.

– Отдам, но не прежде чем…

– Да?

– Не прежде чем… Прощай.

– Нет, не говори «прощай»! – вскричал Блэк. – Скажи, что ты хочешь за него?

Но узнать, каков будет выкуп, он так и не успел, поскольку проснулся. Филлис трясла его за плечо, приговаривая:

– Дик, Дик! Проснись. Тебе снится какой-то кошмар.

Лицо ее белело в лунном свете, струившемся через открытую дверь хижины. На мгновение Блэку почудилось, будто черты ее расплылись, превращаясь в какой-то странный, хотя и не лишенный привлекательности сплав лица Филлис с лицом под капюшоном. Но впечатление это, не более материальное, чем лунный свет, исчезло, и Блэк надолго забыл о нем.

Глава 2

Обычно переход от глубокого сна к бодрствованию давался Блэку быстро и без труда. Но нынче, на какой-то краткий миг, он запамятовал о том, что больше уже не живет на Земле – двадцать лет как не живет.

Или даже дольше.

Но насколько?

Он не знал. Он не знал даже, где находится.

Он лежал в своей хижине, стоявшей в долине на берегу Реки.

Кое-кто считал долину раем.

Другие говорили: нет, это чистилище.

А находились и такие, кто считал ее сущим адом.

Некоторые же презрительно заявляли: любому дураку, мол, понятно, что все человечество живет сейчас на планете земного типа, которая вращается вокруг подобной Солнцу звезды во вселенной, подчиняющейся абсолютно тем же физическим законам, что и вселенная землян.

Но, возражали те, кто верил, что этот мир – чистилище, либо ад, либо рай, как вы объясните тот факт, что вы однажды умерли и мы тоже, а теперь мы снова живы и молоды здесь, в долине Реки?

Впрочем, и на подобное возражение можно было найти ответ, притом ответ вполне научный. Выбор объяснения, будь то сверхъестественного или материалистического, оставался за вами.

– Дик, проснись, Бога ради! – послышался грудной и чуточку хрипловатый голос Филлис. – Тебе опять приснился великий вопль?

– Нет, на сей раз нет.

Блэк сел, обняв руками колени, и рассказал ей свой сон, не спуская с нее пристального взгляда. Филлис Макбейн была в земной жизни врачом-психологом, и сейчас она непременно попытается проанализировать его кошмар. Когда-то Блэк ни в грош не ставил женский ум, но со временем понял, что недооценивал прекрасную половину человечества, поскольку в его время у женщин просто не было возможности продемонстрировать свои интеллектуальные способности. Он высоко ценил острый ум Филлис, не раз убеждаясь в том, что многие вещи она понимает не хуже него, а кое-какие даже лучше. Конечно, она была гораздо образованнее Блэка. Наука в двадцатом столетии шагнула далеко вперед по сравнению с поздневикторианским периодом, а Блэк умер за несколько десятилетий до рождения Филлис.

– Значит, фигура сказала: «Ты в долгу за самую плоть»? – промолвила Филлис. И, помолчав немного, спросила: – Ты читал «Моби Дика», Ричард? Книгу американского писателя Германа Мелвилла? Он был твоим современником.

– Даже не слыхал о таком.

– Главный герой этой книги – капитан Ахав из Новой Англии, китобой, человек безумный, страстный и дикий, одержимый навязчивой жаждой убить белого кита. Кит, которого зовут Моби Дик, – фигура одновременно и реальная и символическая, а желание Ахава расправиться с ним имеет как физический, так и метафизический смысл. К тому же капитан горд – горд как дьявол.

Филлис замялась немного, но потом добавила:

– Горд, как ты, Дик. А это, – она рассмеялась нервным смешком, – кое-что да значит. Короче говоря, в одной из наиболее драматичных сцен книги одноногий капитан Ахав бранится, поскольку его тяготит зависимость от корабельного плотника, который мастерит ему новую конечность из слоновой кости. И он кричит – он никогда не говорит спокойно, он всегда кричит, или орет, или вопит: «О жизнь! Вот стою я, горд, как греческий бог, но я в долгу у этого болвана за кусок кости, на которой я стою. Будь проклята эта всечеловеческая взаимная задолженность, которая не желает отказаться от гроссбухов и счетов. Я хотел бы быть свободным, как ветер; и вот имя мое значится в долговых книгах всего мира. Я богат… но я в долгу за самую плоть моего языка, каким я сейчас выхваляюсь».[2]2
   Перевод И. Бернштейн.


[Закрыть]

– К чему ты клонишь? – спросил Блэк.

– О, да ты сердишься! – воскликнула Филлис. – Полно, не стоит. Я вовсе не намекаю, что ты еще один одержимый манией Ахав или что твое стремление достигнуть истоков Реки сравнимо с его безумной охотой за белым китом.

– Да неужели?

– Давай не будем спорить, Дик, особенно с утра пораньше. Ты же знаешь, я давно прекратила все попытки убедить тебя, что нам следует остаться в Телеме и закончить свою работу здесь. Куда ты, туда и я. Это дело решенное, и незачем о нем говорить.

Я просто хотела сказать, что от любого рожденного на свет человека остаются лишь кости, если не меньше, – остается лишь горсточка праха. И все же некто или нечто восстановило эти кости, и облекло их плотью, и поселило людей в долине. Зачем, и как, и кто это сделал – нам ничего не объяснили.

– Это для меня не новость.

– Двадцать лет назад, – продолжала Филлис, – по здешнему летоисчислению, все человечество, за исключением идиотов и детей младше пяти лет, пробудилось от смертного сна на берегах Реки. Это был день великого вопля, день, когда единый вопль исторгся из глоток миллиардов рассеянных по долине людей, – великий вопль, в котором смешалась масса эмоций, но ужас все-таки преобладал. Ибо никто из воскресших, как бы ни уверяли они в обратном на Земле, по-настоящему не верил, что восстанет из мертвых.

– Филлис! – перебил ее Ричард Блэк. – Я очень тебя люблю. Но иногда и сам не пойму за что. Хуже болтливого мужчины, который никак не может добраться до сути, может быть только болтливая женщина.

– Ладно, ладно. Суть, до которой я никак не могу добраться, состоит в том, что многие из нас, по-моему, страдают комплексом благодарности. Мы знаем, что в долгу за самую плоть, за свою вторую жизнь, но не знаем, кого нам благодарить. Желание узнать не дает нам покоя, терзает нас, и поэтому…

– И поэтому, – снова перебил ее Блэк, – я хочу заплатить, но не могу. И поэтому мне снятся кошмары, которые я не смог бы растолковать, не окажись по счастливой случайности со мною в хижине магистр психологии и…

– Дик! Ты, должно быть, и правда спятил!

– Вряд ли. Просто меня немного раздражает то, что я вечно у тебя в долгу. В конце концов, ты так долго учила меня уму-разуму…

– И теперь ты решил, будто вычерпал меня до донышка?! – внезапно вспылила она. – Будто мне нечему больше тебя научить?

Он не ответил. Филлис встала и начала одеваться: надела белый лифчик и трусики, светло-желтую блузку, ярко-зеленую юбку, ниспадавшую чуть ниже колен, и красное кимоно с золотыми драконами.

Блэк натянул трусы, влез в кимоно и вышел за порог хижины. Филлис подошла к нему, обняла за пояс и прильнула щекой к его груди. Ее темно-каштановая макушка едва доставала Блэку до подбородка. Невысокого росточка, Филлис была так хорошо сложена, что отнюдь не производила впечатление хрупкой куколки.

– Прости, что накричала на тебя, – проворковала она. – Не пойму, что со мной творится в последнее время. Наверное, сказывается постоянное напряжение. Эта вечная тревога из-за Мюреля, из-за парохода – удастся ли его построить вовремя?

– Все в порядке, Фил, – отозвался Блэк, рассеянно погладив ее по плечу.

Он напряженно глядел на восток, туда, где долина начинала изгиб, скрываясь вместе с Рекой из вида. Над горными вершинами сиял золотистый нимб зари, и воздух в низине, посеребренный луной, понемногу приобретал жемчужный оттенок. Вид этот был привычен Блэку, поскольку он почти всегда вставал до рассвета. Но сейчас его поразило то, чего он не замечал годами: тишина, царящая в долине. За исключением людей, здесь некому больше послать свой клич небесам. Немая тишина и безмолвие – только ветер завывает в горах. Ни собаки, ни петуха, ни воробьишки, ни мухи, жужжащей в окне. Безъязыкая планета.

Никакого тебе «буйства звуков и красок». Сплошь тишина и скудость форм – только люди, да мелкая рыбешка в водах Реки, да высокие сосны, да длинные стебли травы и бамбук. Вот и все, если не считать невидимых бактерий, разлагающих мертвую плоть. Но и бактерий здесь негусто, потому что долина не знает заразных болезней. Стерильное место – стерильное во всех отношениях.

Невольно помрачнев, Блэк окинул долину одним взглядом черных глаз.

– Хозяин и повелитель обозревает свои владения, – поддразнила его Филлис.

Он усмехнулся в ответ, где-то даже польщенный. В сущности, она была права. Все, что он видел на северном берегу, действительно принадлежало ему: холм, на вершине которого они стояли, два других холма пониже, равнина длиною в милю за ними, так называемый Город, Черный Замок, Базарная площадь, верфи и, наконец, «Речная комета» – почти уже готовое судно, громадная глыба на берегу, его гордость, его уникальный колесный пароход. Ему же принадлежали и многочисленные хижины, усеявшие холмы и равнину, застава за спиной, заграждавшая горный перевал, и рудник Падучей Звезды за перевалом – единственный, насколько Блэку было известно, источник металла на целой планете.

И люди, живущие на отрезке берега длиною в десять миль, до большой Речной излучины, – люди, называющие себя гражданами демократического Телема, фактически тоже были подданными Блэка.

Но все-таки демократического? Да, несомненно, насколько это возможно. Однако Блэк сознавал свою власть над людьми, как знал и о том, что его же собственный народ называет его за глаза королем Ричардом Первым.

Что ж, пускай. Не его вина, если обстоятельства заставляют сосредоточить власть в руках одного человека, даром что теоретически это недемократично. Но на весы положена судьба Телема, и Блэк не мог поступить иначе. Как только воцарится мир и покой, он сложит с себя чрезвычайные полномочия. А может, даже и раньше – как только будет готова «Речная комета».

И почему бы, собственно, ему не считать Телем своим владением? Оно принадлежит ему по праву. Он сражался и убивал, чтобы создать эту республику и не дать ей погибнуть. Он строил планы ее развития, он нашел руду в Год Кометы, и прорыл в горе туннель для добычи метеоритного железа, и построил Черный Замок, и написал хартию Телемской обители, и руководил сооружением «Речной кометы», и организовал республиканскую армию, и создал Розыскное Агентство, и…

– Дик! – откуда-то издалека позвал его голос Филлис. – Зарядку делать будешь?

– Пожалуй, – отозвался Блэк.

Скинув кимоно, он начал энергичные наклоны, касаясь руками земли. Триста наклонов, потом триста приседаний.

Филлис вернулась в хижину и занялась уборкой. Застелила кровать, стоявшую в углу однокомнатного строения. Рама кровати была сделана из бамбука, сетка сплетена из травяных стеблей, а на ней лежал тонкий матрас и одеяла, сотканные все из той же вездесущей травы. Филлис подмела грязный пол веником, связанным из гибких веточек, и закончила уборку гораздо раньше, чем Блэк – зарядку.

– Давай маленько ополоснемся! – предложил он, войдя в дверь, запыхавшийся и взмокший, массируя на ходу бицепсы, чтобы снять напряжение с мышц.

– У меня при одной мысли о ледяной родниковой воде мурашки по коже бегут, – поморщилась Филлис. – Может, отложим до полудня?

– Вздор! У нас не будет времени, сама знаешь. Не хочешь мыться в роднике – пойдем на Реку.

Он надел свои алые штаны, канареечно-желтое кимоно, застегнул сплетенный из стеблей пояс и сунул за него обнаженную саблю. Потом заткнул за пояс длинный обоюдоострый нож, перекинул через плечо небесно-голубую рубаху, взял в левую руку грааль, а в правой сжал свою длинную железную трость, без которой никогда не выходил и которая стала его отличительным знаком.

Бок о бок, размахивая белыми металлическими цилиндрами граалей, они начали спускаться по крутой тропинке к берегу.

Глава 3

– Дик, а ты испугался? – спросила Филлис.

– Чего? Кошмара?

– Нет, когда проснулся на берегу ровно двадцать лет назад – ты испугался? Вот был ты стариком, умирал – и вдруг мгновение спустя ты снова молод и находишься в каком-то странном, неземном месте. Тебе показалось, что все это сон? Или ты испугался, решив, что взаправду попал в ад и сейчас на тебя набросятся черти?

– Да, я испугался. И даже очень. Но если бы черти набросились на меня, я дал бы им сдачи. Я был настроен вести себя в аду точно так же, как на Земле. Так что им бы пришлось со мной повозиться.

– Охотно верю, – проговорила Филлис. – Ты бы расквасил нос самому Вельзевулу и завязал ему хвост узлом. Но я, Дик, – я ужасно перепугалась. Видишь ли, несмотря на то что меня воспитывали в кальвинистской вере, я, когда выросла, стала атеисткой. А затем агностиком. Я думала, что адский огонь – всего лишь жупел для устрашения людей, принуждающий их быть добродетельными. А добродетель, рожденная страхом, – вовсе никакая не добродетель. И это ясно любому, у кого в мозгах есть хоть одна извилина. Такое учение способно взрастить лишь ненависть, предрассудки и кровопролитие. И, кстати, воинствующий атеизм марксистов – плод все той же средневековой доктрины.

Мой собственный опыт и изучение религиозных вопросов привели меня к убеждению – я не стану углубляться в детали, как и почему я пришла к такому выводу, – что загробной жизни не существует.

Но, пробудившись после крушения самолета, в котором я безусловно должна была погибнуть, я обнаружила, что детские страхи въелись в меня до мозга костей и мне так и не удалось их изгнать. В первый час моей жизни на берегу я думала, что умру от разрыва сердца – так бешено оно колотилось. И я на полном серьезе ожидала, что демоны сейчас уволокут меня в какую-нибудь вечную камеру пыток.

Я глубоко раскаивалась в том, что не верила в женевского Яхве, в предопределение и прочую дребедень, что редко ходила в церковь, а когда ходила, то частенько смеялась над проповедниками или возмущалась лицемерием столпов церкви, и я раскаялась в своих изменах мужу и пожалела о тех словах, что сказала однажды отцу, когда мне было восемь лет.

Потом я наткнулась на человека, пребывавшего в аналогичном состоянии. Только он горевал о том, что забыл обычаи предков, и вкушал запрещенную пищу, и пренебрегал определенными церемониями. Неважно, какого вероисповедания он был. История его точь-в-точь походила на мою, хотя религии у нас были разные.

В общем, поговорив с ним и другими людьми, тоже охваченными паникой, я начала понимать, что сказки, которыми нас пугали в детстве, не могу быть правдой. Иначе мы не оказались бы тут все вместе.

А потом, когда я встретила других – охваченных негодованием и яростью, потрясающих кулаками, услышала их гневные вопли и скрежет зубовный, увидела, как они рвут на себе волосы оттого, что их смешали вместе с остальным человечеством – их, чистых и праведных! – я просто покатилась со смеху. Грех было не оценить такую шутку.

И с тех пор я приняла здешнюю жизнь и согласилась жить день за днем, наблюдая за тем, как текут воды времени.

– Но я, как тебе известно, Фил, не смирился и не собираюсь сидеть на берегу, глядя на воду. Я уверен, что эта планета искусственного происхождения, а значит, существа, ее сотворившие, как бы ни были они умны и сильны, где-нибудь да ошиблись. Хороший сыщик сумеет отыскать ключи, которые они непременно где-то обронили, и выследить их. В основе всей нашей здешней жизни заложена какая-то логика. И если мы ее вычислим, нам станет ясно, зачем нас тут поселили. В один прекрасный день мы поймем смысл существования долины, и граалей, и воскрешения. В один прекрасный день…

– Возможно. Но разве нам удалось понять смысл нашего существования на Земле? Нет. Почему же ты так уверен, что разгадаешь загадку здешнего бытия? Мы знаем только одно: что нас бесплатно перевезли с одной планеты на другую. А может, и не бесплатно. Откуда мы знаем – может статься, мы расплачиваемся за проезд каждую секунду? Возможно, платой являются наши страдания и вопросы без ответов? Возможно, некие непостижимые для нас существа питаются нашими муками, или радостями, или теми и другими вместе?

– Все возможно, – согласился Блэк.

И продекламировал:

 
Пусть мы, как птицы в клетке, взаперти сидим,
Плененные чужой и деспотичной волей,
Мы все ж «когда?» и «как?» и «для чего?» твердим -
«Зачем» и «почему?» А главное – «доколе»?
 

– Фицджеральд?.. Хайям? – попробовала угадать Филлис.

– Мое четверостишие, написанное за восемь лет до «Рубайята».

– Я читала твою биографию, но до поэзии так и не добралась. Слишком была занята другими делами.

– Когда будет время, – сказал Блэк, – я тебе почитаю. Великим поэтом я не был, но в каком-то смысле предшествовал Фицджеральду – интересно, где он теперь? – и некоторые считали, что моя поэзия не хуже. Однако никакого признанияи у публики мои стихи не получили. – В голосе его звучала еле уловимая горечь.

– Кстати о времени, – отозвалась Филлис. – Нам здесь не приходится заботиться о еде и крыше над головой, мы можем наслаждаться досугом, однако суетимся от зари до зари, занимаясь ненужными делами. Я прожила с тобой двенадцать лет и лишь сегодня впервые услышала твои стихи. Почему мы не относимся к жизни чуть проще?

– В долине бездельников и без нас полно. – Блэк пожал плечами. – Что до меня, я работаю, потому что хочу. А может, потому что должен. Я должен выяснить – если не «почему», то хотя бы «как».

– Да, понимаю. Я и сама любопытна. Но, – прибавила она не без грусти, – мне хотелось бы хоть чуточку насладиться здешней жизнью. В конце концов, день тут длится всего восемь часов, а за такой короткий срок мало что успеешь сделать. Ночами же при таком примитивном освещении работать невозможно.

– Когда победим Мюреля, немного отдохнем.

– Да, конечно. А потом отправимся в путь по Реке, и снова будет не продохнуть.

Она нагнула к себе его голову и чмокнула в загорелую щеку.

– Дик, ты хочешь знать, кто дергает за ниточки там, за сценой. Но ты даже меня как следует не знаешь.

– Если узнаю, то, возможно, потеряю к тебе интерес.

– Я постараюсь что-нибудь да утаить от тебя, – рассмеялась Филлис.

Блэк пристально посмотрел на нее. Она ответила ему невинным взором серо-голубых глаз.

Они молча достигли подножия холма и пересекли небольшую низину между двумя холмами пониже. Вышли на равнину в милю шириной и стали пробираться по лабиринту, образованному беспорядочно разбросанными хижинами, сооруженными из ветвей и глины и крытыми тростником. Из хижин то и дело выходили люди, все не старше двадцати пяти лет на вид, и здоровались с Блэком и его спутницей. Некоторые, несмотря на прохладу, были совсем обнажены, но тут никто не обращал внимания на наготу. У каждого телемита было за поясом оружие, а в руке – грааль.

– Будь здесь деньги, я дала бы тебе пенни за слово, – проговорила Филлис. – За одно-единственное словечко.

Блэк раздраженно покосился на нее: она прекрасно знала, как он не любит, когда ему мешают думать. Но все-таки, пересилив гнев, ответил:

– Ты слыхала барабаны прошлой ночью?

– Нет. Что сообщают?

– Галера Мюреля в полночь отчалила из столицы. Значит, здесь она может быть к завтрашнему полудню. Мой агент из РА спросил капитана, куда он направляется, но тот не ответил. Правда, на галере поднят флаг перемирия – чья-то белая рубаха, – поэтому я думаю, что «король» Мюрель предложит Телему войти в состав его королевства.

– Иначе? – спросила она.

– Иначе война.