Текст книги "Мятеж"

Автор книги: Филип Хосе Фармер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

13

Двигаясь со средней скоростью двести миль в час, поезд прибыл в Чикаго, штат Иллинойс, входящий в Северо-Американский Департамент. По Центральному стандартному времени было двенадцать часов тридцать минут пополудни. Пассажиры сошли и зарегистрировались в принадлежащем правительству отеле «Путешествие пилигрима». Затем они отправились на автобусную экскурсию по городу. Записанный на пленку голос сообщал экскурсантам, что Чикаго занимает сейчас площадь всего в двадцать квадратных миль, вытянувшись до мили вверх. Уровень воды в озере Мичиган поднялся на пятьдесят футов, и прибрежное шоссе находится теперь в пяти милях от первоначального места. Весь город обнесен защитной стеной высотой в семьдесят футов.

На экране в передней части автобуса показывали карту города, каким он был в древности, – необозримо простиравшаяся махина – и план современного Чикаго, составлявшего лишь незначительную часть старого города. Там, где когда-то на многие мили тянулись уродливые небольшие дома и многоквартирные строения, теперь простирались фермы и лесные заповедники, искусственные озера и специально оборудованные зоны отдыха.

Дункан и его компаньоны отправились спать рано, встали в одиннадцать тридцать, вошли в гостиничные цилиндры и покинули их только в следующий Вторник в десять минут пополуночи. Поспав еще, они поднялись в шесть утра, позавтракали и сели в другой экспресс, отправлявшийся в семь тридцать.

Спустя двенадцать часов, простояв предварительно три часа по непонятной причине на запасном пути, состав въехал в Амарилло, штат Западный Техас. Было семь часов тридцать минут вечера по Центральному стандартному времени или восемь тридцать по Горному стандартному времени.

– Надо было ехать на скоростном, – сказала Сник. – Я устала от этого путешествия.

– Что? – воскликнул Дункан. – Упустить такую возможность увидеть всю страну!

– Я бы не возражала, но я отсидела всю задницу.

– В любом деле есть свои неудобства, – философски заметил Дункан. Но в данном случае преимущества намного перевешивают. По крайней мере, я так считаю.

Они направились к входу на станцию, когда Сник остановилась, показывая в темноте на несколько мерцающих огней, будто плывущих в воздухе. В отраженном свете городских огней в небе смутно проступал длинный темный объект.

– Гораздо приятнее было бы лететь по воздуху.

– В неокаменелом состоянии лишь очень немногим разрешается путешествовать в самолетах, – сказал Дункан. – Если бы нас и допустили в самолет, то только в качестве груза. Между прочим, дирижабль движется еще медленнее поезда.

– Да, я знаю. Просто устала и хочу поскорее попасть в Лос-Анджелес.

В районе Амарилло было очень жарко и влажно. Повсюду виднелись бесконечные фермы или рощи густого леса. Сам город размещался под огромным куполом, воздух под ним был свежим и приятным. Одежда горожан пришлась Дункану по душе. Они придерживались западных традиций вестерна – и мужчины, и женщины выглядели в точности как в старые времена. Он сомневался однако, что истинным техасцам понравилось бы ярких цветов галифе у мужчин или короткие, усыпанные драгоценными камнями кожаные кофточки-накидки у женщин, которые больше открывали, чем прикрывали их прекрасные перси.

В следующий Вторник поезд пересек границу штата Лос-Анджелес. Первые четыре часа пришлось двигаться в темноте, однако экраны демонстрировали привлекательный, залитый ярким солнцем пейзаж. Из-за нескольких непредвиденных задержек в пути и даже часовой стоянки – так что пассажиры могли поразмять ноги у самого края Великого Каньона, на конечную станцию Пасадена прибыли в семь тридцать вечера. Троице путешественников пришлось провести целый час в очереди, дожидаясь из-за неисправности компьютера, пока им выдадут новые идентификационные карточки. Новые карточки были точно такие же, как и старые, зато теперь они содержали запись о присвоении их владельцам статуса граждан штата Лос-Анджелес, округ Нижняя Калифорния, Северо-Американский Департамент. После вручения идентификационных карточек пассажиров на автобусах отвезли в отель Департамента иммиграции, где ознакомили с порядком прохождения иммиграционных процедур. Затем у них было свободное время – вернуться следовало за полчаса до полуночи.

Дункан лег спать в девять часов, однако, несмотря на усталость, долго не мог заснуть. Комнатка, в которой их поселили с Кэбтэбом, оказалась совсем крохотной, и громогласный храп отставного священника, улегшегося на нижнюю лежанку, не давал возможности расслабиться. Сам не понимая почему, Дункан отказался от предложенной ему машины снов – видимо, чувствовал, что становится слишком зависимым от нее. Перед глазами его по-прежнему стоял экран, на котором, быстро сменяя одна другую, мелькали картинки с пейзажами путешествия. Он никак не мог отделаться от экзотических видов Аризоны и Нью-Мексико. По крайней мере четверть территории этих штатов покрывали гигантские панели солнечных батарей – энергия, добываемая с их помощью, позволяла освещать и обогревать двенадцать штатов. В промежутках между громадными блестящими конструкциями царили джунгли. Климат на Юго-Западе всегда был жарким, но дожди, господствовавшие здесь двенадцать тысяч облет назад, кажется, возвращались. Почва, в тех местах, где колоссальные батареи не затеняли поверхность, весело откликалась на ласковые солнечные лучи, давая жизнь пышной зелени и густому сплетению ветвей, – пейзажи, более свойственные долинам Центральной Америки.

Дождевые облака, благословившие столь буйную растительность на Юго-Западе, одновременно делали край менее солнечным, хотя чистого неба еще хватало для работы батарей.

Городок Феникс представлял собой скопление огромных куполов, соединенных между собой прозрачными переходами. В тех местах, где это было необходимо, солнечные лучи поляризовались. Горы, когда-то окружавшие городок, сравнялись, превратившись в едва заметные холмы. Образовавшиеся при этом отходы горной породы отвезли на двадцать миль в сторону, соорудив там новую возвышенность – гору Ремув.

В конце концов Дункан провалился в беспокойный сон, то и дело прерываемый разрозненными кошмарными видениями, которые носили не столько «личный», сколько, если можно так выразиться, «исторический» характер. Казалось – невозможное – они просочились из памяти его предков. И тем не менее, другого объяснения этому Дункан не нашел. Эти видения мог вызвать в сознании Дункана документальный фильм, который он смотрел в поезде, хотя и нечто другое могло быть их повивальной бабкой. Но чем бы ни были вызваны ночные видения – никому не ведомо, сколько тысяч отрывочных кусочков образов, впечатлений, ощущений формируют внезапно вспыхнувшее целое, – они оказались действительно причудливыми и на первый взгляд необъяснимыми. Отрывочные сны, словно подбрасываемые вверх мерцающими, пылающими телами, переходили из подсознания в сознание живой картиной.

Возможно, путешествие через континент нажало в сознании Дункана кнопку ПОВТОРНОГО ВОСПРОИЗВЕДЕНИЯ.

История была его ночным кошмаром, а ночной кошмар Дункана был историей.

Кто бы мог предсказать, что в начале двадцать первого столетия порох и ракетное топливо станут совершенно бесполезными с военной точки зрения? Или что во время Третьей Мировой Войны появятся средства, способные вывести из строя все двигатели внутреннего сгорания! Разве могло кому-нибудь прийти в голову, что на первом этапе этой войны основными видами оружия станут мечи, копья, луки, газовые пистолеты, лазеры и орудия, приводимые в действие паром? Или что самолеты не смогут использоваться для ведения боевых действий, а все летательные аппараты легче воздуха станут тоже слишком уязвимыми? А кто мог представить, что танки вынуждены будут работать на ядерном топливе или на угле?

Разве нашелся бы человек, осмелившийся предположить, что глава коммунистической партии Китая, Ванг Шен, усмотрит в неожиданной смене превалирующих средств транспорта и вооружений потенциальную выгоду для своей страны и решится объявить войну России? И что всего через двенадцать лет, используя армии покоренных им стран, Ванг Шен захватит весь мир и установит Всемирное Правительство? А что его сын, Син Цу, откроет Новую Эру, когда идеологии и капитализма и коммунизма будут отброшены, за исключением моментов, применимых к его превосходному новому режиму? И что еще до своей смерти на основе изобретения метода «стоунирования» он построит новое, совершенно уникальное в истории общество, получившее название «МИР СЕМИ ДНЕЙ».

Воздух, вода и почва были теперь чисты. Для восстановления кислорода и двуокиси углерода в атмосфере повсеместно высаживались гигантские леса, хотя на это понадобилась тысяча лет, и уровень мирового океана неуклонно поднимался. Лесные массивы в тропических районах, поднявшиеся под воздействием бурных ливней, сегодня занимали даже большую площадь, чем та, что была в начале девятнадцатого столетий.

Теперь не было голодных или тех, кто имел бы скверное жилье, а образование сделалось доступным каждому. Никто не оставался без лекарств и медицинской помощи, при необходимости любой мог воспользоваться одной из больниц, и все это – высшего уровня. Армия, военный флот и военно-воздушные силы вымирали, словно динозавры. Последняя война состоялась две тысячи облет тому назад. Убийства, ограбления, изнасилования и жестокое обращение с детьми, увы, все еще сохранялись, однако число подобных преступлений было самым малым за всю историю человечества.

За все эти достижения людям пришлось заплатить большую цену. Более всего пострадали те, кто вынужден был участвовать в Третьей Мировой Войне или стоял у истоков формирования общества Новой Эры. Но и среди тех, кто жил в современную эпоху и, казалось бы, должен с благодарностью наслаждаться ее благами, тоже хватало полагавших, что плата за достигнутый уровень жизни слишком значительна.

Ни одно из великих достижений Новой Эры не могло существовать вне системы семи дней с ее назойливой слежкой. По крайней мере, так считало правительство. Спутники, разнообразные датчики и полицейские, эвфемистически называемые органиками, беспрерывно следили за населением.

Но некоторые мужчины и женщины, как и Дункан, не считали систему семи дней приемлемой. Искусственно созданный, придуманный власть предержащими мир семи дней существовал уже так долго, что большинству граждан он казался естественным. Люди искренне верили, что такая система абсолютно необходима ради процветания общества в целом. Они считали, что непрерывная слежка за всеми не позволяет никому, если он совершил преступление, избежать наказания. Конечно, неусыпное наблюдение иногда раздражало и причиняло неудобства. И все же чувство безопасности, душевное спокойствие, по мнению многих, делало слежку терпимой. Если туман истины не дает преуспеть во лжи, разве это не правильный способ избавиться от обмана?

Правительственные чиновники до вступления в должность проходили проверку туманом; если поведение чиновника вызывало какие-то сомнения у начальства, он также рисковал оказаться в парах. А что, если тот, кто проводит подобную процедуру, извратит полученные результаты?

Образы взрывались из ночи, лица вытягивались из темноты, сплотившейся в основании всех мыслей Дункана, из слепой пустоты, порождающей полноту. Лица кружились, лица его дальних предков, мужчин и женщин, сражавшихся в великих битвах в Канаде и Соединенных Штатах Америки. Они извивались в жару, накале страха и храбрости сражения, и все успокоены бледной смертью. Некоторые из них – белые Северной Америки, другие – азиаты, африканцы, европейцы, жители Южной Америки. Дункан происходил от людей, проливавших свою кровь и за Ванг Шена и за Соединенные Штаты, предки его стремились убить друг друга.

Видения мелькали перед глазами.

Затем завершилась последняя из войн, положившая конец всем войнам. Оставшиеся в живых боролись теперь за собственное выживание, за право иметь детей и обеспечить им жизнь. Дети плакали, лица их, испуганные и осунувшиеся, руки простерты в мольбе о пище… С экрана на стене прозвучала сирена, разбудившая Дункана и оборвавшая кошмарный сон.

– О Господи! – простонал Кэбтэб с нижней койки. – Еще один день! Не успеет он кончиться – мы будем в Лос-Анджелесе. Что потом? Неужели то же самое?

Падре тоже терзали ночные кошмары.

14

Но Лос-Анджелес в это утро выглядел, словно приятный и в некотором роде эротический сон.

Дункан и его компаньоны прошли еще несколько въездных процедур, на этот раз в Департаменте иммиграции Лос-Анджелеса, а затем поднялись в лифте на верхний этаж. Он располагался вровень с вершиной горы Вильсон место былого расположения обсерватории. Теперь в большом особняке здесь проживал губернатор Лос-Анджелеса. Спутники наслаждались прекрасным видом Тихого океана, который наполнял огромный бассейн возле дома. Старый город покоился под толщей воды, большая его часть была погребена под толстым слоем грязи или давно смыта водой. Сейчас здесь строился третий город. Первый был уничтожен в огне Третьей Мировой Войны, а второй стал жертвой Великого Землетрясения, а затем сгорел.

Многоцветные башни в прозрачном воздухе сияли, заливаемые ярким солнцем, поднимаясь ввысь на глубоко погрузившихся в воду колоннах: строения соединялись между собой многоуровневыми мостами. В Голливудских Холмах прорубили просторный туннель, сквозь который в долину внизу проходил гигантский четырехъярусный мост. Пешеходы, велосипедисты и мотоциклисты, электроавтобусы и электромобили наполняли мосты жизнью.

На западе море и заполненный водой огромный бассейн освещались тысячами огней автоматических грузовых и пассажирских судов. На восток, сколько хватало глаз, простирались обнимаемые водой башни и пересекающиеся мосты, спускавшиеся к подножию холмов. За ними начинались высокие горы. К югу опоясанные водными просторами башни уходили в океан миль на пятнадцать. Холмы Болдуина исчезли с лица земли тысячу лет назад. Грунт и породу использовали для строительства защитных сооружений, которые удерживали воду океана вплоть до второго Великого Землетрясения. К северу позади Голливудских Холмов стояли только четыре башни.

– Красиво, – пробормотала Сник. – Кажется, здесь не так уж плохо. Мне понравится.

– Эта красота создана руками горожан, – сказал Дункан. – Опасные горожане, угрожающий город. Неважно, сколько фантазии проявили архитекторы и сколь чисты улицы. Некоторые местные жители действительно станут опасными, если узнают, кто мы.

– Вон то место, где мы будем жить, – Кэбтэб указывал в западном направлении. – Это Башни Комплекса Ла Брея. Мы будем на двадцатом этаже западного блока.

В стороне – на приличном расстоянии, так что она вряд ли могла разобрать их слова, – стояла женщина. Посмотрев на Дункана и его спутников, незнакомка направилась к ним. Ей было около тридцати сублет. Среднего роста, красивая, темнокожая, но светловолосая и с голубыми глазами, и волосы и глаза прежде, до депигментации, очевидно, были темными. Блузка и юбка небесно-голубого цвета; под ними – ничего, и желтые туфли на очень высоких каблуках. В руке женщина держала сумочку канареечного цвета с темными пятнами, формой напоминавшую леопарда. На лбу – татуировка: небольшая, закрученная направо, черная свастика отмечала принадлежность незнакомки к буддийской секте «Первородный Гаутама» [13]13
  Сиддхартха Гаутама (Будда) (563?-483? до н. э.) – древнеиндийский философ, основатель буддизма


[Закрыть].

Дункан смотрел на женщину, не сомневаясь, что она собирается заговорить с ними. Но женщина, не произнеся ни слова, прошла мимо, всунув на ходу в руку Дункана небольшой предмет. Он подавил в себе инстинктивное желание окликнуть удаляющуюся женщину, повернулся спиной к проходящим мимо людям и посмотрел на небольшую карточку, оказавшуюся в его руке.

ВСТРЕТИМСЯ В 9 ЧАСОВ ВЕЧЕРА В СПОРТЕРЕ. ПОТРИТЕ КАРТОЧКУ ОБО ЧТО-НИБУДЬ.

Дункан трижды перечитал написанное и затем, держа карточку на ладони, приложил ее к лицу и принялся водить взад-вперед по щеке. Слова исчезли. Он сунул чистую бумажку в карман и шепотом сообщил друзьям прочитанное.

– А где этот чертов Спортер? – спросил Кэбтэб.

Они подошли к будке справочного бюро на углу. Дункан задал машине вопрос, и на экране тотчас же высветился ответ.

– Это таверна неподалеку от западной границы города в западном блоке Комплекса Ла Бреа.

– Мы умеем читать, – заметила Сник.

– Господи, сохрани нас от надменности, – простонал Кэбтэб.

Пантея не обратила на него внимания.

– Ну что ж, прекрасная возможность завести знакомство. Пойдемте в комплекс и зарегистрируемся. Завтра мы будем заняты трудоустройством.

Справочное подсказало путешественникам, каким автобусом можно доехать и где следует пересесть. Они ехали по мостам, которые, возможно, и раскачивались на ветру, но не вызывали никаких опасений при проезде по ним. Мосты сбегали от здания к зданию, иногда терялись прямо в башнях, проходя сквозь них, иногда огибали строения. Уличное движение и красивые корабли, плывущие по воде далеко внизу, являли собой величественное зрелище, которое в другое время наверняка привлекло бы к себе внимание путешественников. Однако сейчас все их внимание сосредоточилось на странной записке.

Кэбтэб, сидевший на пустой скамье, позади Сник и Дункана, наклонился и, просунув голову между ними, прошептал:

– Полагаю, они засунут нас на работу куда-нибудь в туннель. Терпеть не могу работать в темноте.

– Не надо шуметь, – успокоил его Дункан. – Это опасно.

– Да черт с ним! – сказала Сник. Нахмурившись, она кусала губу. – Все так несправедливо! Я всегда стремилась быть хорошим органиком, делала все, что могла. Не хочу я быть беглым преступником!

– Это тоже очень вредные мысли, – заметил Дункан. – Лучше вам оставить их при себе. Я ничего не знаю о тех людях, с которыми нам предстоит работать. Уверен только, что они не обрадуются, если мы не проявим достаточно энтузиазма, может быть, даже фанатизма.

Если вы будете строить недовольные физиономии или полезете на рожон закончите свои похождения окаменелыми на дне океана. Там-то вас уж никто не найдет.

– Знаю. И все равно, это так несправедливо. Ненавижу несправедливость! Я просто…

Оставшуюся часть пути она молчала.

Дункан тоже не был красноречив, он шел, не обращая особого внимания на прекрасные виды, открывавшиеся с высоких мостов, размышляя о своих чувствах к Сник. Странно. Смуглая, пусть и привлекательная, миниатюрная женщина, проявляющая иногда резкий, непокорный характер, в общем-то, не в его вкусе. Однако он чувствовал влечение к ней. И что с Этим делать?

Он не мог понять, как она относится к нему. Может, он ей попросту безразличен. А не спросить ли ее прямо?

Нет. Это оттолкнет ее. Лучше подождать. Пусть ее чувства, коли он ей действительно симпатичен, окрепнут.

Но сам-то он совсем не ощущал в себе готовности проявлять необходимое терпение. Вот и сейчас ему хотелось наклониться к ней, обнять, поцеловать.

Он отвернулся, негромко вздохнув.

– Что? – чутко среагировал Кэбтэб.

– Ничего.

Автобус остановился на десятом уровне Башни Комплекса Ла Бреа. Все трое, держа в руках свои сумки, вышли. Присоединившись к потоку ярко разодетых людей, неспешно двигавшихся по эстакаде, огибающей здание, они добрались до просторного холла; внутри него располагалось великое множество небольших магазинчиков. В лифте они поднялись на свой этаж. Выйдя из кабины, троица направилась к движущемуся полотну, которое останавливалось в центре окружности. Подобных бегущих дорожек было здесь множество. Проехав около полумили, они продолжили свой путь – теперь уже по параллельной неподвижной дорожке. Дункан и его спутники оказались в очередной огромной комнате, часть ее была отведена для приема иммигрантов. Простояв некоторое время в очереди к столу иммиграционного чиновника, они в конце концов предстали перед нею. Ответив на заданные ею вопросы, иммигранты сели в автобус, который отвез всех троих в отведенные им квартиры. Дункану досталась довольно просторная – на внешней стороне здания – с прекрасным видом из окон. Семь цилиндров вдоль одной из стен, очевидно, предназначались для таких же, как он, иммигрантов. Стоунеры Субботы, Воскресенья и Понедельника были заняты, остальные ждали своих будущих обитателей. Вторник – день Дункана. Значит, нет еще троих иммигрантов – жителей Среды, Четверга и Пятницы. Идентификационные таблички на цилиндрах сообщали, что двое его будущих соседей родом из Уэльса, по одному из Индонезии и Албании. Дункан подумал о том, как мало ему известно об этих нациях, представлявших большинство иммигрантов и, судя по всему, преобладавших в западном суперблоке. Но лица этих людей были похожи на те, которые примелькались Дункану в Манхэттене и Нью-Джерси. Большинство жителей современной Земли – потомки китайцев и индийцев Азии. Говорили, что жители Конго теперь практически не отличаются от жителей Швеции. Наверняка сходство преувеличивалось, но истина была близка к реальности настолько, чтобы поверить в нее.

Глобальный плавильный котел заработал на всю мощь в пору Ванг Шена. Национализм и расизм были уничтожены, хотя, как полагали многие, ценою многообразия. Иммигранты, прибывающие в такие крупные города как Лос-Анджелес, были обычно неженатыми или бездетными; предполагалось, что в грядущих браках родятся дети, кровь которых будет еще более национально смешана, чем у родителей. Индекс смешения, который уже появился, выявлялся, исходя из языков, на которых говорило большинство прибывших. Валлийский, язык древних жителей Уэльса, давно исчез, люди говорили там на бенгали – языке, который через пару поколений тоже отомрет. Албанцы пользовались кантонским диалектом китайского. Обе эти национальные группы, как и все другие люди, при необходимости использовали также язык л_о_г_л_э_н_, искусственный язык мирового общения. И конечно, все изучали в школе английский. Великий покоритель народов Ванг Шен и его сын очень любили этот язык и восхищались им. А потому четверть населения мира считала его родным языком. Средства информации всего мира пользовались стандартным английским, хотя расхождение его вариантов, к сожалению, было столь велико, что люди, говорившие, например, на норвежском варианте английского, с трудом понимали английский индонезийцев.

РАЗНООБРАЗИЕ – В ЕДИНСТВЕ.

Этот правительственный лозунг очень часто можно было видеть на экранах, дети постоянно слышали его, начиная с детского сада. И все же с самого начала Новой Эры правительство постоянно сталкивалось с гораздо большим разнообразием, чем ему хотелось бы. С позиций государства такое разнообразие не всегда было желательным. Падре Коб Кэбтэб, у которого по любому поводу имелось свое особое мнение, сказал однажды: «Лозунг беглых преступников мог бы звучать так: ПОСРЕДСТВЕННОСТЬ СЛЕДУЕТ ЗА БЛАГОЧЕСТИЕМ. Тот, кто лезет на рожон, оскорбляет бюрократов. Пусть же тот, кто отрицает это, свалится в отхожее место».

Дункан вышел купить для себя одежду в ближайшем магазине. Вернулся он с двенадцатью комплектами верхней одежды. Он аккуратно сложил костюмы на полку в персональном шкафу. Затем Дункан пообедал в компании Сник и Кэбтэба в ближайшей столовой – огромном помещении на две тысячи человек. Зал был почти заполнен. Людей привлекала сюда не только вкусная еда, но возможность общения. Разглядывая за едой окружавших его людей, Дункан определил не менее десяти мужчин и женщин, которые, по его мнению, были органиками. Хотя одежда на них была самая обычная, однако несколько отстраненное, высокомерное и усталое выражение лиц выдавало в них полицейских. Плохие актеры, подумал он. И ему и Сник не хватало такого склада характеров, который восходит к самой сущности органика, его душе и плоти.

Говорят, кто был органиком, останется им навсегда. Неправда. Или просто Дункан обманывает себя? Нет. Взять хотя бы такой факт. Некоторые из тех личностей, которые раньше составляли его существо, были абсолютно лояльны к господствующему образу жизни, а другие, наоборот, бунтовали против него. В его сегодняшнем – и, он надеялся, последнем – воплощении Дункан был определенно против правительства.

В час дня он отправился в кабинет управляющего суперблоком Франциско Туппера Мина. Ждать пришлось никак не менее часа. Наконец, он был удостоен присутствия августейшей личности. Коренастый, невероятно мускулистый, с обритой наголо головой. Мин с извинениями поднялся ему навстречу. Он протянул Дункану свою огромную руку, и тот несколько секунд не мог сообразить, что ему предлагается рукопожатие.

Мин рассмеялся – голос у него оказался на редкость тонким и высоким и сказал:

– Обычаи у нас в Лос-Анджелесе отличаются от тех, к которым вы. Гражданин Бивольф, наверное, привыкли. Мы гордимся своей прогрессивностью, любим быть первооткрывателями. Но вместе с тем мы вернулись и к некоторым традициям древности. Разве стоит сегодня волноваться о том, что через рукопожатие можно заразиться какой-нибудь болезнью? И болезней-то подобных уже вовсе не осталось. Поклон и руки, сложенные в молитвенном жесте, – это слишком официально. Мы предпочитаем пожимать руки, ощущать человеческое тепло!

Дункан принял протянутую руку и ощутил очень сильное сдавливание. Если бы Мин захотел, он, очевидно, легко мог бы переломать ему кости. Но Мин был слишком хорошим политиком, чтобы позволить себе обидеть хотя бы одного потенциального избирателя.

Однако он тут же заметил, что голосовать пока иммигранту не придется. Ему надлежит ждать шесть субмесяцев, а потом пройти экзамен избирателя. Только после этого новым иммигрантам предоставляется право передать свой голос компьютеру.

– У меня всегда плотный график, но я придерживаюсь его. Садитесь. Желаете выпить? Нет? Понимаю, вы – тактичный человек. Догадываетесь, что я очень занят и не хотите зря отрывать меня от дел… да и у вас заботы… Благодарю за проницательность. В обычное время у меня найдется минутка, чтобы поближе с вами познакомиться. Я так и собираюсь сделать, как только развяжусь со срочными делами. Я хочу все знать о людях в моем блоке и не только из их досье. Люблю лично встречаться с людьми, а не ограничиваться данными на экране компьютера.

«Бычье дерьмо, – подумал Дункан. – Как же ты лично познакомишься с двумястами тысяч человек!»

– Такой приток иммигрантов, на носу выборы лидеров блоков, и грядет большой эксперимент. Через два дня предстоит голосование по важнейшим аспектам этого эксперимента. Я хотел сказать субдня. Это…

– Большой эксперимент? – переспросил Дункан.

Мин уставился на него так, словно не мог поверить в подобное невежество.

– Вы хотите сказать, что ничего не слышали?

Дункан кивнул.

– Об этом же говорят день и ночь по всем каналам.

– Я еще не смотрел новости, – сказал Дункан. – Что-то показывали на экранах в столовой, но там было так шумно, что я просто ничего не слышал. К тому же я совсем недавно приехал сюда.

– Эта новость уже много дней на всех каналах Вторника, – продолжал удивляться Мин. – Важнейший эксперимент. Если за него и в самом деле проголосуют, не сомневаюсь, он будет распространен и на другие дни.

– Что?

– Весь мир, все национальные правительства уже длительное время озабочены множеством жалоб на слишком назойливую слежку за людьми. По всему миру люди организуют группы протеста. А правительство – должно быть, это вам известно – очень чутко относится к гражданским правам.

Дункан заметил, что, произнося эти слова. Мин даже не улыбнулся.

– С другой стороны, Гражданин Бивольф, правительство должно постоянно заботиться о великом благе народа. Это его первейший принцип, его альфа и омега. Оно не верит, что ослабление наблюдения пойдет на пользу гражданам.

«Речь номер 10А, – отметил Дункан. – Не раз слышал на пленке».

– И все же, поскольку слежка вызывает столько возражений, хотя правительство и считает их необоснованными или попросту пустыми, оно решило провести эксперимент и посмотреть, что произойдет, если несколько сократить наблюдение. Это будет именно эксперимент, поэтому он не затронет весь мир. Для него отобрано несколько городов, и Лос-Анджелес – один из них.

– А почему был выбран именно Лос-Анджелес?

Мин широко улыбнулся, неистово жестикулируя.

– Конечно же потому, что наш город – один из самых прогрессивных в мире!

Дункан сомневался в правильности выбора. Ему казалось, что правительству скорее следовало остановиться на менее либеральных городах.

– Однако пока окончательно не решено, начнется ли этот опыт. Сегодня как раз день выборов и, если большинство голосующих выскажется против, ничего не будет.

– А! – воскликнул Дункан.

– Что вы хотите сказать?

– Ничего. Простое восклицание!

– Я не перестаю удивляться, что вы ничего не слышали.

– Откуда? – сказал Дункан. – Я приехал из Нью-Джерси. Вряд ли хоть один тамошний город попал в претенденты. Там вообще нет больших городов.

– Это не будет иметь значения. Эту новость передают по Вторникам по всей стране. Вы должны были видеть репортажи, когда ехали в поезде.

– Я говорил – не видел.

Мин перестал смеяться. Глаза его сузились, шарообразная голова вместе с массивной шеей подались вперед.

– Надеюсь, вы не игнорируете телевидение? Каждый гражданин должен быть информированным.

– Я все время смотрел в окно, – ответил Дункан. – Я впервые выехал за пределы Нью-Джерси. Раньше мне не приходилось бывать далее десяти миль от Нью-Арка.

Если бы Мин захотел проверить это, ему достаточно было ознакомиться с идентификационной карточкой Дункана. Наверняка он уже сделал это до того, как Дункан вошел в его кабинет.

– Добро пожаловать в большой мир, Бивольф. Можно я буду называть вас Энди? По фамилии слишком официально. Мне нравится ощущать себя приятелем каждого в моем блоке. Что-то вроде отца-наставника.

– Энди – звучит хорошо.

– Энди, поскольку вам, кажется, ничего не известно о выборах, предлагаю быстрее войти в курс дела. Вы пока не сможете голосовать за лидера блока, но ваше право высказать свое мнение о надзоре.

– Не сомневайтесь, я это сделаю, – сказал Дункан. – А сейчас у меня куча дел. Завтра я выхожу на работу.

– Давайте, – Мин снова протянул руку. – Желаю удачи, Энди. И будьте счастливы здесь. Если возникнут какие-то проблемы, мой экран всегда подключен для вас.